265. Подошли к концу декабрь, январь, февраль, но ни король ни королева не являлись в Париж, оставаясь по-прежнему в Труа, тогда как арманьяки беспеременно рыскали вокруг Парижа, грабя, мародерствуя, сжигая, убивая и насилуя женщин, девиц и монахинь. И на десять лье вокруг Парижа не осталось никого иначе как в добрых городах, [когда же они искали убежища в добрых городах], пытаясь захватить с собой свое добро, будь то съестное, или иные какие пожитки, их лишали последнего латники, принадлежавшие к той или иной стороне, равно бургундцы или арманьяки, ибо все они преследовали только лишь свои цели, в то время как большая часть [сказанных беженцев], равно женщин или мужчин, достигнув наконец добрых городов, оказывалась там с пустыми руками, в то время как на добрые города ложилось бремя по пропитанию приходивших из деревень, по каковой причине хлеб настолько поднялся в цене. Ибо в сказанное время за сетье отнюдь не лучшего зерна просили X франков, в то время как франк стоил XVI парижских солей, а за помол одного сетье муки приходилось платить VIII или же X парижских солей, не считая того, что мельники присваивали себе мошенническим образом[836].

266. Посему приказано было, дабы зерно взвешивали, прежде чем отдать его в руки мельнику, и то же самое делали с мукой, и за сетье, [по весу] равнявшееся VIII сетье приходилось платить IIII парижских соля.

267. Далее, в сказанное же время, из продажи [булочники] совершенно прекратили печь белый хлеб, а ежели и пекли, требовали за него по меньшей мере VIII парижских денье за буханку[837], по каковой причине бедный люд не мог себе позволить таковой приобретать, и большая часть бедняков питалась исключительно черным хлебом[838].

268. Далее, в сказанное же время, от начала и до конца Великого Поста[839], сохранялась сказанная дороговизна, ибо в продаже было не сыскать ни специй, ни инжира, ни винограда, ни миндаля[840] иначе как за V парижских солей, оливковое масло же стоило IIII парижских соля.

269. Далее, зеленая краска[841] обходилась так дорого, что за количество ее, необходимое для окрашивание одного она[842] полотна, просили XIV парижских солей, прочие же краски стоили не менее того.

270. Далее, в сказанное же время, в марте тысяча IIIIc и XX года истекло время перемирия, [каковое заключено было] с англичанами, у них же запросили нового перемирия, ожидая также решения герцога Бургундского [касательно этого вопроса][843], однако английский король не пожелал такового предоставить, ежели ему не будут уступлены замок Бомон, и Корбей и Пон-Сен-Максанс, и прочее в том же роде[844], ему же в том было отказано. И посему военные действия возобновились как и прежде, при том, что обе стороны желали едино подчинить своей власти Париж, [едино лишь] по причине богатства, каковое жаждали себе присвоить, помышляя только лишь о том, чтобы разграбить все что можно[845].

271. Далее, в сказанное же постное время, в Страстную Пятницу[846], каковая пришлась на V день апреля, арманьяки подступили к городу словно демоны, порвавшие свои путы, и рыскали вокруг Парижа убивая, мародерствуя и грабя. Они же в сказанный день подожгли крепость Шампиньи-сюр-Марн, в том же огне сгинули женщины, дети, мужчины, быки, коровы, овцы и прочий скот, овес, пшеница и прочее зерно, и ежели кто пытался вырваться, дабы спастись от огня, его пронзали копьями, и прежде чем он оказывался на земле, в нем бывало торчали уже III или IIII копья, или же лезвия топоров, таковую весьма жестокую расправу они предприняли в сказанный день, в то время как на следующий за ним, в канун Пасхи, в замке, именуемом Круасси[847] вершили равные или худшие злодеяния.

272. Далее, за неделю до того парижские и прочие купцы отправились в Шартр и прочие места, бывшие поблизости, желая добыть продовольствия для города Парижа, каковой в том весьма нуждался, но едва лишь им случилось покинуть город, арманьяки немедля узнали о том от своих приспешников, в каковых в Париже не было недостатка, и посему шли за ними до Галлардона[848] и в сказанном месте их взяли в осаду, и посему на Пасху за мясо[849] запрашивали столь высокую цену, что большинство парижан вынуждено было в сказанный день питаться исключительно салом[850], каковое они могли для себя раздобыть, при том что четверть доброго барана стоила не менее XXXII парижских солей, а за малый овечий хвост просили X парижских солей, за телячью голову или потроха равным образом, по XII солей, за коровью[851] — VI парижских солей, свинина стоила также дорого, а говядины в Париже в тот день вовсе было не сыскать. И как то доподлинно известно, мясники, обретавшиеся на Большой Бойне в Бове заявляли и клялись в том честью своей гильдии, что за много лет, бывших ранее, не случалось так, чтобы во всем Париже и его окрестностях забито было животных меньше, чем ранее то приходилось на одного мясника.

273. Далее, Пасху, каковая пришлась на сказанный год, иными словами, год тысяча IIIIc и XX король также встретил в Труа.

274. Далее, в сказанный же год фиалки — голубые и [желтые] появились уже в январе месяце, при том, что в прошлом году цветение их началось только в марте[852].

275. Далее, на Пасху тысяча IIIIc и XX года, каковая пришлась на VII день апреля, уже цвели розы, каковые за пятнадцать дней мая все успели завянуть, в начале же мая принялись торговать доброй вишней, а в конце мая хлеб уже вызрел, каковое событие в прошедшем году пришлось не ранее праздника Св. Иоанна[853], прочие же плоды созрели сходным образом, что обернулось великим благом для неимущих, ибо [за съестное] по-прежнему спрашивали весьма высокую цену, как о том сказано было ранее, в то время как одежда была и того дороже. Полотно [бывшее ранее] по XVI солей, ныне стоило IL парижских солей, за он[854] доброго холста просили XII солей, за бумазею[855] — XVI парижских солей, за саржу — XVI солей, за шоссы и башмаки еще дороже, чем раньше[856].

276. Далее, в сказанное же время арманьяки жестокостью своей превзошли все бывшее ранее, и убивали, грабили, насиловали, сжигали церкви вкупе с людьми, в них бывшими, беременными женщинами и детьми, коротко говоря, они творили все зло, каковое способна измыслить свирепость и жестокость, сходная более с делом рук дьявольских, нежели человеческих[857]. Посему же явилась нужда начать переговоры с королем английским, каковой был заклятым врагом Франции[858]; по причине же злодеяний, каковые вершили арманьяки[859], ему пришлось отдать в жены одну из французских принцесс, по имени Катерина[860]. Он же на VIII мая тысяча IIIIc и XX года провел ночь в аббатстве Сен-Дени, и на следующий за тем день въехал в город через ворота Сен-Мартен, его же сопровождало, как то сказано было ранее, не менее VII тысяч лучников и воинов в [одетых в полотно?][861], перед ним же несли шлем увенчанный золотой короной[862], дабы таковым образом удостоверить его сан, а также вышитое изображение амаранта[863], бывшее его личным знаком[864]. Он же остановился в тот день у Шарентонского моста, дабы назавтра выехать в Труа, на встречу с королем. Там же ему город преподнес ему в дар IIII телеги [груженые бочонками] с вином весьма доброго качества[865], он же сделал вид, будто сказанный дар в его глазах немногого стоил.

277. Далее, в сказанный день никого из парижан не выпускали из города[866].

278. Далее, оттуда он отправила в Труа[867], при том, что арманьяки не чинили ему в том препятствия, при том что похвалялись, будто разобьют его наголову, а сами же не осмелились показаться.

279. Далее, на Троицын день тысяча IIIIc и XX года, каковой пришелся на II день июня, сказанный король английский обвенчался в Труа с принцессой французской, а в следующий за тем понедельник, когда французские и английские рыцари, в согласии с обычаем, захотели устроить турнир, в ознаменование брачного торжества столь высокородного принца, король Англии во славу какового они желали устроить сказанный турнир, дабы сказанным образом доставить ему удовольствие, сказал, и это слышали все вокруг: «Я прошу монсеньора короля, с чьей дочерью я [ныне обвенчался], и всех слуг его, своим же слугам я приказываю, дабы завтрашним утром мы все были наготове отправиться в поход и подступить с осадой к городу Сансу, в каковом обретаются враги монсеньора короля. В сказанном же месте любой из нас, кто того пожелает, сможет в свое удовольствие преломить копье и сойтись в турнирном бою, и явить свою доблесть и отвагу, ибо нет в мире доблести выше чем вершить правосудие над злыми, и позволить бедному люду жить [без опаски]»[868]. Засим король дал ему в том свое соизволение, прочие же заверили его в своем на то согласии, и стало посему. Таковым же образом в праздник Св. Варнавы, на XI день сказанного июня месяца город был взят[869], оттуда же они выступили затем, дабы взять в осаду Монтеро-где-Йонна-низвергается-вниз[870].

280. Таковым же образом, в тысяча IIIIc XX году они подступили к Монтеро, в то время как бывшие внутри сдались ради спасения жизни, откупившись от них деньгами[871]. Среди прочих там же обретался сир Гитри[872], величайший в мире деспот и злодей, каковой затем вместе со всеми прочими отпущен был на волю, и вслед за тем в Гатинэ и прочих местах совершил столько зла, что превзошел в том сарацин.

281. Далее, оттуда король Английский и вместе с ним герцог Бургундский отправились к Мелёну и подступили к нему с осадой.

282. Далее, в сказанное же время, в середине августа, в разгар сезона уборки винограда, арманьяки продолжали рыскать [вокруг города] чаще чем то было ранее, по их же вине все товары, в особенности в Париже, выросли в цене, как то за пара башмаков ныне просили X парижских солей, за пару шосс далеко не лучшей работы — II франка или XL солей; и все прочее, что надобно человеку для поддержания жизни продавалось по таковым же ценам.

283. Далее, золотой экю[873], ранее стоивший XVIII парижских солей, ныне обходился в IIII франка, или даже более того, а [добрый] английский нобль[874] обходился ныне в VIII франков.

284. Далее, в сказанное же время в Париже ощущался таковой недостаток монеты[875], что беднякам не доставалось милостыни вовсе, или же доставалась в количестве весьма скромном, ибо в сказанное же время IIII старых парижских денье стоили выше чем I гро достоинством в XVI денье, каковой ныне был в обращении. Чеканившиеся же любры[876], достоинством в VIII денье, отличались весьма дурным качеством, так что их ранее отказывались принимать, в то время как вышеназванные гро пытались даже изъять из обращения по суду. Кроме того, тяжкое положение ухудшалось еще тем, что хлеб, ранее стоивший VIII денье отныне обходился в X[877], а тот, что ранее стоил XVI денье, теперь обходился в XX[878].

285. Далее, за ливр добрых свечей просили XX бланов, за одно яйцо — IIII денье, за ливр прессованного сыра — VIII бланов.

286. Далее, в самый день, на каковой пришелся праздник Св. Ремигия[879] объявлено было, что отныне хлеб за V бланов будет стоить II парижских соля, а хлеба за X денье — XII денье, за одно яйцо ныне следует платить VI денье, за бочковую сельдь — XII денье, за «пудреную» сельдь[880] — V бланов.

287. Далее, в названное же время года, вино вздорожало настолько, что один бочонок такового вина, сделанного из винограда, выращенного в окрестностях Парижа, обходился ныне в XXI или XXII франка, а порой и более; в сказанном же году молодое вино из винограда, собранного в августе, во многих случаях прокисало или же становилось жирным[881].

288. Далее, в сказанное же время арманьяки продолжали рыскать вокруг Парижа, приближаясь к самым воротам, и устраивали пожары, и хватали купцов у самого въезда в город, и никого не выпускали вон. И дозволено было думать, что среди бывших в то время у власти, часть обретались с ними в сговоре[882], ибо ни одному купцу не удавалось проникнуть в город или покинуть таковой, сохранив свой приезд или отъезд в достаточной тайне, дабы они загодя о том не узнали. Посему в Париже не осталось вовсе товара, в особенности же то касалось хлеба и дров, и посему за сетье доброй муки ныне просили XVI или даже XVII франков, а за связку поленьев из Марны весьма сомнительного качества — IIII франка, прочие же товары стоили не менее дорого, ибо королевское войско, стоявшее под Мелёном проводило время в полной праздности, единственно грабя и разоряя окрестности на XX лье вокруг.

289. Далее, оно оставалось в таковом положении в течение всего октября и вплоть до XVII ноября, на каковой день, в воскресенье, пришелся праздник Св. Германа, когда наши сеньоры вошли в Мелён, в то время как бывшие в городе сдались на милость [короля[883]], ввиду того, что умирали от голода, и съели собственных лошадей, каковые у них оставались.

290. Далее, в следующий за тем четверг в Париж доставлено было около V или VI сотен пленников из сказанного Мелёна, каковых поместили затем в различные тюрьмы[884].

291. Далее, взяв Мелён, наши французские сеньоры, как то [король французский], король английский, обе королевы[885], герцог Бургундский, рыжий герцог[886] и множество иных сеньоров, равно французских и прочих, оставались в Мелёне или же Корбее вплоть до первого декабря, дня Св. Элигия, каковой день пришелся на воскресенье. В сказанный же день они въехали в Париж с величайшей торжественностью, ибо вся широкая улица Сен-Дени, по каковой двигалось шествие, от вторых ворот[887] и вплоть до собора Нотр-Дам де Пари[888], и прочие улицы также были украшены коврами весьма роскошным образом, в то время как большая часть горожан, из тех, что обладали силой и властью, одеты были в красное[889]. На улице же Каланд[890], каковая проходит перед дворцом, представлена была весьма жалостная мистерия Страстей Господа Нашего, словно бы повторявшая посредством живых людей изображения, каковые можно видеть на хорах Нотр-Дам-де-Пари, подмостки же протянулись в длину на сотню шагов, от улицы Каланд, вплоть др стен Дворца[891], и не было ни одного человека, чье сердце не прониклось бы скорбью при виде сказанной мистерии. Также не случалось ранее ни одному принцу быть принятым со столь великим ликованием, ибо на каждой улице их встречали процессии клириков с пением Te Deum Laudamus и Benedictis qui venit[892], облаченных в стихари и плащи, каковые клирики [несли в руках священные реликвии], это же происходило между V и VI часами пополудни, и далее до скончания ночи, когда им пришло время разойтись по своим церквам. Они же принимали в том участие с великим ликованием и радостью сердечной[893], сказанную же радость весь народ разделял в полной мере, ибо каждый норовил протиснуться поближе к сказанным сеньорам, и принести им свои жалобы, при том что последние не выказывали ни малейшего недовольства; ввиду того, что в Париже царила тогда столь жестокая нищета, что большинство мелкого люда обречено было на голод, ибо одна хлебная коврига, стоившая ранее IIII парижских денье, ныне обходилась в IL, парижских денье, а сетье муки стоило XXIIII франка, а [сетье гороха или добрых бобов] — 20 франков.

292. Далее, на следующий за тем, II день сказанного месяца, в Париж торжественно въехала королева, каковую сопровождали королева английская, жена герцога Кларенса, брата короля английского, их же приветствовали с не меньшим ликованием, каковым ознаменовано было воскресенье, о чем сказано было ранее. Сказанные же королевы въехали в город через ворота Сент-Антуан, улицы же по всему направлению их следования украшены были столь же пышно, как о том сказано было ранее.

293. Далее, не прошло и VIII дней после их приезда, как пшеница и мука поднялись в цене[894] настолько, что за сетье муки, отмеренного парижской меркой, на Крытом рынке в сказанном же Париже запрашивали до XXX франков ходившими тогда монетами, а добрая мука стоила XXXII франка, прочее же зерно также обходилось весьма дорого, хлеба же было не найти дешевле чем за XXIIII парижских денье за ковригу, сказанный же хлеб состоял из одних отрубей[895], и не превышал по весу XX унций или около того, в самом лучшем случае. В названное же время бедный люд и бедные клирики испытывали жесточайшую нужду, ибо за мессу не удавалось выручить более II парижских солей[896], в то время как бедный люд вынужден был довольствоваться лишь капустой и репой, каковой суп[897] им приходилось есть без хлеба и соли.

294. Далее, в канун Рождества хлеб подорожал настолько, что коврига, стоившая ранее IIII денье, ныне обходилась в VIII, при том, что ее невозможно было приобрести даже за названную цену, ежели не отправиться в булочную затемно, и не раздать хозяевам и слугам по пинте или же по полупинте вина, в то время как вино в те времена продавалось по меньшей мере по XII денье за пинту, однако, те, кто мог себе это позволить, отдавали названную цену не торгуясь, ибо еще до VIII часов утра у дверей булочных начиналась столь великая давка, каковую трудно было себе вообразить, не увидев воочию[898]. Несчастные же создания, чьи мужья работали в поле день напролет[899], [а дети, бывшие в доме, умирали от голода, ежели им] не удавалось достать хлеба по причине дороговизны или же давки, по всему Парижу разражались жалобными криками, [воплями], и жалобными же сетованиями, в то время как малые дети кричали «Я умираю от голода!» Тогда же к кучам навоза[900] на улицах Парижа, в тысяча четыреста XX году, льнули по X, XX, а порой и по XXX мальчиков и девочек, каковы на них же погибали от голода и холода[901], и не было в городе человека столь жестокосердного, каковой не испытал бы великого сердечного сокрушения, слушая посреди ночи их вопли «Увы! Я умираю от голода!» в то время как бедные горожане были не в силах им помочь, ибо у них самих не было ни пшеницы, ни хлеба, ни единого полена, ни куска угля, в то время как тем же беднякам приходилось и днем и ночью нести часовую службу, и не было ни малейшей возможности помочь другому.

295. Далее, в сказанном же декабре месяце Кламеси был низложен с поста парижского прево, в то время как превотство Парижа принял рыцарь, имя которому было [монсеньор] Жан дю Месниль[902], это же случилось на XVII день декабря, в день Св. Лазаря.

296. Далее, на следующий за тем день Св. Стефана[903] купеческим прево был назначен некто по имени мэтр Юг ле Кок[904].

297. Далее, на следующий за тем день Св. Иоанна-Евангелиста, на XXII день декабря, епископом Парижским был объявлен некий мэтр Жан Куртекюис[905], магистр теологии, человек весьма достойного нрава.

298. Далее, в сказанный же день, принцесса французская по имени Катерина, каковую взял в жены король английский[906], препровождена была в Англию, проводы же эти представляли собой весьма жалостное зрелище, в особенности же горьким было прощание короля французского и его дочери.

299. Далее, король английский оставил за себя в должности капитана Парижа своего брата, герцога кларенсского, а с ним двоих графов, каковые не принесли городу ничего хорошего[907].

300. Далее, в сказанное же время пшеница обходилась столь дорого, что за одно сетье доброй пшеницы просили по XXXII франка и более того, за ковригу хлеба в XVI унций весом[908], состоявшую едва ли не из одной соломы — VIII бланов, касательно же бобов и гороха, следует сказать, что ни один бедняк не мог себе таковых позволить, ежели не получал их [в качестве милостыни].

301. Далее, за пинту вина, каковое обыкновенно принято было пить[909], просили по меньшей мере XVI парижских денье, в то время как подобное же вино в лучшие времена по стоимости не превышало II парижских денье.