241. Далее, на XX день января[756], сказанного тысяча IIIIc и XIX года[757], англичане вошли в Руан, каковой принудили к сдаче силой, а также по причине того, что в городе не осталось средств к пропитанию, при том, что [защитники города] сопротивлялись англичанам весьма долгое время, иными словами, около VI или VII месяцев[758].

242. Далее, вслед за тем они подступили к Парижу, желая таковым образом подчинить себе остаток Франции, им же никто не оказывал сопротивления, за исключением добрых городов[759], прилагавших к тому некие усилия, но несмотря на то их принуждали к покорности, ибо дворянское сословие целиком, или за весьма небольшим исключением, оставалось к тому безучастным ввиду ненависти, каковую питали друг к другу арманьяки и бургундцы. Посему все в Париже все необходимое для поддержания жизни неимоверно поднялось в цене, большие вельможи тем были застигнуты врасплох. В сказанном же тысяча IIIIc XIX году за сетье[760] зерна требовали IV или даже V франков, за дюжину малых хлебцов[761] — VIII парижских солей, за малый кусок мяса — VI бланов, за бараньи потроха — XII денье, [за] малую головку сыра — IIII парижских соля, за III яйца — III блана, за ливр соленого масла — IV парижских соля, за четверть мелких яблок[762] — XVI денье, груши — по IV денье за штуку, за сотню копченых селедок — III экю, за сотню бочковых селедок — IV франка, за пару мелких луковиц — I денье, за две головки чеснока — IV денье, за четыре головки репы — II денье, за бушель[763] доброго гороха — X или даже XI парижских солей, и столько же за бобы, цена дров была столь же высокой, как о том сказано ранее, за сотню орехов требовали XVI денье, за пинту[764] оливкового масла[765] — VI парижских солей, за ливр свиного жира[766] — XII бланов, за пинту — XVIII денье, за ливр прессованного сыра — III парижских соля. Коротко говоря, все, что требуется человеку для пропитания, было неимоверно дорого, и за все, что раньше стоило I денье, ныне требовалось отдать IIII, единственно неизменными остались цены за металлы, как то латунь или же олово. Латунь продавалась по VI денье за ливр, олово же за X денье за ливр, или же за VIII денье. Сплавы продавались по IV парижских денье за ливр, притом что серебро в это время шло по X франков за марку[767], а за малый мутон[768], каковой ранее обходился в XVI солей, ныне требовали XX парижских солей.

243. Далее, в первую неделю февраля сказанного же года, англичанами занят был Мант[769], и множество соседних с ним крепостей, никто же не потрудился выступить им в помощь, ибо все французское дворянство ополчилось друг против друга, а дофин Франции враждовал с собственным отцом, по причине того, что рядом с последним обретался герцог Бургундский, а прочие французские сеньоры оставались в английском плену, в каковой попали после битвы при Азенкуре в день Св. Криспина и его брата[770], как о том сказано было ранее.

244. Далее, в том же феврале месяце, сказанного же года, тысяча IIIIc XIX, Красавчик Бар смещен был с должности парижского прево, а вместо него парижское превоство принял некий Жиль де Кламси[771], уроженец Парижа, какового события, иными словами, того, чтобы прево Парижа назначен был парижанин, не случилось помнить даже старожилам.

245. Далее, в следующем за тем марте месяце, за марку серебра просили XIV франков, за сетье доброго зерна — C парижских солей, за пинту доброго орехового масла — VI или даже VIII солей.

246. Далее, в следующем за тем марте месяце, в течение XV дней или около того зерно вздорожало настолько, что за сетье[772] просили VIII франков, а за VIII дней или около того, вплоть до окончания сказанного месяца, на всех перекрестках Парижа приказано было объявить, дабы отныне никто не смел торговать ржаным зерном[773] по цене выше III франков за сетье, а за смесь[774] даже наилучшего качества требовать более LX парижских солей за сетье, и ни один мельник не смел запрашивать за помол положенной за то цены серебром, иными словами, VIII бланов за сетье, и дабы отныне все булочники без исключения пекли добрый белый хлеб[775], и городской хлеб[776], и темный хлеб[777] из доброй муки, и сказанный хлеб весил не менее чем то объявлено было в приказе. Услышав же сказанное, торговцы зерном, а вслед за ними и булочники, прекратили работу, иными словами, вторые не пекли более хлеба, первые же, отказались выезжать из столицы[778] далее чем на лье, объясняя это страхом за свою жизнь[779], ибо англичане беспрестанно, не менее одного или двух раз в неделю являлись на мосту Сен-Клу, в то время как арманьяки постоянно доходили до самых ворот, и никто не смел ныне покинуть город.

247. Далее, в последнюю неделю марта, в год тысяча IIIIc и XIX-й, на каковой пришлась четвертая неделя Великого Поста, невозможно было найти хлеба дешевле чем XX солей за дюжину, по каковой цене его продавали на Крытом Рынке, что в Париже и на площади Мобер[780]. Как то доподлинно известно, те из булочников, каковые продолжали заниматься своим ремеслом, дабы удовлетворить всех желающих, вынуждены были продавать не более одного, или в лучшем случае двух хлебов в одни руки, при том, что у дверей каждой булочной стояло по L а порой и по LX человек, дожидаясь, пока хлеб извлечен будет из печи, после чего расхватывали его еще горячим. Столица же ныне управлялась таковым образом, что во все время Поста бедняки вынуждены были питаться исключительно черным хлебом, отвратительным на вкус, каковой сами же были вынуждены печь. На последней неделе Поста в город время от времени привозили морские гребешки, каковые продавали по XVI парижских солей за мешок, за каковые же гребешки в прежние времена просили по V бланов, ныне же за V или VI бланов приобрести можно было лишь малую толику, тогда же в город доставили малую же толику винных ягод, весьма грубых и маслянистых, за ливр каковых ягод просили по II соля, в то время как за одну добрую бочковую сельдь полагалось отдать VIII парижских денье, за копченую сельдь[781] — VI парижских денье, за малую каракатицу[782] — III или же IV блана, лук же вздорожал настолько что небольшой пучок из [XX или же] XXIV луковиц обходился ныне в IIII парижских соля.

248. Далее, около начала марта, арманьяки разграбили Суассон, истребив в нем огромное количество мужчин, женщин и детей[783].

249. Далее, в сказанном же году, в марте, в Сансе случилась великая резня, каковую устроил в нем сеньор де Гитри[784], занимавший в то время должность местного бальи, ввиду того, что бывшие в городе желали открыть ворота бургундцам, не поставив его о том в известность.

250. Далее, в сказанное же время празднование Пасхи пришлось на XVI апреля тысяча IIIIc и XIX года. Тогда же мясо продавалось по столь дорогой цене, что за быка, за какового ранее принято было отдавать VIII франков, или в X но не более того, ныне требовали LX франков, за теленка — IIII или же V франков, за барана LX солей или же IIII франка. Любое же мясо, пригодное для еды, будь то птица или что иное, обходилось в цену столь высокую, что сытный обед или ужин обошелся бы в сумму не менее VI бланов, [каковую следовало отдать за] добрую говядину, баранину или же сало, на два блана можно было приобрести не более II яиц, а за мягкий сыр просили VI или даже VIII бланов, за ливр соленого масла — XIV бланов, за свежее — XVIII бланов, за бараньи потроха — II соля или же VIII бланов, за баранье копыто — IIII денье, за баранью голову — III или IIII блана. Арманьяки же по-прежнему рыскали вокруг, убивая, грабя, и предавая огню женщин, мужчин, посевы, как о том сказано было ранее, и злодеяниями своими превзошли сарацин, им же никто не чинил в том препятствий, ибо герцог Бургундский по-прежнему вместе с королем обретался в Провене, каковой город они не спешили покинуть, и лишь XXVIII мая тысяча IIIIc и XIX года прибыли в Понтуаз, иными словами, туда прибыли король, королева и герцог Бургундский, и обогнули Париж со стороны Сен-Лорана, не посетив при том сам город[785], каковое событие поселило смятение в умах [парижан, из Понтуаза они же отправились в Мелён, где] заключили с арманьяками перемирие, каковому следовало продолжаться в течение следующих за тем трех месяцев[786], после чего вступили в переговоры с англичанами касательно заключения такого же перемирия, при том, чтобы отклонить их брачное предложение[787], королю же Франции, суверенному владыке христианского народа, было весьма нелегко ныне идти на уступки своему смертельному врагу, дабы таковым образом положить предел притязаниям собственного отпрыска и шайки носящих перевязь, каковая продолжала грабить и бесчинствовать без оглядки на заключенное перемирие.

251. Далее, как о том упомянуто было выше, в сказанное же время съестное продавалось по весьма высоким ценам, и за IIII головки чеснока весьма скромных размеров требовали IIII парижских денье.

252. Далее, на VIII или же XIX день следующего за тем июня, спустя X дней после заключения сказанного перемирия, или около того, в Париж доставлено было такое количество всякого добра, как то сала, и твердого сыра, что кучи съестного, каковые на Крытом рынке выставлены были на прилавках, превосходили человеческий рост, и товары, за каковые неделей ранее требовали по VI [франков], ныне продавались по III франка или же по II блана. В Париж завезено было столько чеснока, что количество, равное тому, за каковое ранее просили XII или даже XVI солей, ныне продавалось по V или VI бланов, кроме того, из Корбея и Мелёна, а также с равнин, каковые окружают Париж, и кроме того из Амьена и прочих добрых городов, прибыло огромное количество хлеба, каковой хлеб, надо сказать, был белее по цвету, и дешевле, но немногим лучше того, каковой ранее предлагали на рынке[788].

253. Далее, в канун Троицына дня, в Париж завезено было столько рыбы, что IIII или V морских языков доброго качества можно было приобрести за I гро[789], прочая морская живность шла по сходной с тем цене, в том же году Троица[790] пришлась на день Св. Варнавы, [иными словами], на IX день июля, тысяча IIIIc и XIX года.

254. Далее, на следующей за тем неделе объявлено было, дабы отныне мутоны, о каковых речь шла ранее, равные XVI солям, принимали по XIV парижских соля[791], и посему торговцы из дальних стран, узнавая о новой стоимости монеты, поворачивали прочь от Парижа, и не желали более торговать в городе, ввиду стоимости, каковую ныне получила сказанная монета, ибо в Париже ныне имели хождение бургундские бланы, именовавшиеся «любрами», каковые приравнивались по стоимости к VIII парижских денье за штуку, а на деле не стоили и III денье, ибо своим красным цветом[792] напоминали скорее жетоны[793]. И посему все без исключения сделки, касательно хлеба, вина или прочего, сопровождались жаркими спорами[794].

255. Далее, в сказанное же время, благодаря неустанным хлопотам герцога Бургундского, меж дофином и его отцом, королем, а также со всеми англичанами, подписано было мирное соглашение, или же договор, каковой мир заключен был в местечке, называемом Понсель, каковое располагается между Мелёном и Корбеем, в одном лье от Мелёна, по соседству с Пуйи[795], в каковом же месте все вассалы, состоявшие на той или иной стороне, обязались соблюдать сказанный мир, не скрещивая оружия с кем бы то ни было, по случаю чего во вторник, на XI день июля в Париже устроен был великий праздник, к сказанному же мирному соглашению на XIX день того же месяца примкнули все сеньоры, обретавшиеся в то время во Франции[796]. И по все время [в Париже], в особенности по ночам, беспеременно продолжалось празднование, в каковом принимали участие музыканты и прочие[797].

256. Далее, на предпоследний день названного месяца пришелся праздник Св. Евстафия[798], каковой отмечен был величайшим весельем, следующий же за тем день, в праздник Св. Германа[799], сказанное торжество сменилось горем, столь жестоким, каковым никогда ранее празднику не случалось завершиться, ибо ибо около X часов, едва лишь все изготовились идти на Болота[800], дабы там предаться играм и состязаниям, как то полагалось обычаем, Париж исполнился великим страхом, ибо через ворота Сен-Дени, в город вошли около XX или же XXX человек, пораженные ужасом столь великим, будто им случилось вырваться из лап смерти, из таковых пришедших, кто-то по видимости, изнемогали от ран, другие же, от ужаса, голода и жары, так, что напоминали скорее мертвецов, чем живых людей. Их же остановили у ворот и пожелали знать, каковая беда с ними приключилась, на что они принялись в ответ горько жаловаться, история же их была такова: «Мы явились из Понтуаза, каковой [город] этим же самым утром занят был англичанами, [в чем нет никакого сомнения], они же убивали и калечили всех, кого только могли обнаружить, нам же посчастливилось избегнуть гибели от их рук, ибо даже сарацинам не случилось причинить христианам столько зла.» Таковым же был их рассказ, в то время как стражникам, охранявшим ворота Сен-Лазар случилось увидать огромную толпу мужчин, женщин и детей, среди каковых были раненые, прочие же были ограблены до нитки. Кому-то случилось нести сразу двоих детей, в руках и на спине, женщины же частью были простоволосы[801], на других из одежды был только истрепанные корсеты, а порой и нижние рубашки[802], несчастные же священники имели на себе лишь нижние рубашки или стихари[803], с непокрытыми головами, и вся толпа разом плакала, кричала и жаловалась самым горестным образом, рассказ же их был таков: «Боже, милостью своей дай помощи нам в отчаянном положении нашем, ибо не далее как сегодняшним утром, мы все еще обретались в наших домах в спокойствии и довольстве, а в полдень случилось нам превратиться в бесприютных изгоев, молящих о хлебе.» Таковым же был их рассказ, при том, что часть из них лишалась чувств, другие же опускались на землю, будучи измученными и обессиленными вконец, ибо многие из них истекали кровью, прочие же изнемогли от усталости, ибо несли на себе своих детей, а день выдался притом безоблачный и жаркий. Таковым образом, на дороге, ведущей из Парижа в Сен-Дени обреталось III или даже IIII сотни, сидевших на земле таковым образом, каковые горько оплакивали случившееся с ними несчастье, и гибель родных и близких, ибо мало кому из них не случилось оставить в Понтуазе ребенка или друга. Горе же их возрастало стократно, случись им вернуться мысленно к друзьям, каковые ныне очутились во власти свирепых англичан, и бедные их сердца порой не выдержали, ибо с самого утра им не случилось съесть ни крошки, и выпить ни капли. А женщины, бывшие в тягости случалось выкидывали прямо во время бегства, и вскоре после того умирали. И не было никого, столь жестокосердного, дабы остаться глухим к их несчастью, и самому не заплакать от жалости. И по всю следующую неделю беспеременно, беженцы все шли и шли как то из Понтуаза, так и окружающих его деревень, и в Париже сбивались в огромные толпы, растерянные, не знающие как далее быть. Ибо все без исключения съестное продавалось по весьма дорогим ценам, в особенности то касалось хлеба и вина, [и не было в продаже вина], стоившего менее чем VIII денье за пинту, а за малый пшеничный хлебец просили VIII парижских денье, то же касалось и всего прочего, необходимого для пропитания.

257. Далее, парижане весьма поражены были тем, что король и герцог Бургундский, будучи в Сен-Дени в сопровождении немалого количества латников, не пришли на помощь Понтуазу, когда городу случилось попасть в руки [англичан], а вместо того, на следующий за тем день, избавившись от всего, что могло задержать их в пути, они отошли к Шарентонскому мосту и далее к Ланьи[804], и будучи в непосредственной близости от Парижа, проследовали прочь, не посетив сам город, по каковой причине парижане были пришли в великое смятение и весьма раздосадованы, ибо все происходящее напоминало едино паническое бегство прочь от англичан, каковым они вызвали к себе великое негодование как парижан, так и прочих жителей королевства, ибо в сказанное время во всем Париже не нашлось ни единого рыцаря, ни единого славного военачальника или же капитана, способного противостоять англичанам[805], на то лишь отважились прево Парижа и купеческий прево, не привыкшие держать в руках оружие. Англичане же, прекрасно осведомленные о том, что город охраняется едино лишь ополчением, ибо в самом Париже и вне его у них не было недостатка в друзьях и соглядатаях, в канун праздника Св. Лаврентия приблизились к городу, к самим его стенам, не встретив в том никакого сопротивления, но при том, не решились осадить Париж, из страха перед ополчением, ибо сумели разглядеть на стенах вооруженных людей, готовых защищать город. Сказанное же ополчение рвалось прочь из города, желая атаковать англичан в поле, однако, власть предержащие не позволили никому выйти за ворота. Англичане, уверившись в том, ушли прочь, убивая, грабя, опустошая все вокруг, забирая людей в плен ради выкупа, на следующий же день, в праздник Св. Лаврентия, вернулись и вновь дошли до самых стен Парижа, а затем вернулись в Понтуаз[806].

258. Далее, в день Св. Лаврентия[807] гремел гром и сверкали молнии, и буря была жесточайшей из всех, каковые только были виданы на человеческой памяти, и дождь лил с не меньшей силой, и сказанная буря не прекращалась в течение IIII часов. По этой же причине все вокруг преисполнились опасения, что [разразилась] война между Господом Нашим и Врагом [Рода Человеческого][808].

259. Далее, XII дней спустя или [около того], мясники вновь принялись восстанавливать Большую Бойню. В сказанное же время не было иных новостей, кроме как о злодеяниях, каковые англичане творили во Франции, продолжая изо дня в день они захватывать города и замки, и по их вине королевство французское весьма обеднело и обезлюдело, ибо они отправляли в Англию все [захваченное].

260. …таковым образом[809], великие же сеньоры Франции ныне же преданы были в руки англичан, по вине присущей им гордыни, за богохульства, каковые они изрыгали по сто раз на дню, за грабительство церквей, за то что имели обыкновение в пятницу угощаться мясом[810], а также насиловать девиц и женщин, и монахинь, и поджаривать мужчин и детей, коротко говоря, я твердо уверен, что даже римские тираны, как то Нерон[811], Диоклетиан[812], Деций[813] и прочие не совершили столько зла, сколь то они совершили и продолжают вершить. Все злодеяния, перечисленные выше, обрекающие душу а вечное проклятие, как то известно всякому, счастливо избегнули человеческого правосудия; касательно правосудия Господня я не буду вести речей, ибо так случилось, что Богиня Раздора, вкупе с отцом своим — Сатаной, каковым они преданы душой и телом — их же подвигла на жалкое предательство, и гнусное свершение[814], по причине какового все королевство ввергнуто будет в пучину погибели, ежели Господь в милости своей не подвигнет их к раскаянию [в сказанном преступлении], и не воспретит им отныне вершить зло касательно кого бы то ни было, как то им было свойственно ранее, ибо по причине их чудовищных злодеяний, о каковых сказано было выше, ныне народ гибнет в городах и в открытом поле от голода и мороза. Ибо едва им случилось свершить гнусную расправу над добрым герцогом, все бывшие в гарнизонах немедля оставили службу и разбежались во все стороны, грабя, мародерствуя, поджигая, хватая людей с целью выкупа, и посему все немедля вздорожало так, что зерно, каковое ранее строило не больше чем XL парижских солей, вскоре после того поднялось в цене до VI или даже VII франков, [а за сетье гороха или бобов требовали уже X или XII франков], сыр, яйца, масло, чеснок, лук, дрова, мясо, коротко говоря, все, что необходимо для жизни [взрослому] человеку, [животному], или ребенку, все поднялось в цене настолько, что даже за малую связку дров из сотни поленьев, ныне просили по III франка. По причине столь великой дороговизны, приказано было вырубить Венсенский лес[815], а за моль дров просили по XVI или даже XVIII парижских солей, в то время как моль состоял ныне из XXXII поленьев и не более того, за сумку угля теперь следовало отдать III франка, каковая же сумка, [ничем не худшая] ранее стоила V или же VI солей.

261. Далее, малые дети лишены были молока, ибо за пинту просили ныне X а порой и XII солей. Воистину, в сказанное же время бедняки не могли себе позволить ни мяса, ни жира, ибо на добрую мясную трапезу для малого ребенка истратить требовалось до III бланов. За пинту доброго свиного жира следовало отдать IIII или же V парижских солей, за баранье копыто — IIII денье, за коровье копыто — VII бланов, и столько же за потроха, за соленое масло — IIII соля, за одно яйцо — VIII денье, за малую головку сыра — VII парижских солей, за пару мужских башмаков — VIII парижских солей, за пару мягких туфель — VIII бланов, коротко говоря, после смерти доброго герцога все весьма возросло в цене, при том, что никто не выиграл для себя ни единого денье. Серебряные же деньги ныне потеряли всякую стоимость[816], ибо один блан, стоивший ранее XVI денье, в нынешнее время шел за III парижских денье из полновесного серебра, а старый золотой экю обходился в XXXVIII парижских солей[817], а марка серебра — в XIV франков. По той же причине, что деньги потеряли свою цену, никакие товары не поступали более в Париж, в то время как англичане по все дни подбирались к самым воротам Парижа, в то время как арманьяки, бывшие ничем их не лучше, наступали с другой стороны, при том, что каждому ныне вменялось в обязанность трижды в неделю нести часовую службу, единожды в городе, и дважды, под деревянным навесом на стенах[818], а зима была тогда в самом разгаре, и дождь лил без конца и стоял лютый холод. А время сбора винограда в сказанном году, иными словами в год тысяча IIIIc и XIX выдалось дождливым и промозглым, и ягоды сгнивали, и вино выходило худшим из всех, каковые только бывали на человеческой памяти, при том, что стоимость его поднялась вчетверо выше, чем то бывало на памяти ныне живущих, и по причине всех бед, каковые творились в Париже, любой владелец, чей [виноградник] располагался не далее чем в V или же VI лье от Парижа, вынужден был платить по V или VI франков за одну только доставку, и за вооруженную охрану в одном лье от Парижа — по XVI или же XX парижских солей, и это без учета того, что требовалось на выращивание, сбор, окучивание, подрезку, и прочих расходов. Посему, когда все было наконец выращено и собрано, названный виноград не отличался ни цветом, ни зрелостью, ни доброй ягодой, но вместо того, большей частью своей отдавал запахом гнили, ибо мало кто решался браться за сбор когда тому приходило время, из страха перед теми, о каковых речь шла выше, и ежеминутного ожидания предательства, каковое могло от них последовать. Посему в канун праздника Всех Святых[819] вопреки обычаю молчали колокола[820], каковым полагалось звонить по умершим, единым же тому исключением был пожарный колокол, и все же — вопреки всем бедам, горестям и злосчастьям, ни папа, ни император, ни король, ни герцог, сколь я то полагаю, не удосужились ранее столь столь торжественной и великолепной заупокойной службы, каковая отслужена была по доброму герцогу Бургундскому, да пребудет с ним милость Господня.

262. Далее, в соборе Парижской Богоматери, таковая была совершена в день Св. Михаила[821], со всей полагающимся к тому сердечным сокрушением, и горели в монастыре свечи и факела, всего же на них истрачено было IIIc ливров воска[822], проповедь же при том со всем сердечным сокрушением произнес ректор Университета, имя же ему было Жан л’Арше[823]. После чего все парижские приходы [и все религиозные братства без всякого на то исключения], предались молитве, и повсюду зажжены были огромные свечи и факела, и все без исключения монастыри затянуты были изнутри черным траурным полотном. И отслужена была заупокойная месса, и хоры пели Subvenite[824], и вигилии[825] из девяти псалмов, и во всех монастырях выставлены были на всеобщее обозрение геральдические знаки доброго герцога, а также геральдические знаки сира де Навайля, сгинувшего вместе с ним[826], да упокоит Господь их души, и вслед за тем души прочих погибших, и да пребудут они в благоволении Его, каковое благоволение простер он на Апостолов, изрекши «Мир вам!»[827] ибо по все время проклятой этой войны совершенно было столько зла, сколь как мне то сдается, не случилось в королевстве французском и за LX прошлых лет, и сколь то вместили в себе последние XII. Увы! Первоначально утрачена была Нормандии, и большая часть из тех, каковые ранее пахали землю, и обретались в сказанных местах со своими женами и хозяйствами, и не ведали, что такое опасность, и вслед за ними купцы и поставщики товара, клирики, монахи и монахини, и люди всех сословий и состояний, все ныне превратились в изгнанников, вынужденных бежать прочь из мест прежнего обитания, и превратиться в бродяг, бесприютных как дикие звери, и те, кто ранее сами раздавали милостыню обездоленным, в укор своему состоянию вынуждены отныне молить о ней, а те, кто ранее обладал штатом слуг, отныне сами идут в услужение, иные же, предавшись отчаянию, превратились в убийц и воров, а добродетельные девицы и добродетельные женщины, ранее воздерживающиеся от всякого зла, жестокой необходимостью повергнуты были во грех, и сколько священников, а также монахов, монахинь и послушниц, а также иных богобоязненных и прочих женщин строгого нрава, отныне вынуждены были скитаться, предав на поругание тело свое и душу, подвигнутые к тому отчаянием, Господь знает, каково их число. Увы! Сколько детей родились на свет мертвыми по причине отсутствия помощи, сколько же умерло без покаяния, по причине чужого жестокосердия или по каковой иной, сколько их безвестно полегло в лесах или иных гиблых местах, и не были захоронены в освященной земле, сколько свадеб расстроилось, сколько церквей сожгли дотла, и сколько часовен, и богаделен, и больниц, в каковых обыкновенно шло святое служение Господу, и вершились дела милосердия, где на пепелищах остались едино тайники, надежно схороненные от глаз, содержимое каковых уже никогда более не послужит добру, и сколько церквей, прежде радовавших глаз, и священных реликвий, и прочего скарба сгинуло навеки, и не послужит более для доброго дела, разве что скрытое в них обнаружено будет случайным образом. Коротко говоря, как то мне сдается, никто разумом своим не в состоянии охватить и перечислить все огромные, тяжкие, неимоверные злодеяния, обрекающие души на вечное проклятие, каковые свершены были вслед за тем, как заявил о себе злосчастный, проклятый навеки граф д’Арманьяк, коннетабль Франции, каковые злодеяния невозможно измыслить разумом и описать словами, при том, что они свершались в королевстве французском, а льющаяся на землю невинная кровь вопияла к Господу о мести. Я же полагаю в душе своей, что сказанный граф д’Арманьяк был сам Дьявол в телесном обличии, ибо мне отнюдь не случилось видеть, ни одного человека, среди тех, кто держал его сторону, и славил его имя, и носил перевязь, бывшую его знаком, каковой человек придерживался бы христианского закона и веры, но все они поголовно по отношению к любому, оказывавшемуся в их власти вели себя так, словно отринули [веру в] Создателя, и сказанное ясно было всем во всем королевстве французском. Ибо осмелюсь сказать, сам король Англии не решился бы пройти [огнем и мечом] королевство французское, ежели бы в нем не не посеял разлад тот, кто носил это проклятое имя, и вплоть до настоящего времени Нормандия оставалась бы частью Франции, и благородная французская кровь не пролилась бы рекой, и благородные сеньоры сказанного королевства не вкусили бы горечь изгнания, и не случилось бы проигранной битвы и столько добрых людей не полегло бы в злосчастный день в сражении при Азенкуре, и сам король не лишился бы стольких преданных и добрых друзей, не вмешайся в то обуянный гордыней человек с проклятым именем Арманьяк. Увы! Свершившие сказанные злодеяния навеки покрыли себя грехом, и ежели по все время, сколько отпущено жить на свете их бренным телам, они не принесут в том покаяния, их души с неизбежностью ввергнуты будут в тяжкое, вечное проклятие. Ибо нельзя солгать перед лицом Господним, ибо он всевидящ и преисполнен милосердия, и никому, сколь долгой не была бы его жизнь, и сколь безумных надежд бы он не питал, и сколь не упивался бы скоротечной славой, не избежать расплаты по делам его. Увы! Как то сдается мне, со времен Хлодвига, бывшему первым христианским государем не случилось Франции претерпеть столь великий раздор и разорение, как то происходит ныне, ибо Дофин и ночью и днем промышляет едино, как ему вместе со своими приспешниками огнем и кровью опустошить страну, принадлежащую его же отцу, в то время как англичане со своей стороны вершат не менее зла, чем сарацины. Но те же англичане многое выигрывают в сравнении с Дофином и его присными, каковые сами себя зовут арманьяками, ибо несчастный король вместе со своей королевой со времени взятия Понтуаза вынужден влачить свое существование в жалком домишке в Труа[828], словно изгнанники, происками собственного сына вынужденные бежать из своих владений, о каковом деле ни один добрый человек не может думать без сердечного сокрушения.

263. Далее, король встретил в Труа праздник Всех Святых тысяча IIIIc и XIX года, в то время как бывшие в Париже не имели достоверных вестей о будущем его возвращении, чем многие добрые [парижане] были весьма раздосадованы[829].

264. Далее, король Рождество также встретил в Труа, ибо покинуть Труа никто не решался по причине бывшего у них недостатка воинских сил, а также страха перед англичанами и арманьяками, ввиду того, что и те и другие жаждали его захватить, в особенности то касалось арманьяков, каковые желали [вынудить его заключить выгодный для них] мир[830]. В-третьих, в Париже все товары вздорожали настолько, что даже мудрейший в таковых условиях не смог бы жить, и в особенности то касалось хлеба и дрова, на них же цены были столь высоки, как того не случилось за последние IIc лет. А что касается мяса, по причине того, что приближалось Рождество[831], за четверть барана, ежели тот был хорош, просили XXIIII соля, а за цельного барана — VI франков, за гуся[832] — XVI парижских солей, за прочую [птицу][833] — ту же цену. В сказанное же время в городе не появлялись женщины, обыкновенно торговавшие яйцами, сыром Бри[834], горохом, и бобами, ибо арманьяки разрушили все [вокруг], а женщин и детей забрали в плен ради выкупа, в то время, как англичане наступали с другой стороны. По причине их превосходства в силе, с ними пришлось заключить перемирие, при том, что англичане были злейшими врагами короля, с ними же заключили перемирие от середины декабря, вплоть до марта[835].