177. Далее, в январе месяце того же года, прево Парижа[553] подступил с осадой к Монлери, бывшие же в городе сочли для себя лучшим откупиться деньгами[554].

178. Далее, он оттуда направился к Шеврезу и захватил город[555], и отдал его на поток и разграбление, и каждый солдат захватил себе столько, сколько мог увезти на телеге или иным каким способом, и с городом поступили как некогда с Суассоном и хуже того, в то время как добрых жителей сказанной земли убивали без пощады.

179. Далее, в последнюю неделю января сказанного же года, король подступил к Санлису, желая занять город силой или каким иным способом, в то время как защитники покинули его не дожидаясь штурма[556].

180. Далее, в то же самое время, все добрые нормандские города, как то Руан, Монтивилье, Дьепп и множество иных, видя как Арфлер, Кан, Фалез и множество добрых городов этой земли пали под натиском англичан[557], так и не дождавшись помощи от короля французского[558] предпочли сдаться герцогу Бургундскому, о чем объявили в направленных к нему письмах[559].

181. Далее, в тысяча IIIIc XVII году, в день Св. Мартина зимнего, по всеобщему волеизъявлению и согласию всех христианских королей папой был избран кардинал по имени Мартин[560], каковое событие праздновал весь христианский мир за исключением Парижа, где никто не смел о том упоминать, ибо в IIII субботу Великого Поста сказанного же года ректор[561] поднял о том вопрос в совете, каковой ректор счел за лучшее устроить праздник по поводу избрания Св. Отца, ибо таковых празднеств не устраивали уже более двух с половиной лет[562], за что его бросили в тюрьму[563] и вместе с ним туда же отправили X или XII [университетских] магистров[564].

182. Далее, король продолжал стоять под Санлисом, при том что — да будет вам известно, защитников в городе было немного, они постоянно предпринимали вылазки и тревожили королевское войско беспрестанно как ночью так и днем, нанося ему немалый урон[565]. Посему же коннетабль[566] поклялся, что предаст сказанный город огню и мечу, и XII апреля приказал объявлять при звуке труб, дабы все парижане способные носить оружие каковые только имелись, вне зависимости от своего положения, немедля отправлялись к Санлису, под страхом лишения лошадей и упряжи. Посему туда отправилось столько людей, и столько их скопилось возле города, что в Париже на Страстной неделе не стало дров[567], и на Гревской площади[568] спрашивали по XX парижских солей за связку хвороста, да и по такой цене их было не найти. Во время следующей за тем Пасхи, за четверть яиц[569] просили по VIII бланов, за малую толику творога [VI или даже VII бланов, а за ливр старого соленого масла] по VIII бланов, за небольшой кусок говядины или же баранины — VI бланов, в том же виноваты были прево Парижа вкупе с торговцами[570].

183. Далее, в том же году в Пасхальное Воскресенье весь день падал снег, столь густой какового не видно было с Рождества и ежели кому удавалось на Гревской площади разыскать торговца [хворостом], платить ему приходилось по франку за четверть связки[571].

184. Далее, на XIV день апреля тысяча IIIIc и XVIII года во всех церквях в Париже и его окрестностях, самым скромным образом отпраздновано было избрание папы Мартина[572].

185. Далее, на XXIV день апреля, сказанного же года, король вкупе со своим войском, вернулись из окрестностей Санлиса, где пребывали с января месяца, так и не сумев взять город, каковое дело, если считать потерянные при том пушки и прочую артиллерию вкупе с иными расходами, обошлось им в II тысячи франков. Бывшие же в городе, [во время вылазок] во множестве их убивали, и захватывали в плен ради выкупа, и наконец, подожгли их палатки и захватили бывшую при том артиллерию. Посему король и коннетабль вынуждены были уйти прочь [каковой поход принес им мало чести, в то время как сопровождавшие коннетабля] обуреваемы были столь великой яростью, ибо им не удалось разграбить Санлис, что обложили Париж со всех сторон[573], никто не смел отлучиться далее чем в Сен-Лоран[574], не рискуя при том быть раздетым или убитым.

186. Так же доподлинно известно, что в ночь на май[575], как то велит обычай, служители королевского отеля отправились в Булонский лес, дабы собрать для украшения королевского отеля ветки майского дерева[576], в то время как латники, стаявшие на Монмартре, и [в] Вилль-Эвек, что неподалеку от Парижа, набросились на них, и нанесли им множество ран, после чего раздели и лишили всякого достояния[577], каковые служители короля могли почитать себя счастливыми, ежели им удалось вернуться пешком, в одном жиппоне или даже нижней рубашке[578]. В сказанное же время, несколько достойных женщин, имевшие с собой доброе сопровождение, пожелали навестить свои земельные угодья, располагавшиеся в полулье от Парижа, каковых женщин подвергли насилию, в то время как их сопровождавших избили, раздели изранили и раздели.

187. Также доподлинно известно, что порой названные латники отличались столь великой жестокостью и беспощадностью, что поджаривали на огне мужчин и детей, за каковых не могли взять выкуп[579], и ежели кто приносил в том жалобу коннетаблю [или прево], он неизменно получал в том ответ «Ежели они оттуда уйдут, грабить вас будут бургундцы, вы же будете молча это терпеть»[580].

188. Посему в Париже все стало расти в цене, так что за два яйца запрашивали по IIII парижских денье, за за небольшой кусок творога — по VII или VIII бланов, за ливр масла — по XI или XII бланов, за небольшую копченую селедку из Фландрии — по III или IIII парижских денье, и по вине сказанных латников в Париж извне уже ничего не попадало.

189. Таковым образом шли дела, и Париж управлялся наихудшим образом, при том что сказанные правители столь ненавидели всех не принадлежавших к носившим перевязь, что объявили своим, дабы те по всем улицам своей волей чинили грабеж и убийство, без всякого на то снисхождения, а женщин топили [в реке][581]; они же силой присвоили себе все полотно, каковое было у парижских купцов, объявляя, что таковое им необходимо, [дабы шить для короля палатки и шатры[582], на деле же собираясь использовать его] для мешков, в каковых затем топить сказанных женщин. Более того, они заявляли, что скорее отдадут город в руки короля английского, чем допустят войти в него бургундцам и позволить установиться мирному времени. Те же, кто желает избежать смерти, пусть сделают себе черную бляху с красным крестом, каковых блях изготовлено было до XVI тысяч, и позднее их находили по домам[583]. Но Господь, ведающий тайное, проникся жалостью к своему народу, и послал Фортуну, каковая поднялась самым спорым образом, заткнув за за пояс полы [своего одеяния], и внушила некоим парижанам дерзкую мысль, дабы они дали знать бургундцам, а те, самым отважным к тому образом, в следующее за тем воскресенье, каковое пришлось на XXIX день мая, к полуночи готовы были проникнуть в Париж через ворота Сен-Жермен, и отставили в том всяческий страх и сомнения, что их заманивают в ловушку, и не опасаются доверить себя Фортуне, ибо как им то известно, [величайшее] большинство парижан обретаются на их стороне[584].

190. На сказанной же неделе бургундцы, обретавшиеся в Понтуазе, споро снялись с лагеря и в назначенный им день и час явились в Гарнель[585], где устроили смотр своим силам, при каковом обнаружилось, что у них в распоряжении имеется не более VIc или VIIc человек конных, при том что Фортуна внушила им твердую надежду, что в этот день пребудет на их стороне. Посему они преисполнившись мужества, весьма отважным образом между часом и двумя часами утра приблизились к воротам Сен-Жермен. Командовали же ими[586] сеньор де Л’Иль Адам[587] и славный сеньор Барский[588]. Они же ворвались в Париж XXIX мая, с криками «Богородица! Мир! Да здравствуют король, дофин и мир!»[589] Посему же, Фортуна долгое время благоприятствовавшая арманьякам, носящим перевязь, а ныне окончательно убедившись, что они втуне растратили ее дары, отныне положила себе за правило встать на сторону бургундского оружия, и парижского народа, примкнувшего к таковым бургундцам, и побудила последних сломать запоры на воротах, каковые они [были поставлены охранять], и захватить в свои руки богатства, и грабить. Фортуна с силой повернула свое колесо книзу, дабы наказать их за неблагодарность, и за то, что они никоим образом не искали мира, [так же ныне счастливчиком полагал себя тот, кто вовремя смог скрыться] в подвале, на чердаке или в каком ином укромном месте.

191. Когда же прево Парижа, именем Таннеги дю Шатель убедился воочию, что Фортуна ополчилась ныне против него[590], и бургундцы поставили себе целью заполнить своими врагами все множество [парижских] тюрем, а население города поднялось чтобы грабить, немедля бросился в Сен-Поль[591] и взяв с собой дофина, старшего сына короля[592], умчался в Мелён, каковой город чинил немало хлопот парижанам, в то время как немало прочих арманьяков, носящих перевязь, среди каковых были и весьма важные лица, к примеру, Робер де Масон, канцлер дофина[593], епископ Клермонский[594], всего Прованса[595], один из худших христиан, каковых только видел мир, и множество прочих, среди носящих перевязь, скрылись в замке, что у ворот Сент-Антуан[596], каковым образом сумели спастись, защитой им также послужил дофин, бывший [вначале] с ними, но крепость немедля подверглась штурму, ибо к ней сбежалось из окрестностей множество народа, в изобилии вооруженного луками и арбалетами.

192. В воскресенье же вечером, и в следующие за тем понедельник и вторник, по всему Парижу усилили стражу и жгли костры, страшась их [возвращения]. В сказанное же время, осажденные арманьяки сумели сплотиться в боеспособный отряд, и в следующую за тем среду около восьми часов утра вышли из крепости, положив себе целью изнутри открыть городские ворота[597], с ними же в город ворвалось немалое количество латников, каковые заполонили собой широкую улицу Сент-Антуан, крича «Смерть! Смерть! Город захвачен! Да здравствуют дофин и король английский![598] Убивайте всех! Убивайте всех!» Это же случилось у всех на глазах.

193. Далее, воистину будет сказано, что в воскресенье, на XXIX день мая, едва лишь город взят был бургундцами, еще до дневной ноны[599], в Париже вышел на улицы народ всякого звания, как то монахи, и члены нищенствующих орденов, женщины, мужчины, все, укрепив на одежду знаки креста Св. Андрея[600], или крестов иных форм, всего же их было не менее IIc тысяч, исключая детей. Горожане весьма радовались произошедшему, и множество народа вооружившись, даже опередив в том солдат, впереди таковых дало [весьма жестокий отпор сказанным арманьякам, которым удалось пробиться] вплоть до окрестностей Тирона[601]. Их же поддержал новый прево Парижа во главе с множеством людей, посему же, с немалой помощью ополчения[602], арманьяков удалось оттеснить назад, во множестве убивая и умерщвляя таковых, выгнав их прочь за ворота Сент-Антуан. Им на помощь отовсюду стекался народ, пылавший великим гневом против сказанных арманьяков, носящих перевязь, и выискивал их повсюду и захватывал во множестве, не делая различия между состояниями, пленниками и свободными[603]. Пойманных же немедля вытаскивали на улицу, где затем убивали без всякой пощады посредством тяжелых топоров и иного оружия, и не было в тот день никого, кто не принял бы участия в таковых расправах над теми, кого удалось схватить, и так продолжалось до тех пор, пока они не полегли все до последнего, а женщины и дети, и с ними прочие, не имевшие сил для того, чтобы принять участие в убийствах, ругательски ругали мертвых, каковые попадались им по дороге, говоря «Псы, предатели, жаль, что вам не нашлось ничего пострашнее смерти, но пусть будет угодно Богу, чтобы и прочие последовали за вами».

И не было в Париже сколько-нибудь крупной улицы, где не случилось бы резни, и невозможно было сделать и сотни шагов, дабы не наткнуться на мертвые тела, раздетые до брэ[604], каковые тела валялись кучами в грязи[605], словно свиньи, являя собой весьма жалкое зрелище, ибо едва ли по все дни на сказанной неделе, без остановки лил дождь. В тот день же в Париже погибли в уличной резне от мечей и прочего оружия Vc и XXII человека, не считая тех, каковых убивали в самих домах. Той же ночью ливень был столь силен, что трупы не источали никакого запаха, и раны их очистились от спекшейся крови, и всякого мусора.

194. Далее, в сказанные же дни по всему Парижу и вне его хватали арманьяков, среди каковых захваченных было и множество лиц весьма высокого происхождения и при том великой трусости, как то Бернар д’Арманьяк[606], коннетабль Франции, каковой жестокостью своей не уступал Нерону, Анри де Марль[607], канцлер Франции. Жан Годе[608], начальник артиллерии, худший из всех, ибо когда несчастным его работникам случалось просить о выплате жалования, дабы иметь возможность удовлетворить свои нужды, он таковым отвечал «Это что же, никто не наскребет даже малого блана, дабы купить себе веревку, и удавиться? Чертовы голодранцы, вам это будет в самый раз!» и более ничего не давал[609], сумев таковым образом скопить весьма великое состояние, превосходившее своей величиной даже королевскую казну; — а также мэтр Робер де Тюильер[610], и мэтр Удар Байе[611], аббат Сен-Дени[612], что во Франции, лицемер весьма мерзкого нрава, Раймоне де ла Гер[613], величайший из всех мародеров, каковых удалось бы сыскать, ибо [он и бывшие с ним] бесчинствовали хуже сарацин, а также мэтр Пьер де л‘Эскла[614], мэтр Пьер ле Гайан[615], отступник и еретик, ненавистник веры, каковой служил в церкви, что на Гревской площади, при том что достоин был костра.

195. После чего он однако отправился в Рим, к папскому двору, и затем вернувшись, восстановил все свое влияние в Шатле, и даже стал пользоваться большей властью чем ранее, так что за письма, продававшиеся ранее по цене в VIII парижских солей с того времени стали запрашивать по XXIV парижских соля, ежели он к таковым письмам приложил руку[616].

196. Далее, [схвачен был] епископ Клермонский[617], каковой более всех прочих своими происками препятствовал миру, и вместе с ним множество других. Посему во Дворце[618], в Малом и Большом Шатле[619], в Сен-Мартине[620] и Сент-Антуане[621], в Тироне[622] и Тампле[623] обреталось ныне такое количество арестованных, что более не знали, куда их девать.

197. Далее, ввиду того, что арманьяки продолжали обретаться у ворот Сент-Антуан[624], из ночи в ночь беспрерывно жгли огромные костры, и не проходило и ночи, даже не объявляли тревоги, и горны звучали и в полночь, и после полуночи, и до полуночи, но несмотря на то, все сказанные меры были горожанам по сердцу, ибо все делалось ради общей же пользы[625].

198. Далее, горожане изъявили желание в приходе Сент-Эсташ положить начало братству Св. Андрея[626], каковой замысел осуществлен был в четверг, на IX день июня месяца[627], при том, кто каждый, каковой желал принять в том участие, украшал себя венком из алых роз[628]. И столь много парижан пожелало к тому примкнуть, что начальствующие над братством позднее говорили и утверждали, будто изготовлено загодя было LX дюжин таковых венков, но все они разошлись по рукам еще до XII часов [дня], при том, что монастырь Сент-Эсташ забит был людьми, и почти все они равно духовные или прочие, увенчаны были венками из алых роз, и в монастыре стоял запах столь приятный, словно его целиком омыли розовой водой[629].

199. Далее, на той же неделе руанцы попросили помощи у парижан, посему к ним послано было IIIc копейщиков и IIIc лучников, дабы выступить против англичан[630].

200. Далее, в следующее за тем воскресенье, на XII день июня, около XI часов вечера, подняли тревогу у ворот Сен-Жермен [как то часто случалось и ранее][631], таковая тревога была подхвачена теми, кто стоял у ворот Борделль. Тогда же народ повалил к площади Мобер, и к окружающим ее [улицам], после чего живущие на этом берегу, в предмостье, [как то] возле Крытого Рынка и Гревской площади[632], а потом и прочие, из всего города целиком, бросились к вышеназванным воротам, но нигде не обнаружили никакой опасности, каковая могла бы побудить к тревоге. Тогда же поднялась Богиня Раздора, за каковой неотступно следовал Дурной Совет, и разбудила Гнев неистовый, и необузданное Желание и Ярость и Месть,, каковые немедля вооружились всем, чем только могли, весьма низким способом вышвырнув прочь и Разум и Справедливость, и Благочестие и Сдержанность. Когда же Гнев и необузданное Желание прознали, что толпа склонила к ним слух, они еще более распалили в [толпе] жажду мести, и внушили ей мысль отправиться ко Дворцу, каковой принадлежал короне[633]. Тогда же Гнев, порождающий безумие, осыпал им головы своим пылающим семенем, отчего толпа в своем неистовстве забыв всякую меру, взломала запоры и двери, и проникла в тюрьмы, располагавшиеся в сказанном Дворце, в полночь, в час, каковой чреват любыми неожиданностями, застающими человека врасплох. Неистовое Желание, бывшее их предводителем, шествовало впереди со знаменем в руках[634], его же сопровождали Предательство и Месть, каковые подняли все вместе неистовый крик «Убивайте, убивайте мерзких предателей арманьяков! Я отрину Бога, ежели кто из них этой ночью вымолит себе жизнь!» И тогда же Безумие неистовое, и Убийство и Резня принялись резать, убивать, умерщвлять, забивать словно скот, всех каковых удавалось обнаружить в тюрьме, убивать без пощады, не разбирая виновных и невинных, неведомо, по праву или без такового[635]. И неистовое Желание заткнуло за пояс полы [своего одеяния], и вместе с отпрысками своими Мародерством и Грабежом, каковые срывали убитых или умирающих все бывшее на них платье, вплоть до того, что неистовое Желание не гнушалось лишить их даже брэ, ежели те можно было продать хоть за четыре денье[636], каковые деяния, из всех, бывших на свете, следует по праву счесть величайшими по своей жестокости и бесчеловечности, противнейшими совести христианина. Едва лишь Убийство и Резня закончили свое дело, неистовое Желание, Гнев и Месть в душах людей, побудили повсюду уродовать и калечить мертвых, избивая их всевозможным оружием, и ко времени примы[637], множество трупов оказалось изрезанными и исколотыми до таковой степени, что невозможно стало их узнать, этой же участи избежали коннетабль и канцлер, каковых узнали и убили прямо в постели[638]. Затем же, по внушению сказанных божеств, как то Гнева, неистового Желания и Мести, толпа в безумии своем вломилась в прочие тюрьмы Парижа, как то Сент-Элуа, Малый Шатле, Большой Шатле, Фур д’Эвек, Сен-Маглуар, Сен-Мартен-де-Шамп, в Тампль, и везде поступала таковым же образом как во Дворце[639]. В эту же ночь никто не отваживался поднять голос в защиту Разума и Справедливости, ни осведомиться, в какое [узилище духа] были заперты таковые, ибо Гнев окружил его рвом столь глубоким, что сказанной ночью, ни последовавшим за тем днем невозможно было их доискаться. Ежели прево Парижа и сеньор де Л’Иль Адам порывались обратиться к толпе, и воззвать к Состраданию, Справедливости или Разуму, Гнев и Безумие отвечали устами людей «Пусть замолкнет, сир, скучное Божество, призывающее к этим вашим Справедливости, Состраданию и Разуму. Да будет проклят Господь, ежели он питает жалость к этим мерзким предателям, арманьякам, продавшимся англичанам, каковые заслуживают ее не более чем псы! Ибо по их вине королевство Французское отныне ввергнуто в пучину хаоса и разрушения!»[640].

201. Далее, как то [доподлинно] известно, еще до X часов дня перед всеми названными тюрьмами их всех свалили в кучи, словно баранов или псов, притом, что никто не испытал к ним ни малейшего сострадания, но все твердили «Поделом, ибо они нашили мешков, дабы топить и нас и наших жен и детей, и знамен для короля английского, и его рыцарей, дабы таковые знамена укрепить над воротами Парижа, после чего сдать город англичанам[641]. Они же приказали изготовлять красные кресты, и наделали таковых более XXXc, дабы укреплять их на дверях, отличая кого следовало убить а кого оставить в живых[642]. И черт побери, не говорите нам более о них, ибо клянемся кровью Господней, вам с нами не совладать!»

Когда же прево увидел, что они до таковой степени разгорячены ложным Гневом, увлекавшим их за собой, он более не отважился поднять голос в защиту [Разума], Сострадания или же Справедливости, и сказал им: «Друзья мои, поступайте так, как сочтете нужным[643].» Тогда же они направились к вышеназванным тюрьмам, и ежели какая тюрьма оказывалась слишком прочной, и в таковую не удавалось вломиться немедля, ее поджигали, и бывшие внутри задыхались в дыму или же в величайших муках гибли в огне. И во всех парижских тюрьмах, за исключением Лувра, в каковом обретался король, не осталось ни единого заключенного, каковой не закончил бы жизнь от меча или же огня. Таковым же образом с полуночи и до XII часов следующего за тем дня умерщвлено было столько мужчин и женщин, что всего их насчитали тысячу Vc и XVIII[644], среди таковых же оказались коннетабль[645], канцлер[646], капитан по имени Раймонне де ла Гер, мэтр Пьер д’Эскла, мэтр Пьер Гайан, мэтр Гильом Пари и епископ Кутансский, сын канцлера Франции[647], они же все обретались во дворе что за [монастырем Сен-Катрин] де ла Кутюр[648], и у мраморных ступеней перед Дворцом [Правосудия], в каковых местах пролежали в течение двух суток, после чего сказанные семеро похоронены были в сказанном же дворе, за монастырем Кутюр, прочие же — у Троицы[649], среди каковых убитых обретались четверо епископов, чьи мнения отличались лживостью и нечестием[650], и двое, каковые ранее председательствовали в Парламенте[651].

202. Далее, Гильом Сирасс отставлен был от должности купеческого прево, ее же занял сир Ноэль Маршан[652].

203. Далее, в сказанное же время со дня на день ожидали прибытия монсеньора Бургундского, никто же не знал доподлинно[653], где он в то время обретался; тогда же как парижский люд совершенно вышел из повиновения, и прево Парижа лишен был всякой возможности вершить правосудие[654].

204. Далее, на той же неделе королевским прокурором[655] назначен был некий Венсан Лормуа.

205. Далее, на XX день июня вынесен был приговор по делу некоего Будара[656], каковой имел должность конного стражника, обитал на широкой улице Сен-Дени, и был одним из худших во всей шайки, носящих перевязь, и благодаря тому, что весьма враждебно был настроен касательно герцога Бургундского, а также был человеком весьма многоречивым, умевшим говорить весьма складно и красиво, как он сам признался перед кончиной, по собственному желанию вошел в высший арманьякский совет[657], каковым же, по приказу прево[658] и всех прочих, ему поручено было за VIII или же IX дней до того, как бургундцы проникли в город, уничтожить весь квартал, что возле Крытого рынка, иными словами, перебить там всех мужчин, женщин и детей, каковых только пожелает, в то время как все им принадлежавшее должно было перейти к нему и ко всем прочим, принявшим бы участие в сказанной резне. Этому же предстояло завершиться за неделю до того, как бургундцы оказались бы в Париже[659]. Также он признался, что некий Симоннет Таранн[660] сходным же образом должен был поступить с другим кварталом, и таковым же образом их проклятый совет собирался поступить со всеми парижанами[661]. Но Господь, ведающий скрытое, заглушивший голос Олоферна посредством женской руки[662], понудил их угодить в яму ими же вырытую, как о том было сказано ранее.

206. Далее, в следующую за тем субботу на эшафоте лишился головы Гильом д’Оссер, ткач[663], каковому было к тому моменту уже более LXVI лет, дочери же его, каковые обретались здесь же в Париже, отличались красотой, и были женщинами весьма уважаемыми и почтенными. На них же теперь легла тень его позора, ибо он приложил руку к стольким предательским замыслам, направленным против короля и королевства, каковые сам же выпестовал вкупе со сказанной шайкой арманьяков, носящих перевязь, и с ними же вместе заключил союз с англичанами, в чем нет никакого сомнения[664]. Он же обвинил и прочих, и каковых также были обезглавлены некий стражник по имени Монмелиан, погубившим сьера де л’Урса[665], каковой жил по соседству с воротами Бодуайе, и по доносу [сказанного стражника] лишился головы, [сказанного же сьера де л’Урса шесть недель спустя] после того, как бургундцы заняли Париж, вкупе со многими другими [казненными], приказано было снять с виселицы[666], и похоронить в освященной земле, и справить по ним отходную службу, какую полагалось.

207. Далее, в июне заложены были камнем ворота Сент-Антуан, таковым же образом во всем Париже открытыми оставались только двое ворот, иными словами ворота Сен-Дени и ворота Сен-Жермен[667].

208. Далее, в этом году ярмарка Ланди[668] не имела успеха, разве что к концу ее сумели продать башмаки из Брабанта, каковые обретались в трех лавках на широкой улице Сен-Дени, по соседству с [монастырем] Фий-Дьё[669].

209. Далее, в канун [праздника] Св. Иоанна железные цепи вернулись на улицы Парижа, притом, что желательно было разыскать их все, но как выяснилось, не хватало IIIc, каковые арманьяки, носящие перевязь в бытность свою [в городе] продали с выгодой для себя[670], и невозможно было ныне узнать, покупателя, посему, с величайшей поспешностью изготовлены были новые.

210. Далее, в воскресенье на III день июля устроена была процессия[671] столь великолепная, каковой не видано было ранее. Клирики из всех парижских церквей собрались в Нотр-Дам де Пари, и следом за тем отправились в Сен-Мерри и далее в Сен-Жан-ан-Грев, неся с собой множество свечей и священных реликвий, и там с величайшим благочестием молились Телу Господа Нашего, каковое мерзким евреям случилось варить в кипящей воде; затем же с величайшей почтительностью, воздавая хвалу Господу, доставили его в [церковь] Сен-Мартен-дез-Шамп, университетские же клирики шествовали в сопровождении одного человека, иными словами, каждого клирика сопровождал горожанин, идя позади него, прочие двигались сходным же образом[672].

211. Далее, в следующую за тем пятницу, арманьяки подступили к Мо, каковой город располагался по соседству с Парижем, и подожгли Вильетт и Шапелль, а также сожгли на корню все риги, заполненные едва только сжатой пшеницей. Но едва только в Париже забили тревогу, они отправились восвояси, по пути разрезав веревки, на каковых их сообщники повешены были на малой парижской виселице, увозя с собой также богатую добычу, каковая состояла из скота и бедных крестьян, поднятых с постелей и взятых в плен, парижане же вооружились все до одного, и порывались выйти за ворота, их же не выпустили наружу, ввиду того, что у них не было предводителя. В скором времени подоспел парижский прево с большим войском, каковой с великой доблестью бросился на ними в погоню. Однако, как то доподлинно известно, арманьяки успели к тому времени отдалиться на расстояние трех лье[673], каковым делом все были весьма недовольны, но все же продолжали преследование своих врагов пешим ходом, и сумели отбить почти всех пленников и дошли едва ли не до Ланьи-сюр-Марн, в каковом городе их уведомили, что на расстоянии чуть более III лье от этого места их ожидает огромное арманьякское войско, готовое к бою, посему они вернулись со всей поспешностью, на каковую только были способны, весьма уставшие, ибо стояла сильная жара, а вне добрых городов ничего было не сыскать, ибо ввиду военного времени все довольство сносилось за стены. Вернувшись в Париж, они были весьма уязвлены своей неудачей и порывались перебить всех арманьякских пленников, каковые содержались в Шатле, и не сумей капитан Парижа[674] не сумел успокоить их разумными словами, [осуществили бы свое намерение]. После чего приказано было окружить заграждением тюрьму Шатле, и несмотря на то, сочтено было за лучшее отправить важных пленников к воротам Сент-Антуан[675] под охраной весьма большого количества латников, в противном случае, народ без сомнения с ними бы расправился.

212. Далее, как то доподлинно известно, в то же самое время бургундцам сдался Суассон, в городе же захвачено было в плен множество богатых горожан, державших сторону арманьяков[676], над каковыми свершили правосудие, и сказанные пленники перед смертью сознались, что четырьмя днями позднее собирались устроить резню сторонников герцога бургундского, ведя таковую беспеременно и днем и ночью, в то время как женщин и детей готовились топить в мешкам, каковые же мешки со всем рвением шили для таковой цели женщины, державшие сторону все тех же мерзких арманьякских предателей[677].

213. Далее, как то доподлинно известно, они приказали выбить во множестве свинцовые монеты[678], каковые следовало затем раздать парижским десятникам, каковые имели в своем подчинении людей, державших сторону арманьяков, носящих перевязь, и кроме них никому иному, после чего сказанные же арманьяки в сопровождении отряда латников, также носящих перевязь, собирались пересечь весь Париж, спрашивая повсюду «Есть ли у вас подобная монета» и услышав в ответ «Вот она», уходили бы прочь [не добавив к тому ни слова], а ежели бы им отвечали «Нет у нас ничего подобного», [таковым образом ответивших] следовало на месте зарубить мечами а их жен и детей утопить. Монета же выглядела следующим образом: по размеру она несколько превосходила парижский блан[679], равный IIII парижских денье, на ней же были изображены два леопарда, один над другим, и щит со звездой, а также с крестом, каковая звезда помещалась в одной из четвертей щита, разделенного крестом, и на каждом конце креста по короне[680].

214. Далее, в четверг, на XIIII день июля, королева[681] совершила въезд в Париж, ее же сопровождал герцог бургундский, каковой был затем ею представлен в Лувре королю. Королева же [по вине] арманьяков, осуждена была к изгнанию из выслана из Франции[682], в каковом положении долгое время обреталась, пока ей не пришел на помощь герцог бургундский, во все время ее изгнания продолжавший почитать ее как свою госпожу, и сумевший наконец в сказанный же день, со всей полагающейся к тому честью доставить ее к своему сеньору — королю Франции[683]. По случаю их прибытия, разобрана была каменная кладка, закрывавшая изнутри ворота Сент-Антуан, в то время как горожане все поголовно облачились в сине-зеленые тона[684]. [Королеву же и герцога] приняли с таким ликованием и честью, с каковыми во Франции никогда прежде не встречали ни даму, ни сеньора, ибо по всему пути их приветствовали громкими криками «Noel!»[685] и едва ли не все при том обливались слезами радости и полноты чувств.

215. Далее, на следующей неделе, в Сен-Дени, что во Франции явился некий [капитан] по имени Жан Бертран, весьма добрый солдат, каковой определен был своим сюзереном герцогом бургундским на высокую должность, и пользовался его доверием как никто другой во всем королевстве французском, но при том не был высокого происхождения. Его же добрая слава росла день ото дня, ибо он целиком заслуживал ее своим разумом и доблестью, однако к славе этой питали великую зависть некие пикардийцы[686]. Они же в понедельник, каковой следовал после въезда королевы в Париж, сумели предательским образом залучить его в часовню, каковая располагалась на пути между Парижем и Сен-Дени, где набросились на него с копьями и мечами, и нанесли ему множество ран, он же долгое время пытался защитить себя, но без всякого на то успеха, ибо вынужден был в одиночку противостоять четверым, они же умертвили его и затем изрубили в куски. Герцог бургундский, когда до него дошла весть о случившемся, поражен был столь великим горем, что из глаз у него хлынули слезы, и при том не решился наказать убийц, ибо народ, каковой с величайшим трудом сумели успокоить, мог в ответ на то вновь взяться за оружие[687].

216. Далее, в то же время арманьяки бесчинствовали вокруг Парижа, подвергая окрестности жестокому разорению, и на этой же неделе заняли Море-ан-Гатине[688], где умертвили множество людей без всякой пощады.

217. Далее, на XX день сказанного же июля месяца, англичане заняли Пон-де-л’Арш[689], виной же тому были двое [тамошних] капитанов, посрамивших свою честь, и оружие, из каковых одного звали Гильом, другого же Робине де Бракмон[690], они же по причине присущей им трусости сдали город прежде чем истек срок перемирия, при том что оба хорошо знали, что из Парижа к ним отправлено было весьма большое подкрепление, каковое прибыло бы днем позднее.

218. Далее, в сказанное же время обретался в Париже некий рыцарь по имени Готье Райар[691], каковому вменено было в обязанность нести стражу. Он же ни единого раза не выезжал нести службу иначе как в сопровождении троих или четверых менестрелей, игравших на уличных инструментах[692], чем весьма удивлял народ, уверяли будто [сказанный рыцарь] таковым образом объявлял злоумышленникам: «Спасайтесь бегством, ибо я еду!».

219. Далее, бедных людей постоянно понуждали нести стражу и жечь огни ночь напролет[693], в то время как дрова были весьма дороги, так что полено из Бонди[694] стоило XIII или же XIIII парижских солей, а [гревское, пусть даже самого малого размера — XVI парижских солей, за моль же следовало отдать X парижских солей], а мешок угля[695] обходился в XIII или же XIIII парижских солей, в то время как за II или же III яйца просили блан, за ливр масла — VI бланов, как самую дешевую цену, за далеко не лучшее вино — по VI парижских денье за пинту.

220. Далее, в воскресенье, на XXI день августа, в Париже начался весьма огромный, ужасающий бунт, равно жестокий и поражающий воображение, ибо в сказанный день народ взялся за оружие по той причине, что в Париже за все приходилось платить дорогую цену, и над арманьяками, каковые продолжали рыскать вокруг Парижа, не одержано было ни единой победы; тогда же убивали и умерщвляли всех, о каковых известно было, что они держат сторону сказанных арманьяков, носящих перевязь. Народ же, словно одержимый безумием, бросился к Шатле, и принялся штурмовать тюрьму, те же, кто обретался внутри, понимая, каковая судьба ждет их всех и в особенности арманьяков, защищались весьма отважно, швыряя в нападавших камни и черепицу [с крыши], таковым образом желая сохранить или же продлить свою жизнь[696]. Но все их старания потеряны были втуне, ибо парижане со всех сторон окружили Шатле осадными лестницами, и сломили их оборону, и ворвались внутрь, и всех, каковых там сумели обнаружить пронзили мечами, большую же часть из них выбросили наружу, прямо в руки народа, каковой дожидался внизу и добивал их без всякой пощады, нанося до сотни и более смертельных ран, ибо по их вине людям случилось претерпеть весьма жестокие страдания, ввиду того, что никакой товар не мог попасть в Париж, не будучи обложенным пошлиной вдвое превышавшей его цену, из ночи же в ночь приходилось нести бессонную стражу с фонарями и факелами по всем улицам и у ворот, и платить за солдатский постой, и за все отдавать втридорога, по вине сказанных мерзких арманьяков, носящих перевязь, ибо они удерживали в своих руках множество добрых городов по соседству с Парижем, как то Санс, Море, Мелён, Мо-ан-Бри, Креси, Компьень, Монлери и множество иных замков и крепостей, где творили все возможные злодеяния, каковые можно было совершить или же измыслить. По их же вине мученическую смерть приняло больше людей, чем то случалось во времена худших гонителей христианства как то Диоклетиана[697] или Максимина[698], и прочих, каковые в Риме подвергли мучениям множество святых обоего пола, но все злодеяния, каковые им довелось совершить не шли ни в какое сравнение с тем, что творили сказанные арманьяки, носящие перевязь, и Господь тому свидетель — и по названной же причине народ воспылал к ним столь жестокой ненавистью, как о том сказано выше.

221. Далее, пронзив мечами в сказанном Шатле всех, кого только могли обнаружить, они отправились в Малый Шатле, в каковом им оказано было весьма отчаянное сопротивление, но все усилия [защитников] пропали втуне, ибо все они были перебиты как то ранее случилось в Большом Шатле, и далее народ поднялся дабы идти к замку Сент-Антуан[699]. Тогда же к ним вышел герцог бургундский, желая успокоить их разумными словами, но все его усилия пропали втуне, ибо они, словно одержимые безумием, бросились штурмовать замок и пробили брешь в воротах, и забросали защитников камнями, никто не наверху не осмеливался показаться, ибо его сейчас же засыпали дождем стрел и каменных ядер, каковое дело было столь же ужасающим сколь и поразительным, в то время как герцог бургундский, каковой весьма скорбел, видя все происходящее, со всей поспешностью направился к ним в сопровождении множества знатных сеньоров и латников, дабы уговорить их прекратить штурм, предоставив все дело бывшим с ним. Они же, не испытывая ни малейшего почтения ни к нему самому ни к сопровождавшей его свите, требовали, чтобы узников перевели в Шатле, и никаким иным образом не позволяли себя уговорить, объявляя что в противном случае сказанные узники выкупят себя за деньги, после чего их тайно выведут прочь из города, они же после того совершат куда более зла чем раньше[700], и посему сказанные мятежники желают немедля заполучить их в свои руки. Герцог же бургундский, видя как поворачивается все дело, и веря, что ежели выдать узников, им не сделают ничего дурного, заявил, что готов осуществить требуемое, при том, что сопровождать их в Шатле будут его же люди, всего же узников насчитывалось тогда около XX человек[701]. Однако же, оказавшись рядом с Шатле, они были весьма изумлены, ибо там обнаружили скопление народа столь великое, что не в силах были отстоять узников, последних же умертвили, нанеся им более сотни ран[702]. Там полегли V рыцарей, все важные персоны, как то Ангерран де Марконье с сыном[703], первый камергер нашего короля и господина, монсеньор Эктор Шартрский[704], и множество иных, Шарло Пупар, королевский казначей[705], старик Таранн[706] и один из его сыновей, каковым делом герцог бургундский был весьма удручен, но притом не решился ничего предпринять [касательно случившегося].

222. Покончив с резней, они сразу же направились к Бурбонскому отелю[707], и убили еще нескольких пленников, и там же обнаружили в одной из комнат бочонок, доверху наполненный капканами а также большое знамя или же штандарт, на каковом изображен был дракон, изрыгающий кровь и огонь[708]. Сказанная же находка разъярила их еще больше прежнего; они же принялись носить это знамя с собой по всему городу, бегая с обнаженными мечами, вопя: «Вот вам знамя, каковое король английский отправил мерзким арманьякам, дабы им возвестить об участи нам приготовленной!» — хотя к подобному мнению у них не было никаких оснований[709]. Вопя таковым образом, они показали его всем, кому только могли, и покончив с тем, принесли герцогу бургундскому, и убедившись в том, что он его увидел, не говоря более ни слова, бросили [сказанный штандарт]на землю, и топтали его ногами, и разорвали в клочья, каждый, кому достался таковой клочок, наколол его на острие своего меча или оконечность топора[710].

223. Далее, в ту ночь они не сомкнули глаз и безустанно спрашивали, не ведает ли кто о [скрывающихся] арманьяках, и ежели находили таковых, то немедля их убивали и обрекали смерти, и раздетыми донага выбрасывали на мостовую.

224. Далее, в следующий за тем понедельник, на XXII день августа, нескольких женщин объявили виновными, и тут же убили и выбросили на мостовую, раздев до нижних рубашек[711], в каковом деле более всех усердствовал парижский палач. Среди названных женщин одна была в тягости и отнюдь не провинилась в сказанном преступлении, каковое дело он сам признал несколькими днями позже, будучи схваченным а заключенным в Шатле вкупе с двумя своими сообщниками[712], их же [всех] обезглавили тремя днями позднее. Тогда же прежний палач объявил новому палачу[713], каковым образом им следует рубить головы, после чего ему развязали руки, и приказали установить деревянную плаху, на каковую ему предстояло положить голову и шею. Он же, взяв нож и долото, стесал ее в ширину до нужного размера так, словно сам собирался исполнить казнь, каковым делом все были поражены, после чего воззвал к милосердию Господнему, и был обезглавлен собственным слугой.

225. Далее, в сказанное же время, когда месяц август подходил к концу, и днем и ночью стояла столь жестокая жара, что ни мужчины, ни женщины не в состоянии были спать по ночам, и вместе с тем разразился весьма великий мор, жертвами какового становились большей частью молодежь и дети, во множестве погибавшие от желваков, являвшихся [на коже][714].

226. Далее, в сказанный же год пшеница вкупе с овсом в полях вокруг Парижа оставались не убранными, ибо никто не осмеливался туда отправиться по вине арманьяков, убивавших всех, кого полагали за парижан. Посему парижское ополчение выступило в поход на Монлери[715], там же они оставались в течение X или XII дней, прилагая все усилия к тому, чтобы захватить в свои руки замок, вместе с предателями, обретавшимися внутри и без сомнения, добились бы своего, не случись с ними нескольких дворян[716], каковым дворянам вменено было в обязанность хранить и направлять войско. Они же, видя, сколь доблестно дерется ополчение, вступили в переговоры с арманьяками, каковые уже понимали, что не в силах будут долгое время сопротивляться натиску ополчения[717], весьма доблестно сражавшегося с ними денно и нощно, и [посему сказанные дворяне] потребовали у арманьяков огромный выкуп за снятие осады, и таковым образом поступили, получив деньги. Добрым же горожанам сказано было, будто на помощь замку спешит огромное войско, и всем кто может спастись, следует спасаться без промедления, они же не собираются более там оставаться, и отправляются прочь. Ополчение, видя что они собираются отъехать прочь, весьма о том сокрушалось. Когда же оно приблизилось к Парижу, перед ним заперли ворота, вследствие чего ему пришлось два или же три дня провести в Сен-Жермене, Сен-Марселе, и в Нотр-Дам-дез-Шамп[718], в то время как арманьяки, едва лишь осаждающие отступили, подобрались вплотную к сказанным деревням[719], желая застать наших людей врасплох, но не решились напасть, ибо не смогли бы совладать со столь сильным войском. Сказанное же парижское ополчение не могло идти в бой, ибо у него не стало капитана, а дворяне, каковые покинули его на произвол судьбы желали, дабы арманьяки уничтожили его до последнего человека, однако, арманьяки так и не решились на них напасть. Воистину, ежели бы ополчению дана была воля, в течение двух следующих месяцев, во Франции не осталось бы в живых ни единого арманьяка, и с ними было бы покончено навсегда[720], посему же сказанные дворяне жестоко ненавидели ополчение, ибо желали только войны, в то время как парижане хотели положить ей конец. Когда же [те, что обретались в городе], убедились в том, что ополчение не желает более воевать, им разрешили войти в Париж, после чего каждый занялся своим прежним ремеслом, в то время как арманьяки продолжали безнаказанно вершить зло, убивали женщин и детей, и зажгли вокруг города множество пожаров, и не было никого, способного тому противостоять.

227. Кроме того, англичане подступив к Руану, со всех сторон обложили город[721] и причинили его жителям столько зла, сколь то могли, помощи же им не было ни с какой стороны. Им же вскоре случилось потерять аббатство Катрин-дю-Мон де Руан, каковая потеря весьма ослабила их сопротивление[722], но сказанная потеря была весьма на руку жалким предателям Франции, каковые желали только войны, ибо они уже успели посчитать, каковой выкуп им придется заплатить, оказавшись в английском плену[723].

228. Таковым образом, дела в королевстве французском вершились все хуже [и хуже], и вернее было бы называть французскую землю Опустошенной землей[724]. Во многом же, причиной тому было то, что герцог Бургундский каковой показал себя медлительнейшим из всех людей в том, что касалось самых насущных дел[725], ибо не покидал ни единого города, [куда приезжал], прежде чем там не воцарялось полного спокойствия, ежели его не принуждали к тому отчаянные мольбы, а в Париже все [продолжало] расти в цене. Ибо в сентябре, при наступлении холодного времени, в каковое полагалось приготовляться к зиме, за сотню добрых поленьев по-прежнему просили по II франка, за мешок угля — XVI парижских солей, за моль [дров] — X или же XII парижских солей, за ливр соленого масла — VII, или же VIII бланов, за яйца — по II парижских денье за штуку, за малую головку сыра — III парижских соля, за груши или яблоки весьма скромного размера — по денье за штуку, за две небольших луковицы — II парижских денье, за малый сосуд вина — II или же III блана, по таковым же дорогим ценам продавалось и все прочее.

229. Далее, в сказанном же сентябре месяце, герцог Бретонский[726] призван был к королю, и прибыл в Корбей, а оттуда — в Сен-Мор-де-Фоссе. Туда же прибыла королева, герцог Бургундский и множество иных сеньоров, так же они заключили мир[727], при том, что неведомо было, случилось ли то по воле королевы, или же против таковой[728]. Арманьякам же прощено было все, и злодеяния, каковые они совершили, и содействие, ими оказанное, дабы король английский смог высадиться [во Франции], по причине, что от сказанного короля они получили весьма щедрое за то вознаграждение[729], [в каковом содействии] они были уличены со всей неопровержимостью, и то, что они отравили обоих старших сыновей короля французского[730], о чем также доподлинно было известно, и кроме того отравили герцога Голландского[731], и вышвырнули королеву Франции прочь из ее собственного королевства. Однако, все это решено было предать забвению, в противном случае, они окончательно разрушили бы королевство французское и выдали королю Англии дофина, содержавшегося ими на положении пленника[732]. Таковым же образом был заключен этот мир, уж неведомо, с радостью или же с досадой, после чего в понедельник, на XIX день сентября месяца, тысяча IIIIc и XVIII года о том было объявлено в Париже шестью менестрелями при звуке четырех труб.

230. Далее, в названном же месяце, в начале такового, Ле Бо де Бар оставил пост парижского прево, на его же место назначен был дворянин по имени Жак Ламбан[733].

231. Далее, все в том же сказанном сентябре месяце, в Париже и в его окрестностях свирепствовало моровое поветрие столь жестокое, какового согласно свидетельствам, прежних поколений, не видано было уже IIIc лет, и ежели кому случалось заразиться, ему не было спасения от смерти, в особенности же то касалось детей и молодежи. В сказанном же месяце погибло столько людей, за столь малое время, что [могильщики] на парижских кладбищах понуждены были копать огромные рвы, и сваливать в них по XXX или по XL тел, каковые [тела] громоздились там [вперемежку], будто куски сала, их же затем сверху едва присыпали землей. И беспременно, денно и нощно, не было улицы, где бы не случалось бы встречи с несущими для больных Тело Господне[734], каковые [больные] перед кончиной познали всю глубину благости Божьей, в той мере, каковая не выпадала еще на долю христианина[735]. По словам тех же клириков, им никогда не случилось ни видеть, ни даже слышать о поветрии столь опустошительном, и столь беспощадном, от какового не было спасения никому из заболевших, ибо менее чем за V недель в Париже умерло более L тысяч человек. В среде духовных же лиц смертность была такова, что не случалось великой мессы, во время каковой не отпевали бы единовременно IIII, V, а то и VI усопших, в то время, как с оставшимися шел жестокий торг, и зачастую им приходилось платить по XVI а то и по XVIII парижских солей за великую мессу, или по IIII парижских соля за малую[736].

232. Далее, в то ре время, около XII числа октября месяца, когда еще не успело закончиться поветрие, арманьяки продолжали как и ранее, творить худшее из того, на что были способны, и зачастую приближались к самым стенам Парижа, и захватывали добычу, а также мужчин и женщин, каковым затем уводили в крепости, ими занятые[737]; и ни [заключенный ранее] мир и ни что иное не служило им в том препятствием, в то время как никто не смел поднять голоса против того, и воистину будет сказано, герцог Бургундский держал себя так, будто не находил в происходящем особого повода для беспокойства, единственно успокаивая народ ласковыми словами.

233. Далее, в течение всего октября и затем ноября, поветрие продолжало свирепствовать с прежней силой, как о том было сказано ранее, и мертвых стало столько, что негде стало их хоронить, и тогда вырыты были огромные рвы на, пять на [кладбище] Невинноубиенных и четыре — у Троицы[738], и на прочих в соответствии с их величиной, и в каждый сваливали до VI с тел или около того. И как доподлинно стало известно, парижские сапожники, собравшись в день Свв. Криспина и Криспиниана[739], принялись считать скольких из своего братства успели к тому времени потерять, и оказалось, что их полегло около тысячи VIII с человек, равно господ и слуг, это же касалось только сказанного же города и произошло в течение этих двух месяцев. Служители из Отель-Дьё, а также могильщики, копавшие ров на парижских кладбищах заявляли, что от Рождества Богородицы[740] до Праздника Непорочного Зачатия Св. Девы Марии[741] им довелось похоронить в Париже до C тысяч человек, при том, что из каждых IIII а то и V с умерло едва ли XII стариков, все прочие были детьми, юношами и девушками.

234. Далее, арманьяки продолжали удерживать за собой вышеназванные крепости и города, посему же в Париже была таковая нужда, что юноше XIII лет приходилось дабы наесться вдоволь отдавать за хлеб по VIII денье, дюжине каковых же хлебов ныне обходилась в VI парижских солей, при том что стоила ранее VII или же VIII бланов, а за малую головку сыра платить приходилось по X или же XII бланов, за четверть яиц — V или даже VI парижских солей, а мясо доброго барана или же быка стоило ныне XXXVIII франков, а малая связка поленьев из Марны, сплошь покрытых листьями — XL парижских солей или III франка за сотню, за моль прочих поленьев запрашивали XII солей, за связку прутьев XXXVI парижских солей за сотню, при том, что листьев в той связке было куда более чем прутьев, за четверть кислых груш — IIII парижских соля, за яблоки — II соля или же VI бланов, за ливр соленого масла — VIII бланов, за малую толику творога — XVI парижских денье, за пару башмаков, каковые ранее стоили VIII бланов, ныне просили XVI или же XVI, и так же все прочее, по всему Парижу продавалось по таким же дорогим ценам.

235. Далее, в названном же ноябре месяце[742] Красавчик Бар, иными словами мессир Ги де Бар, прозванный Красавчиком, был восстановлен в должности прево, какую ему случалось исполнять и ранее.

236. Далее, в названном же ноябре месяце, названным же мясникам даровано было разрешение восстановить Большую Парижскую Бойню[743], каковая обреталась ранее по соседству с Шатле, фундамент же таковой принялись расчищать на XI день ноября месяца.

237. Далее, XII дней спустя, король приказал объявлять при звуке труб, что дарует прощение всем и каждому, будь он арманьяк или кто иной, безразлично к тому, каковые преступления он совершил[744], за исключением троих, как то председательствующего в Провансе[745], мэтра Робера ле Масона[746], и Раймонда Рагье[747], ибо эти трое свершили столько предательств против королевской персоны, что таковой ныне отказывал им в милости, ибо на сказанных троих лежала вина за все то зло, о каковом сказано было ранее.

238. Далее, неделей позднее король вкупе с монсеньором Бургундским выступили против англичан, и затем расположились в Понтуазе, где вплоть до того времени, когда после Рождества минуло три недели пребывали в полной праздности, едино лишь разоряя окрестности[748]. Тогда же англичане осаждали Руан, и в это же время как дофин со своими людьми опустошал Турень[749], иные[750] же рыскали вокруг Парижа, убивая и грабя, при том, что ни герцог Бургундский ни его присные никоим образом не пытались воспрепятствовать ни англичанам, ни арманьякам. И посему в скором времени в Париже все вздорожало, в чем виновны были те, каковые упомянуты выше, в Париж невозможно было ничего доставить. В названное же время за небольшого поросенка просили VI или же VII франков, и мясо все без исключения настолько поднялось в цене, что бедный люд не мог себе его позволить, однако в сказанном же году урожай капусты выдался столь богатым, что Париж в течение всей зимы питался только ею, в то время как за бобы и горох вздорожали вне всякой меры[751].

239. Тогда же, в сказанное время, добрый пучок свечей весом в ливр продавался по цене в VIII бланов, или за по меньшей мере, за VII.

240. Далее, в сказанное же время все без исключения виноторговцы вынуждены были требовать за бочонок[752], продаваемый по оптовой цене VIII парижских солей с каждого, желающего сделать таковую покупку, в то время как за одну меру[753] полагалось требовать IIII парижских соля; ежели торговля шла в розницу, продавать по IIII парижских денье, дабы составить те же VIII парижских солей, или по VI денье, дабы составить XII парижских солей. Таковым же тягостным положение оставалось вплоть до Дня Всех Святых[754], каковой праздновался в тысяча IIIIc XVIII году[755].