На приборной панели глобуса в зале Совета установилось относительное спокойствие. Калапина и Шрайль занимали троны. Треугольная платформа медленно вращалась, позволяя осматривать шар со всех сторон. Зеленые, красные, фиолетовые блики сигналов разноцветным калейдоскопом плясали на лице Калапины.

Она устала от жалости к себе. С ферментными анализаторами явно что-то не так. А что, если коварные подпольщики взломали компьютеры фармацевтов?

Шрайль только рассмеялся ее страхам.

На дисплее перед Калапиной появилось лицо Оллгуда. Она остановила вращение платформы; начальник службы безопасности поклонился ей.

– Я готов отчитаться, Калапина, – проговорил он. Оптиматка приметила у Оллгуда темные круги под глазами. Судя по тому, как мужчина держал голову неестественно прямо, он, должно быть, принимал наркотики-стимуляторы, чтобы совладать с усталостью.

– Ты нашел их? – спросила она.

– Они где-то в горах, Калапина, – ответил Оллгуд. – Они должны быть там.

– «Должны», «должны»! – передразнила она его. – Ты такой тупой оптимист, Макс.

– Мы знаем расположение некоторых укрытий, куда они могли податься, Калапина.

– И на каждое известное тебе укрытие приходится девять других, о которых твои ищейки не дознались, – язвительно парировала оптиматка.

– Мои люди оцепили весь район, Калапина. Мы прочесываем его дюйм за дюймом, с предельной щепетильностью. Они – там, и мы их найдем.

– Макс – такой болтушка, – отрекомендовала Калапина, глядя на Шрайля. Натянуто улыбнувшись, тот уставился на отражение Оллгуда в своем тронном зеркале.

– Макс, ты нашел источник, из которого был украден эмбрион на замену эмбриону Дюрантов? – спросил он.

– Еще нет, Шрайль. – На лице Оллгуда отражалось недоумение; он не понимал, отчего оптиматы сегодня настроены так воинственно.

– Ты искал в Ситаке? – спросила Калапина.

Оллгуд нервно облизал губы.

– Отвечай! – выпалила она, видя страх в его глазах.

– Мы работаем над этим, Калапина, но…

– Думаешь, мы слишком поторопились? – заключила оптиматка.

Оллгуд покачал головой.

– Ты ведешь себя странно, – заметил Шрайль. – Ты боишься нас?

Оллгуд поколебался, но ответил:

– Да, Шрайль.

– «Да, Шрайль»! – снова передразнила его Калапина. Страх в его глазах сменился гневом.

– Я делаю, что могу, Калапина.

Она отметила его манеры; несмотря на гнев, он был собран и отвечал очень точно. Ее глаза расширились от внезапной догадки. Неужели это возможно? Она обернулась на Шрайля, гадая, заметил ли он то же, что и она.

– Макс, зачем ты вышел с нами на связь? – спросил оптимат.

– Я… докладываю, Шрайль.

– Но ты ничего не доложил.

Нехотя Калапина все же подключила прибор для специального сканирования Оллгуда. Посмотрела на результаты и оцепенела, охваченная ужасом и яростью. Киборги осквернили Макса! Ее Макса!

– От тебя требуется только подчинение, – говорил Шрайль.

Оллгуд молча кивнул.

– Ты! – прошипела Калапина, наклонившись к экрану. – Как ты посмел?! Почему? Почему, Макс?

– Что?… – удивился Шрайль.

Оллгуд уже знал, что его раскрыли. Он знал, что это конец, читал это в ее глазах.

– Я видел… я нашел клонов, – пробормотал он.

Дернувшись, Калапина крутанула одно из колец на подлокотнике трона. В Оллгуда ударило звуковой волной, и картинка дрогнула. Его губы беззвучно зашевелились, он закатил глаза и рухнул.

– Ну и зачем ты это сделала? – спросил Шрайль.

– Он – киборг! – выдохнула Калапина, кивая на отчет приборов.

– Макс? Наш Макс? – Шрайль пробежал глазами строчки кода и неохотно кивнул.

– Мой Макс, – поправила она его.

– А ведь он так обожал тебя, так любил…

– Больше нет, – прошептала Калапина. Она выключила экран… и продолжила на него смотреть. Произошедшее уже начинало стираться из памяти.

– Но тебе ведь было приятно? – поинтересовался Шрайль.

Их взгляды встретились в зеркалах.

– Приятно? На самом деле… насилие вызывает чувство эйфории.

– Славно. Теперь у нас больше нет Макса, – подвел черту оптимат.

– Мы введем в игру его клона, – отмахнулась Калапина. – На данный момент Служба безопасности прекрасно обойдется и без него.

– Но кто выведет клона из стазиса? – спросил Шрайль. – Иган и Баумор больше не на нашей стороне. Фармацевт Ханд мертв.

– А где шляется Норс? – спросила Калапина.

– Решает проблемы с ферментами, – весело сказал Шрайль. – Он говорил что-то о необходимости корректировок. Думаю, ищет теперь замену производным от энзимов бонеллий[18].

– Норс может активировать клона, – сказала Калапина. На миг она задумалась, зачем им вообще понадобился этот дубликат. Ах да, Макса-то больше нет.

– Так просто не получится, – заметил Шрайль. – Клоны сейчас уже не того качества, что прежде, сама знаешь. Нового Макса нужно как следует подготовить, он должен мягко вжиться в свою роль. Это может занять недели, если не месяцы.

– Тогда один из нас может управлять службой безопасности, – сказала она.

– Серьезно? Мы прошли специальную подготовку? – поинтересовался Шрайль.

– Принимать подобные решения так приятно. Не то чтобы мне было очень скучно жить последние столетия, но сейчас – сейчас я чувствую себя полной жизни, живой, чувствую азарт. – Калапина подняла глаза к камерам слежения – гроздь красных огоньков свидетельствовала о том, что коллеги-оптиматы следят за всем, что творится в зале. – И в этом я не одинока, – добавила она.

– Ты ожила, а вот Макс уже не оживет. – Шрайль исследовал задумчивым взглядом мерцание внутренней стенки выдвинутого сегмента шара-оракула. – Макс мертв.

Калапина снова вспомнила произошедшее.

– Любого Макса можно заменить. – Она смотрела в отражатель, повернув голову так, чтобы ее лица не было видно в отражателе. – Ты совсем не следишь за собой сегодня, Шрайль. Уже дважды говорил о смерти.

– Последи сама за собой! Ведь это не я выпилил Макса.

Она громко засмеялась.

– Сама себе удивляюсь, Шрайль.

– Ты не заметила изменений в своих ферментных потребностях?

– Несколько. И что из того? Времена меняются – таков закон бытия. Приходится вносить коррективы.

– Действительно, – протянул он.

– Где они нашли замену эмбриону Дюрантов? – спросила Калапина, перескакивая с темы на тему.

– Быть может, новый Макс это выяснит.

– Ему придется.

– А не то вырастишь еще одного?

– Не издевайся, Шрайль.

– И думать о таком не смею.

Калапина снова посмотрела на него.

– Вдруг они произвели собственный эмбрион для замены? – спросил Шрайль.

Она отвернулась.

– Во имя всего, как?..

– Они могли отфильтровать воздух от стерилизующего газа.

– Ты отвратителен!

– Я? А тебе разве неинтересно, что скрывал Поттер?

– Уже давно известно, что он скрывал.

– Человек, который посвятил себя сохранению жизни… естественной жизни, – произнес Шрайль. – Что двигало им?

– Поттера больше нет.

– Но что он скрывал?

– Думаешь, он ему был известен источник… воздействия?

– Вероятно. И он знал, как раздобыть эмбрион.

– Тогда запись указала бы его происхождение. Ты же сам говорил.

– Я уже не уверен.

Калапина пытливо разглядывала Шрайля в отражателе.

– Это невозможно.

– Что? Я уже и усомниться не могу?

– Ты знаешь, о чем я. У тебя мысли на лице написаны.

– Но это же возможно.

– Это не так!

– Ты просто упрямишься, Кала. Уж кто-кто, а женщина не может отрицать такую возможность.

– Вот теперь ты точно отвратителен!

– Мы знаем, что Поттер создал человека, способного к воспроизводству, – рассуждал Шрайль. – И он мог бы создать уйму таких мужчин и женщин. И все мы знаем, что бывает, когда разнополые фертильные особи вступают в связь. Так размножались наши предки.

– Ты ужасен, – выдохнула она.

– Значит, концепция смерти для тебя приемлема, а это нет, – сказал Шрайль. – Интересно.

– Мерзость! – рявкнула Калапина.

– Но возможная.

– Эмбрион-подменыш не был фертильным! – возмутилась она.

– Тогда они могли спокойно им пожертвовать, разве нет?

– Где им взять резервуары, ферменты?

– Там, где они были всегда.

– Где?

– Они поместили плод Дюрантов в лоно его матери. В этом я уверен. Разве не удобно спрятать эмбрион там, где началось его существование? Разве не было бы столь же логично оставить его там с самого начала – никогда не извлекая, никогда вообще не изолируя гаметы в резервуарах?

Калапина обнаружила, что потеряла дар речи. Она почувствовала кислый привкус во рту и с ужасом поняла, что ее тошнит. «Что-то не так с моим ферментным балансом», – подумалось ей. С трудом выговаривая слова, оптиматка произнесла:

– Я свяжусь с фармацевтом, Шрайль. Я что-то плохо себя чувствую.

– Хорошо, – ответил оптимат, обводя медленным взглядом сканеры наблюдателей – их было полным-полно.

Калапина медленно поднялась с трона и спустилась с помоста, бросив на него задумчивый взгляд. «Какой Макс… был стерт? – спросила она себя. – У нас их было много… удачная модель для службы безопасности». Она думала о них – Макс за Максом, Макс за Максом… от них избавлялись, когда они начинали раздражать своим видом хозяев. Они тянулись бесконечно, его образы, отраженные тысячей зеркал.

«Что такое стирание для таких, как Макс? – продолжала размышлять она. – Я существую непрерывно. А двойник? Двойники нарушают непрерывность. Если только у клеток нет памяти».

Память… клетки… эмбрионы…

Она подумала об эмбрионе внутри Лисбет Дюрант. Отвратительно, но так просто. Удивительно просто. К горлу подступила тошнота, и она побежала к ближайшему аптечному пункту. На бегу она сжала в кулак руку, которая убила Макса – и весь Ситак.