Приехав в больницу, доктор Вяслав Поттер задержался у стойки регистрации. Он немного устал после долгого переезда подземкой из Центра в Ситак[7], что не помешало ему отпустить скабрезный каламбур о примитивных способах человеческого размножения в разговоре с седой дежурной медсестрой. Посмеиваясь, она отыскала последний отчет Свенгаарда об эмбрионе Дюрантов, положила документ на стойку и уставилась на Поттера.

Доктор взглянул на папку, затем поднял взгляд и встретился с женщиной взглядом.

«А это вообще возможно?.. – спросил он себя. – Хотя нет, не стоит. Для меня она слишком стара – такая даже хорошей любовницей не станет. И селекционного разрешения нам не дадут. Я ведь Зик… тип Ж11118^4zЦ», – напомнил он себе. Короткий всплеск популярности генотипа «Зик» случился в мегаполисе Тимбукту в начале девяностых – его характерными чертами были черные вьющиеся волосы, кожа цвета чуть светлее шоколадного, темные глаза с мягким взглядом, пухлое, доброжелательное лицо и высокое и хорошо развитое тело. Зик. Вяслав Поттер.

Этот генотип ни разу за все время не произвел ни оптимата, ни самца, ни самки, ни даже просто жизнеспособной гаметы.

Поттер давно смирился. Он был в числе голосовавших за прекращение производства людей своего типа. Он припомнил, каких оптиматов видел в своей жизни, и рассмеялся про себя – всем вы, доктор, хороши, вот только эти карие глаза… Когда-то он был не способен шутить на эту тему.

– Вы знаете, – сказал он, улыбаясь медсестре, – а я ведь резал этих Дюрантов. А теперь вот буду работать с их эмбрионом. Наверное, я уже слишком долго в професии…

– О, не говорите глупостей, доктор, – ответила сестра, энергично качая головой. – Вы даже среднего возраста еще не достигли. С виду – ни днем не старше своих ста лет!

Поттер посмотрел на папку.

– Но вот эти дети принесли мне свой эмбрион… – Он пожал плечами.

– Вы скажете им? – поинтересовалась женщина. – Что были их хирургом?

– Я, наверное, их даже не увижу, – заметил Поттер. – Сами же знаете, как это сейчас происходит. Да и потом, бывает, что человек вроде и доволен своей стрижкой, но начинает думать: а что, если тут убрать, а тут прибавить? И что потом? Кого будут винить в первую голову? Конечно, хирургов. Они не понимают, просто не в состоянии понять проблемы, с которыми мы сталкиваемся в операционной.

– Но Дюранты кажутся мне очень удачными, – заметила сестра. – Нормальные, счастливые… может быть, слишком беспокоятся о сыне, но…

– Их генотип – один из лучших, – ответил Поттер и постучал по папке ногтем. – И у нас есть тому доказательство: жизнеспособный эмбрион с потенциалом. – Он поднял большой палец в традиционном жесте «к небу», указывающем на Триумвират.

– Вам точно стоит гордиться ими, – сказала медсестра. – В моей семье получилось лишь пятнадцать выживших детей на сто восемьдесят попыток вырастить эмбрион, и ни разу при этом не вышел… ну… – Она повторила жест доктора Поттера.

Доктор поджал губы, гадая, почему неизменно позволяет втянуть себя в такой разговор женщинам, особенно – медсестрам. Вероятно, в нем еще теплится надежда. Вот только зиждется она на той же почве, что и безумные слухи о подпольных селекционерах и снадобьях «истинной породы». Именно благодаря им до сих пор были в ходу статуэтки оптиматки Калапины, которая якобы смогла родить жизнеспособного. Они же склоняли верующих исступленно лобзать большие пальцы ног идолам плодородия.

Сочувствие на его лице сменилось циничной ухмылкой. Надежда! Если б только вы знали правду.

– Вы знаете, что Дюранты собираются смотреть? – спросила медсестра.

Поттер вскинул голову и посмотрел на нее.

– Вся больница в курсе, – продолжала она. – Охрану уже предупредили. Дюрантов проверили, и сейчас они находятся в пятом смотровом, где есть видеосвязь с операционной.

Поттер вскипел от ярости.

– Да пошли бы они к черту! Тут хоть кто-то может работать нормально?!

– Незачем так кипятиться, доктор, – холодно произнесла медсестра. – Дюранты ссылаются на закон. Это связывает нам руки, и вы это знаете.

– Проклятый закон, – пробормотал Поттер, заставляя себя успокоиться. Закон! Опять чертов маскарад. Ну, тут и впрямь ничего не попишешь. Не будь Федерального закона номер 10927, люди стали бы задавать ненужные вопросы. И нет сомнений, что Свенгаард со своей стороны уже сделал все возможное, чтобы разубедить Дюрантов.

Поттер виновато улыбнулся, изображая раскаяние.

– Прошу прощения. Тяжелая выдалась неделя. – Он вздохнул. – Они просто не понимают.

– Не хотите ли вы ознакомиться с какими-либо другими документами, доктор? – спросила медсестра. Поттер понял, что установившаяся было приязнь уже улетучилась.

– Нет, спасибо, – ответил он, взял карту Дюрантов и направился в кабинет Свенгаарда. Вот повезло так повезло – пара надзирателей. Работа пойдет вдвое труднее. Ну а как иначе!

Этих двоих не устроила бы запись операции. Ну что вы! Им вынь да положь живое наблюдение, шоу. Не такие уж они и невинные, как кажется – что бы там себе ни думала служба безопасности больницы. Простолюдины никогда ни на чем не настаивают, поскольку предполагается, что это побуждение должно быть вырезано из них.

Редчайшие исключения бросали вызов своему генетическому формированию и требовали особого внимания.

И тут Поттер напомнил себе: «Это я резал этих двоих. И сделал все безошибочно».

Он столкнулся со Свенгаардом у дверей кабинета, и тот коротко отчитался. Затем доктор начал что-то тараторить про некие договоренности, которые он заключил со службой безопасности.

– А мне плевать, что у вас там за дела со службой безопасности! – прогремел Поттер. – Мы получили новые инструкции. В подобных случаях необходимо держать сеанс связи с Чрезвычайным аппаратом Центра.

Они вошли в кабинет Свенгаарда. Панели на стенах выглядели как деревянные. Окна выходили на цветущие сады на крышах, на террасы из вездесущего регенеративного трехфазного пластосплава, «пластика» народных двориков. Ничто не должно было стареть или изнашиваться в этом мире, лучшем из миров, по мнению оптиматов. Здесь ничто не стареет, кроме людей.

– С Чрезвычайным аппаратом? – робко переспросил Свенгаард.

– Именно так, – ответил Поттер. Он сел в кресло Свенгаарда, закинул ноги на стол и водрузил видеофон цвета слоновой кости на живот, в нескольких дюймах от лица. Он ввел номер службы безопасности, и следом – свой идентификационный код.

Свенгаард уселся напротив, с видом столь же рассерженным, сколь и напуганным.

– Говорю же вам, их проверили, – настаивал он. – Не обнаружено никаких необычных устройств. В них нет ничего ненормального.

– Но они настояли на просмотре, – возразил Поттер. Он потряс коммуникатор. – Чем занимаются эти недотепы?

– Но закон… – напомнил ему доктор.

– К черту закон! – воскликнул Поттер. – Вы не хуже меня знаете: мы можем передавать видеосигнал из операционной, монтируя через компьютер, чтобы показать родителям все, что нам захочется. Вы когда-нибудь задумывались, почему мы этого не делаем?

– Потому что… они… хм-м-м. – Свенгаард покачал головой. Вопрос застал его врасплох – и правда, почему они так не делают? Статистика показывала, что определенное количество родителей все же настаивает на присутствии – и…

– Мы пытались, – сказал ему Поттер. – И каким-то образом родители поняли, что запись была обработана компьютером.

– Как?

– Мы не знаем.

– А родителей не допрашивали?

– Все, кого мы могли допросить, свели счеты с жизнью. Убили себя.

– Убили?.. Но… как?..

– Даже это нам неизвестно.

Свенгаард попытался сглотнуть, но в горле внезапно пересохло. Похоже, за кажущимся монолитным фасадом спокойствия в Центре творился нешуточный переполох.

– Но статистика показывает… – схватился он за последнюю соломинку.

– В задницу статистику! – трубно взревел Поттер.

Из динамика видеофона донесся властный мужской голос:

– С кем вы разговариваете?

Поттер перевел взгляд на экран и ответил:

– С доком Свеном. Тот уникальный эмбрион, из-за которого он меня вызвонил…

– Он жизнеспособный?

– Да! Жизнеспособный, с полным потенциалом, но родители настаивают на наблюдении…

– Десять минут по подземке, и у вас там будет полная команда, – сказал голос в видеофоне. – Они сейчас во Фрискополисе. Доберутся за несколько минут.

Свенгаард вытер вспотевшие ладони о бока рабочего халата. Ему не видно было лица говорившего, но голос звучал как голос Макса Оллгуда, главы службы безопасности Центра.

– Мы отложим операцию, пока не прибудут ваши люди, – сказал Поттер. – Данные вам уже отправлены – будут у вас на столе через минуту-другую. И вот еще что…

– Вы все рассказали об эмбрионе? – уточнил мужчина. – Какие у него недостатки?

– Латентная микседема, потенциально дефектный сердечный клапан. Но…

– Ладно. Перезвоню после того, как увижу…

– Да черт возьми! – рыкнул Поттер. – Не будете ли вы так любезны позволить мне сказать хоть десять слов подряд, не перебивая? – Он уставился на экран. – У нас здесь есть нечто более важное, чем недостатки эмбриона или его родители. – Отведя глаза от коммуникатора, Поттер стрельнул взглядом в Свенгаарда и снова уставился на экран. – Мне тут док Свен сообщил, что видел корректировку дефицита аргинина извне.

Собеседник удивленно присвистнул.

– Вы уверены?

– Абсолютно.

– Вы действовали так же, как и в предыдущих восьми случаях?

Поттер вновь глянул на доктора. Тот кивнул.

– Свен говорит – да.

– Им это не понравится.

– Я и сам не в восторге.

– Свен ведь наблюдал за процессом… есть какие-то мысли – что произошло?

Свенгаард покачал головой.

– Есть большая вероятность, что сам по себе инцидент ничего не значит, – предположил мужчина. – В условиях растущего детерминизма…

– А, ну да, конечно, – язвительно перебил Поттер. – В условиях растущего детерминизма все больше и больше индетерминизма. За этими словесами до такой степени ничего не стоит, что вы можете с тем же успехом ляпнуть «в пустословиях пастушьего метемпсихоза», и далее по тексту.

– Но в эти, как вы говорите, «словеса» верят они.

– А я верю в то, что Природа не любит постороннего вмешательства.

Поттер напряженно смотрел на экран. Почему-то вспомнилась юность – первые годы в медицинском; тот день, когда он узнал, что его генотип очень близок к генотипу оптиматов. И понял, что на смену застарелой ненависти пришли снисхождение и цинизм.

– Не понимаю, почему они вас терпят, – подивился собеседник.

– Потому что я был очень близок к черте, – прошептал Поттер и задумался, насколько близко подойдет к ней эмбрион Дюрантов. «Я сделаю все возможное», – пообещал он себе.

Откашлявшись, собеседник произнес:

– Ну, рассчитываю на то, что вы отлично справитесь с работой. Этому эмбриону нужно пройти проверку внешним взаимодействием, и…

– Не будьте ослом! – резко прервал Поттер. – Эмбрион оправдает отчет дока Свена до последнего фермента. Вы делайте свою работу, а нам оставьте нашу. – Он вдавил кнопку сброса вызова, поставил телефон на стол и сел, уставившись на него. – Самонадеянный дурак… нет, это не его вина. Он живет слишком близко к ним. Он так устроен. Может быть, я тоже стал бы ослом на его месте.

Свенгаард попытался проглотить ком в горле. Никогда прежде он не слышал такого откровенного разговора между двумя сотрудниками Центра – да еще и на повышенных тонах.

– Ты удивлен, не так ли, Свен? – спросил его Поттер, опустив ноги со стола на пол.

Свенгаард пожал плечами. Ему было неловко.

Поттер изучал его. Свенгаард в своих границах допуска был превосходен – но ему не хватало воображения, творческой жилки. Он был блестящим хирургом, но поскольку у него не было упомянутых качеств, звезд с неба не хватал.

– Ты хороший человек, Свен, – сказал ему Поттер. – Надежный. Вот что о тебе говорится в досье: надежный. И никогда не выйдешь за эти рамки. Да и не должен. Для своей ниши ты идеален.

– Конечно, – начал Свенгаард, услышав только похвалу, – всегда приятно знать, что тебя ценят, но…

– Но работа не ждет.

– Тяжело придется. Учитывая ситуацию, – напомнил ему Свенгаард.

– Как думаешь, то влияние извне – случайно? – спросил его Поттер.

– Я, ну… я хотел бы верить, – доктор нервно облизнул губы, – что оно не было предписанным. Не было какого-то вмешательства…

– Хочешь свалить на неопределенность по Гейзенбергу, – продолжил Поттер. – Принцип неопределенности, любой результат всех наших манипуляций – всё случайность в капризной Вселенной.

Слегка задетый Свенгаард ответил:

– Не совсем так. Я просто хотел бы надеяться, что здесь обошлось без сверхъестественного вмешательства…

– Ты про Бога? У тебя есть опасения, что эта мутация – божий промысел?

Свенгаард отвернулся.

– Когда я учился в школе, вы читали нам лекцию. И вы говорили: «Готовьтесь к тому, что реальность может разительным образом отличаться от того, что диктуют теории».

– Что, так я и сказал? В самом деле?

– В точности так.

– И что-то в этом есть, а? Что-то, что наши инструменты не выявляют. Что-то, чему нет дела до Гейзенберга. И это «что-то» не неопределенное. Оно движется. – Поттер понизил голос. – И у него есть цель. Оно упорядочивает. – Он склонил голову набок. – Ха! Хотел бы я знать, как бы на это посмотрел Гейзенберг!

Свенгаард неотрывно смотрел на Поттера, который открыто насмехался. Доктор раздраженно возразил:

– Гейзенберг показал, что у наших возможностей есть пределы.

– Вы правы, – признал Поттер. – У нас довольно капризная Вселенная. И Гейзенберг показал нам это. Всегда остается что-то, что мы не можем интерпретировать, или понять… или измерить. – Поттер взглянул на перстень-часы на пальце, затем снова посмотрел на Свенгаарда. – Обычно мы интерпретируем то, что нас окружает, сквозь призму наших привычных убеждений. Наша цивилизация смотрит на неопределенность с точки зрения теории Гейзенберга. Но если отталкиваться от его теории, то как мы можем определить, чем является необъяснимое событие: случайностью или замыслом Господа? Да и какой смысл в этом вопросе?

Свенгаард защищался:

– Ну, как-нибудь можно, думаю.

Поттер вдруг запрокинул голову и расхохотался, сотрясаясь всем телом.

– Свен, ты бесподобен, – сказал он, отсмеявшись. – Серьезно. Не будь таких, как ты, мы бы до сих пор жили в каменном веке, страдая от холода и саблезубых тигров.

Доктор постарался не выдать голосом раздражения:

– Так что же, по их мнению, представляет собой корректировка аргинина?

Поттер оценивающе посмотрел на него, затем ответил:

– Черт возьми, Свен, я тебя недооценил. Извини, дружище.

Свенгаард пожал плечами. Сегодня Поттер вел себя странно: неожиданные реакции, странные эмоциональные всплески.

– Так вам известно их официальное мнение?

– Ты же слышал, что сказал Макс.

«Значит, это действительно был Оллгуд», – подумал Свенгаард.

– Конечно, мнение известно, – проворчал Поттер. – Макс ничего не понял. Они говорят, что, вмешиваясь в геном, мы правим саму природу, а ее нельзя свести к одной лишь механике и, следовательно, сделать стационарной. Движение не остановить, понимаешь? Феномен широкой системы – энергия в ней всегда стремится к уровню, на котором…

– Широкой системы? – повторил Свенгаард.

Поттер посмотрел на нахмурившегося коллегу. Все же люди, тесно сотрудничающие с Центром, и те, кому удается прикоснуться к миру оптиматов лишь через сарафанное радио и посредников, мыслят по-разному – вот что ему подумалось. «Мы так отличаемся, – рассуждал он про себя. – Так же, как и оптиматы – от нас, а Свен – от стерри и селекционеров. Между нами пропасть… и ни у кого из нас нет прошлого. Только у оптиматов оно есть. Но оно у них глубоко личное, эгоистичное… и древнее».

– Ну да. Широкая система. И на микрокосмическом, и на макрокосмическом уровне, как они говорят, всюду – система и порядок. Идея материи иллюзорна. Всё суть столкновения энергий; некоторые кажутся масштабными, стремительными и впечатляют… другие – незаметные, плавные, медленные. Но и это все относительно. Характеристики энергии изменчивы. Все зависит от точки обзора – смени ее, и правила, по которым существует энергия, тоже изменятся. Количество этих правил бесконечно, для каждого случая свои, в зависимости от точки зрения и исходных данных. В широкой системе случай с эмбрионом Дюрантов – едва заметное колебание, сравнимое с узлом стоячей волны[8]. Вот такое их мнение.

Свенгаард выплыл из-за стола и благоговейно замер. Ему казалось, что он прикоснулся к высшему знанию – знанию, которое охватывало любые вопросы, которые он мог бы задать о вселенной.

«Вот что значит работать в Центре», – подумал он.

– Смелые выводы, согласись, – сказал Поттер и тоже встал. – В самом деле великая мысль! – Он усмехнулся. – Был один такой малый, Дени Дидро – вот он-то ее и высказал. В 1750-м году, где-то так. А теперь они нас кормят ею с ложечки. Мудро!

– Возможно, Дидро был одним из них? – рискнул предположить Свенгаард.

Поттер вздохнул, подумав: «Каким невеждой можно сделать человека, посадив на диету из модифицированной истории». И следом: «Интересно, а на какой диете при этом держат меня?»

– Дидро был одним из нас, – пробормотал он.

Свенгаард уставился на него, точно на какого-нибудь еретика.

– Так вот, – подвел черту Поттер, – природа не любит чужого вмешательства.

Вдруг из-под стола доктора послышалась мелодичная трель.

– Охрана? – спросил Поттер.

– Сигнал. – Свенгаард кивнул. – Готовы взять дело под контроль.

– Лихие ребята из службы безопасности Центра! Пунктуальны, как всегда. Док, вот увидишь – они не снизойдут до отчета ни перед тобой, ни передо мной. Они и за нами, если что, точно так же следят.

– Мне скрывать нечего, – сухо заметил доктор.

– Ну, разумеется. – Поттер обошел стол и приобнял коллегу за плечи. – Идем. Время примерить личину Архея[9]. Мы собираемся придать форму и структуру живому существу – разве ж мы не боги?

Свенгаард все еще пребывал в замешательстве.

– А что же будет с Дюрантами? – робко спросил он.

– С Дюрантами все будет в порядке, если сами не напросятся на неприятности. Они даже не узнают, что за ними наблюдают. Но парни из Центра будут в курсе всего, что творится в смотровом зале – даже отрыжку, и ту подвергнут детальному анализу. Ну, пошли!

Но Свенгаард все оттягивал момент.

– Доктор Поттер, – спросил он, – каким образом, по вашему мнению, аргининовая цепь оказалась включена в морулу Дюрантов?

– Мое мнение гораздо ближе к твоему, чем ты думаешь, – сказал Поттер. – Мы боремся… с нестабильностью. И ради этого нарушили биологическую стабильность посредством лже-изомеров, корректировки ферментов и мезонного облучения; ослабили химическую стабильность молекул зародышевой плазмы. Ты же врач. Взгляни на таблицу ферментов, которые мы должны использовать, – насколько серьезные корректировки необходимы, чтобы ребенок просто остался в живых. А ведь так было далеко не всегда. Что бы ни вызвало нетипичную стабильность морулы Дюрантов – этот фактор все еще действует, и нам придется с ним побороться. Вот что я думаю.