«Думаю, сегодня утром запланировали ливень, – размышлял доктор Тей Свенгаард. – Дождь так нервирует родителей… что уж говорить о врачах».

На улице поднялся ветер, и в окно ворвалась холодная зимняя сырость. Свенгаард поднялся на ноги, решив было закрыть окно, но передумал: неестественная тишина могла еще сильнее встревожить Дюрантов – родителей, которых он ждал в это утро.

Свенгаард подошел к окну, посмотрел вниз на толпу пешеходов – утренние сменщики спешили в мегаполис, ночные же, измученные, возвращались с работы, мечтая лишь о том, чтобы дотащиться до дома и упасть в постель. Несмотря на их примитивное унылое существование, в этих людских волнах чувствовались сила и движение. Свенгаард знал, что большинство из них – бездетные, стерри… стерильны, стерильны. Они прибывали и убывали – сочтенные, но бессчетные.

Он оставил включенным интерком, синхронизированный с голосовой почтой, поэтому мог слышать, как медсестра, миссис Вашингтон, отвлекает Дюрантов вопросами и заполнением анкет.

Рутина. Ключевое слово. Все должно выглядеть как обычная процедура. Дюранты и другие счастливцы, избранные стать родителями, не должны ничего заподозрить.

Доктор Свенгаард отмахнулся от этих мыслей, напомнив себе, что чувство вины недопустимо для медика. Чувство вины неизбежно вело к измене… а измена могла иметь ужасные последствия. Ведь оптиматы чрезвычайно чувствительны ко всему, что касается программы размножения.

Мысль содержала оттенок критики, и это немного встревожило доктора. Он сглотнул и сосредоточился на лозунге, который народ изобрел для оптиматов: они – Сила, которая любит нас и заботится о нас.

Вздохнув, Свенгаард отвернулся от окна, обогнул стол и протиснулся в бокс, за которым находилась лаборатория. Задержался у зеркала: седина, темные глаза, волевой подбородок, высокий лоб, суровые губы, орлиный нос. Он всегда очень гордился своим холодным, несколько надменным лицом, и в то же время осознавал необходимость временами смягчать его выражение. И сейчас он расслабил плотно сомкнутые губы и придал себе сочувствующий вид.

Да, это понравится Дюрантам – если верить оценке их эмоционального профиля.

Когда доктор Свенгаард вошел, медсестра Вашингтон уже провожала пару в лабораторию. Дождь все не унимался и барабанил по окнам в потолке. Доктор подумал, что погода подходит этой комнате: идеально вымытые стекла, сталь, пластосплав[1] и кафельная плитка… и все безликое. Дождь поливал всех без разбора… и все должны были однажды пройти через такую комнату… даже оптиматы.

Новые пациенты не понравились доктору с первого взгляда. Харви Дюрант оказался стройным молодым человеком более шести футов ростом, со светло-голубыми глазами и светлыми же вьющимися волосами. Широкое невинное лицо, светившееся молодостью. Лисбет, его столь же молодая жена, была почти такого же роста, как и ее муж, такая же светловолосая и голубоглазая, и напоминала валькирию своей крепко сбитой фигурой. На шее у нее висела серебряная цепочка с народным талисманом: латунной фигуркой Калапины, женщины-оптимата. Доктор сдержал усмешку; его позабавили абсурдность этого культа плодородия и религиозный подтекст.

Все же Дюранты были родителями и к тому же прекрасного здоровья: живое свидетельство хирургического мастерства. Доктор гордился своей профессией, он принадлежал к узкому кругу спецов, которые научились удерживать изменчивость человеческой породы в заданных пределах.

Медсестра Вашингтон остановилась в дверях лаборатории за Дюрантами и объявила:

– Доктор Свенгаард, к вам Харви и Лисбет Дюранты, – и ушла, не дожидаясь ответа. Она всегда отличалась предусмотрительностью и чувством такта.

– Дюранты! Очень рад знакомству, – начал доктор. – Надеюсь, моя помощница не слишком утомила вас всеми этими бланками и опросниками. Но, полагаю, записываясь на наблюдение, вы уже знали, что вас ждет ряд утомительных формальностей.

– Мы всё понимаем, – заверил его Харви Дюрант, а сам подумал: «Наблюдение. Неужто этот старый трюкач в самом деле решил нас дурачить?»

Доктор Свенгаард отметил приятный баритон мужчины и еще больше занервничал. Неприязнь, сразу же возникшая к этой паре, возросла.

– Поверьте, мы не хотим отнимать у вас больше времени, чем необходимо, – сказала Лисбет Дюрант и взяла мужа за руку. Незаметно сжимая его пальцы, она спросила его, используя их секретный шифр:

Ты тоже понял, что мы ему не нравимся?

Пальцы Харви отвечали:

Этот стерри, похоже, ослеплен своей гордыней.

Деловитость женщины раздражала доктора Свенгаарда. Она уже рыскала взглядом по лаборатории.

«Так, нельзя выпускать ситуацию из-под контроля», – наказал он себе, подошел к ним и пожал их руки, отметив, что ладони Дюрантов были немного влажными.

«Нервничают! Это хорошо».

Громкий шум насоса, доносившийся из герметичного стеклянного чана, защищенного силовым полем, показался доктору успокаивающим. Насосы прекрасно справлялись с задачей – заставляли родителей нервничать. Он повернулся к аппарату и указал на стойку в центре лаборатории.

– Вот, здесь, – объявил он.

Лисбет, изучая взглядом полупрозрачную молочную поверхность емкости, нервно облизнула пересохшие губы.

– Он там? – спросила она.

– Да – в полной безопасности, – заверил Свенгаард. Он все еще питал слабую надежду, что Дюранты согласятся уехать и дождаться результатов дома.

Харви взял жену за руку, погладил ее. Он тоже не сводил глаз с чана.

– Насколько мы знаем, вы привлекли к делу специалиста, – сказал он.

– О да, доктора Поттера, – ответил Свенгаард. – Он работает в Центре. – Доктор мельком изучил нервные движения рук Дюрантов, отметив татуировки на указательных пальцах – генотип и станция. Он подумал, что теперь им можно к этим кодам присовокупить заветную букву «Ф», указывающую на фертильность особей, и подавил внезапный приступ зависти.

– Значит, доктор Поттер, – сказал Харви. Используя шифр, он просигналил Лисбет:

Заметила, каким тоном он сказал «в Центре»?

Еще бы такое не заметить, – ответила она.

Центр. В воображении Лисбет это место было прочно связано с Триумвиратом… но также и с киборгами, тайно противостоящими ему. Нечего и говорить, все это тревожило ее. Но в тот момент она могла позволить себе думать только о сыне.

– Мы знаем, что Поттер – лучший в своей области, – сказала Лисбет, – и не хотим, чтобы вы думали, будто мы слишком эмоциональны и беспокоимся понапрасну…

– …но мы хотели бы все же взглянуть, – закончил за супругу Харви, подумав: «Этот упрямец должен понять, что мы хорошо знаем свои права».

– Разумеется, – ответил доктор Свенгаард, мысленно выругавшись: «Вот же идиоты!». И продолжил успокаивающим ровным тоном: – Да, я могу понять ваше беспокойство, всецело разделяю ваши чувства. Но последствия…

Он не стал заканчивать мысль, как бы напоминая Дюрантам, что и у него есть кое-какие права. Он мог сделать разрез с их согласия или без оного, и печали будущих родителей не входили в зону его ответственности. Федеральный закон номер 10927 был сформулирован предельно ясно. Сославшись на него, родители могли получить право наблюдения, но операция остается в ведении хирурга. Есть четкий план развития человечества, который исключает рождение генетически неполноценных экземпляров.

Харви быстро и решительно кивнул. Он крепко сжал руку жены. В его голове проносились народные страшилки и официальные мифы. Его представление о Свенгаарде складывалось отчасти на основании этих историй, отчасти из того, что он смог почерпнуть из запрещенной литературы, тайно распространяемой киборгами среди членов Подпольной ассоциации родителей, – произведений Стедмена и Мерка, Хаксли и Шекспира. Молодость и скудный жизненный опыт не позволяли ему освободиться от предрассудков и составить собственное мнение.

Лисбет тоже кивнула, но менее уверенно. Она прекрасно помнила их главную цель, однако в чане был ее сын.

– Вы уверены, – спросила она с явным вызовом, – что это не причинит ему боли?

Изрекаемая простолюдинами чушь (а что еще могло взрасти в сознательно насаждаемой атмосфере невежества?) вызывала у доктора раздражение. Он подумал, что нужно закончить разговор как можно скорее. Он должен сказать им то, что обязан сказать, хотя на языке у него вертелись совсем другие слова.

– У оплодотворенной яйцеклетки нет нервных окончаний, – сухо отчеканил он. – Она существует меньше трех часов, и ее рост замедляется через контроль нитратного дыхания. Сама концепция «боли» абсолютна неприменима. – Он знал, что для этих двоих специальные термины – пустой звук, просто хотел обозначить пропасть, разделяющую простых родителей и субмолекулярного инженера.

– Кажется, я сморозила чушь, – смутилась Лисбет. – Он… это даже еще не человек. – Но пальцами она сказала Харви:

Как же он предсказуем! Просто открытая книга.

Дождь выбивал тарантеллу на крыше. Свенгаард выдержал паузу и ответил:

– Конечно. И давайте впредь не допускать таких ошибок.

Доктор счел момент подходящим для небольшой лекции:

– Вашему эмбриону может быть меньше трех часов, но он уже содержит все основные ферменты, которые ему понадобятся, когда он полностью разовьется. Организм чрезвычайно сложен.

Харви изобразил благоговение перед великим, сумевшим постичь тайны формирования и развития жизни.

Лисбет смотрела на чан.

Два дня назад их с Харви гаметы были селектированы, и после этапа помещения в стазис прошли ограниченный митоз. В результате появился жизнеспособный эмбрион – явление не слишком распространенное в мире, где лишь немногие избранные не подверглись стерилизации газом и сохранили фертильность – и даже среди них способность произвести на свет здоровую особь встречалась нечасто. Лисбет скрывала свои познания в этой области, потому что ничего не должна была знать. Они – оптиматы Центра – безжалостно устраняли малейшую угрозу своему превосходству. А знания в чужих руках входили в разряд наиболее серьезных угроз.

– Он… какого он размера? – спросила Лисбет.

– Сейчас его диаметр менее одной десятой миллиметра, – ответил Свенгаард. Он позволил себе улыбнуться. – Это морула, в самом начале развития. Лучший момент для редактирования. Мы должны сделать все сейчас, до образования трофобласта[2].

Дюранты благоговейно кивнули.

Доктор Свенгаард упивался их почтением. Он почти слышал, как в у них в головах ворочаются плохо заученные определения из ограниченного школьного образования, которое им дозволили получить. В анкетах значилось, что жена работала библиотекарем в детском саду, а муж – воспитателем. Низкая квалификация.

Харви коснулся резервуара и тут же отдернул руку: поверхность оказалась неожиданно теплой и легко вибрировала. Насос все шумел, нарочитость этого раздражающего шума была ему очевидна; наука Подполья помогала считывать едва уловимую фальшь в поведении доктора. Харви оглядел лабораторию – стеклянные трубки, квадратные серые шкафы, блестящие углы и патрубки из пластосплава, циферблаты повсюду, будто глаза, что следят за тобой… В помещении стоял запах дезинфекции и необычных химикатов. Всё в лаборатории, помимо основного функционала, было призвано вызывать трепет у непосвященных.

Лисбет сосредоточилась на знакомом обыденном предмете: белой раковине с блестящими кранами. Раковина была зажата между парой штуковин неизвестного назначения из стекла и тускло-серого пластосплава.

Лисбет встревожилась. Раковину использовали для утилизации. Перед отправкой в канализацию отходы попадали в слив и там измельчались. Любой мелкий предмет можно бросить в раковину – и он исчезнет.

Навсегда.

Любой.

– И все же я предпочту посмотреть, – негромко произнесла Лисбет.

Черт! Свенгаард заметил странную нотку в ее голосе. Она поколебалась, и это не вязалось с ее решительным поведением. Перебор с материнским инстинктом… Хирург, который ее резал, явно перестарался, и неважно, насколько хороши остальные аспекты.

– Мы беспокоимся и о ребенке, и о вас, – заметил доктор. – Возможный эмоциональный урон…

– По закону мы имеем право, – отрезал Харви, попутно сигналя Лисбет:

Пока все идет точно так, как мы предполагали.

«А неуч-то законы знает», – думал доктор. Он вздохнул. По статистике только одна пара из ста тысяч осмеливается противостоять тонкому скрытому давлению, подталкивающему родителей отказываться от права ассистировать врачу. Однако статистика статистикой, а реальность – совсем другое дело. Свенгаард заметил, как Харви смотрит на него. Очевидно, в нем сильна мужская составляющая – даже слишком сильна. Дюранту не нравится, когда его партнершу задевают. Без сомнения, образцовый муж и не участвует в оргиях стерри – одним словом, лидер.

Болван.

– Закон, – с упреком напомнил им Свенгаард, – также требует, чтобы я информировал родителей о вероятности психологической травмы. У меня не было намерения мешать вам.

– Мы будем смотреть, – настояла Лисбет.

Харви почувствовал гордость за жену. Отлично играет свою роль – вплоть до интонаций.

– Я просто не вынесу ожидания, – объяснила Лисбет. – Не зная…

Свенгаард задавался вопросом, должен ли он упорствовать – может, воспользоваться их благоговением или своим авторитетом? Но, заметив, как приосанился Харви, и умоляющий взгляд Лисбет, он передумал: эти двое приготовились смотреть.

– Ну, что ж… – вздохнул он.

– Мы будем смотреть отсюда? – спросил Харви.

Этот вопрос поразил Свенгаарда. Нет, разумеется! Вот же олухи. Но тут же вспомнил, что их невежество вполне объяснимо – генная инженерия окутана флером тайны. Сохраняя невозмутимость, он ответил:

– В вашем распоряжении будет отдельная комната с прямой видеосвязью. Медсестра проводит вас.

Миссис Вашингтон тут же возникла в дверях, в очередной раз проявив себя профессионалом. Очевидно, она подслушивала. Добросовестная медсестра не станет полагаться на случай.

– Это все, что мы можем увидеть? – спросила Лисбет.

Свенгаард услышал мольбу в голосе женщины и заметил, что она старается не смотреть на резервуар. Едва сдерживаемое презрение вылилось в резкий комментарий:

– А что еще вы ждали увидеть, миссис Дюрант? Не морулу же, конечно.

Харви дернул жену за руку.

– Спасибо, доктор.

Женщина снова обежала комнату взглядом, по-прежнему избегая резервуара.

– Да, спасибо, что показали нам… эту комнату. Нам важно знать, что вы готовы… к любой чрезвычайной ситуации. – Ее взгляд остановился на раковине.

– Вы в своем праве, – ответил доктор. – Сестра Вашингтон покажет вам список разрешенных имен. Можете выбрать имя своему сыну, если еще не придумали. – Доктор еле заметно кивнул медсестре. – Пожалуйста, проводите Дюрантов в зал номер пять.

– Следуйте за мной, – позвала их миссис Вашингтон и развернулась с тем усталым нетерпением, какое, по мнению Свенгаардра, приобретали все до единой медицинские сестры вместе с дипломом. Супруги Дюрант поспешили за ней.

Свенгаард вновь повернулся к резервуару.

Столько дел! Поттер, специалист из Центра, должен прибыть через час… зрителям наверняка не обрадуется. Обыватели мало понимали в медицинском деле. Психологическая подготовка родителей отняла время, которое стоило бы потратить на дела поважнее… ну и с безопасностью теперь ситуация усложнилась. Свенгаард вспомнил пять директив с пометкой «Уничтожить после прочтения», присланных ему Максом Оллгудом, директором службы безопасности Центра за последний месяц. Это тревожило – похоже, есть повод для беспокойства.

Но Центр настаивал на общении с родителями. Свенгаард знал, что у оптиматов есть причины; по большей части, их решения имели смысл. Порой доктор чувствовал себя словно осиротевшим – человеком без прошлого. Но стоило только произнести в уме: Они – Сила, которая любит нас и заботится о нас, и печаль улетучивалась. Они крепко держали мир в своих руках, планировали будущее – мир, где есть место для каждого, где все на своем месте. Многие грезы и стремления былых времен: космические путешествия, новые философские доктрины, колонизация мирового океана – отошли в сторону. Настанет день, когда Они определят все неизвестные субмолекулярной инженерии.

А пока работы для тех, кто готов ее выполнять, более чем достаточно: поддерживать популяцию рабочих, устранять девиантов, сохранять родовой резерв, из которого появлялись и сами оптиматы.

Свенгаард повертел мезонный микроскоп над резервуаром Дюрантов и уменьшил увеличение, сводя к минимуму помехи Гейзенберга[3]. Еще один осмотр не повредит эмбриону. Может, удастся облегчить задачу Поттеру, заранее определив контрольный участок. И все же, уже наклоняясь к окуляру, Свенгаард понимал, что просто ищет причину. На деле он не мог противиться желанию еще раз понаблюдать за морулой с потенциалом формирования нового оптимата. Чудеса так редки.

Он включил микроскоп, сосредоточился.

И судорожно вздохнул.

Морула при слабом увеличении казалась неподвижной – в стазисе она не пульсировала, но была так прекрасна в своей полудреме… сразу и не понять, что перед глазами настоящая арена, место древних битв.

Свенгаард потянулся было к регуляторам увеличения, но помедлил. Приближение – это риск, но Поттер, несомненно, сможет устранить следы мезонных помех. Соблазн посмотреть поближе был слишком силен.

Доктор удвоил мощность.

И снова удвоил.

С каждым приближением видимость полного стазиса морулы исчезала. Здесь всё находилось в движении, вне фокуса проносились черные пятнышки, похожие на рыбок. Из недр суетливого поля боя выплыла тройная спираль нуклеотидов, из-за которой доктор решил привлечь к работе Поттера. Почти идеальный оптимат – почти совершенный, он мог принять неопределенный баланс жизни, проводимый комбинацией ферментов.

Сердце Свенгаарда сжалось от тоски. Те же самые ферменты, сохраняя ему жизнь, медленно убивали его. Таков удел всех людей. Они могли прожить двести лет, а иногда и дольше… но баланс был достижим только для оптиматов. Они – совершенства, ограниченные лишь бесплодием… но такова судьба многих, и это никоим образом не омрачало вечную жизнь.

Бесплодие давало Свенгаарду чувство общности с оптиматами. Они решат и эту проблему… когда-нибудь.

Он сосредоточился на моруле. При такой степени увеличения стала заметна активность в области серосодержащих аминокислот. Свенгаард с ужасом понял, что это – изовальтин, генетический маркер скрытой микседемы, предвестник потенциального дефицита щитовидной железы. Тревожный изъян в почти идеальном состоянии. Надо будет поставить Поттера в известность.

Свенгаард снизил увеличение, чтобы изучить структуру митохондрий. Он проследил инвагинированную мембрану до напоминающих мешочки крист[4], вернулся вдоль второй наружной мембраны, сосредоточил внимание на гидрофильных головках. Да… недостаток с изовальтином можно исправить. Эта морула все еще могла стать совершенной.

Вдруг краем глаза он заметил мерцание.

«Боже правый, нет!» – Доктор напрягся. Он замер и не отрывая глаз от окуляра наблюдал за явлением, прежде встречавшимся всего восемь раз за всю историю генетических манипуляций.

Тонкая, похожая на щупальце линия пронизала клеточную структуру слева. Проложив себе путь через скопление альфа-спиралей мембранных белков, она цеплялась за свернутые концы полипептидных цепей в молекуле миозина, затем свернулась и растворилась.

На ее месте вскоре появилась новая структура диаметром около четырех и длиной в тысячу ангстрем[5]: богатый аргинином протамин, основной белок сперматозоидов. Вокруг него стихийно мутировали белки цитоплазмы, борясь со стазисом и перестраиваясь в новые комбинации. Свенгаард, основываясь на описаниях других восьми случаев, знал, что сейчас происходит. Цикл АДФ-АТФ[6] становился все более сложным – «устойчивым», что сильно усложняло задачу хирургам.

«Поттер будет в ярости», – подумал Свенгаард.

Он выключил микроскоп, выпрямился. Вытер пот с дрожащих ладоней, сверился с лабораторными часами. Пока прошло меньше двух минут. Дюранты даже не добрались до смотрового зала, но за эти две минуты какая-то сила… какая-то энергия извне изменила эмбрион, и, по-видимому, с определенной целью.

«Неужели именно это встревожило службу безопасности… и оптиматов?» – недоумевал Свенгаард. Он слышал описание этого явления, читал отчеты – но совсем другое дело, когда видишь это своими глазами!

Свенгаард покачал головой. Нет, ни о какой цели не может быть и речи. Всему виной слепой случай.

Но увиденное не отпускало его.

«По сравнению с тем, что я только что видел, – думал доктор, – как неуклюжи мои потуги! Я должен предупредить Поттера. Ему предстоит восстановить эту измененную цепь до нормального состояния… если удастся, ведь она теперь устойчива».

Обеспокоенный и ничуть не радуясь своему открытию, Свенгаард занялся проверкой лабораторного оборудования. Он проверил банк ферментов и подключение компьютера, контролирующего их дозировку: цитохромов B5 и Р450 в избытке, хорош запас кофермента Q и вспомогательных тиона, арсенатов, азидов, олигомицинов, достаточно и фосфогистидина. Доктор на всякий случай изучил всю линейку: два типа ацилирующих агентов, 2,4-динитрофенол и НАДВ-восстанавливающие группы полиоксидония…

Он перешел к оборудованию: проверил микромеханизм мезонного скальпеля, считал датчики резервуара, данные о протекании стазиса.

Все в порядке.

Как, собственно, и должно быть. Эмбрион Дюрантов, это чудо с невероятным потенциалом, теперь был устойчив – генетическая неизвестная. Таковой он и останется… если только Поттер не преуспеет там, где другие потерпели неудачу.