Интересная версия гибели Гаврюка прозвучала из уст Ветрова. Я почти поверил в то, что он говорит.

В темноте сложно разглядеть, куда смотрит Павел. Стандартные признаки лжи работают не с каждым человеком. Больше всего неискренность Ветрова выдают его жесты: трёт нос, держится за шею, убрал руки за спину.

Зачем это ему? Он же знает, что случилось в ту ночь. Отсюда и весь накат на него.

— Ты сам веришь в то, что сейчас сказал? — спросил я.

— Земля слухами, конечно, полна. Но эта версия официальная. Почему я не должен в неё верить?

— Иначе бы столь тщательно скрываемых подробностей не было.

Ветров хотел возразить, но почему-то не стал. Может понял, что нет смысла отстаивать версию о героической гибели родственника.

— Я не верю в то, что он угнал самолёт. Это только слухи. Зачем ему это? Он — герой войны. Он… ладно, — махнул рукой Ветров, злобно взглянув на меня, и собрался уже пойти к надстройке.

— И куда ты пошёл? Сам меня вывел на разговор и теперь уходишь.

— А вы мне отец или дядя? — огрызнулся Павел.

— Нет, старший товарищ. Ты можешь меня слушать, можешь соглашаться, можешь ругать. А можешь просто пойти на все четыре стороны и замкнуться в своих мыслях. Мол, жизнь к тебе несправедлива!

Ветров прицокнул, но уходить не спешил.

— Хорошо. Я правда не пойму, почему грехи родственника, если они были, теперь должны влиять на мою судьбу?

— А ты поставь себя на место командиров и сотрудников контрразведки. Сел бы в самолёт? Имел бы дело с тем, чей родственник подозревается в совершении подобного?

— Это всё неправда! И не надо меня переубеждать. Вы лично это всё видели?

Рассказать ему подробности я не могу. Намёками он сыт не будет.

— Я был в тот день в Шинданде. Помню, какой был переполох после этого случая. Пожалуй, именно это событие и стало причиной расформирования нашего полка. Многих разогнали по разным полкам и подразделениям, допрашивали всех. Может, кто-то что-то и видел и точно знает.

— Думаете, я не спрашивал? Самое большее, что узнал, так это — два самолёта взлетело, и ни один не вернулся.

Во как всё закрутили в комитете! А ведь и правда, я же приземлился в Кандагаре. Меня сразу к особисту. Там и Краснов со своим начальником приехал. Что с тем МиГ-21 случилось, я и не в курсе.

— Мой тебе совет — служи, как ты служил до этой минуты. И всё наладится.

Я похлопал его по плечу и развернулся в сторону надстройки.

— Сами бы что делали? Вам же не грозят переводом из палубной авиации?

— Жил. Ты уже ничего не изменишь. А летать можно и не только над морем. Небо везде одно.

Ветров иронично улыбнулся и ушёл в противоположную сторону от надстройки. Парень направился к самолёту, на котором только что прилетел.

Он ни в чём не виноват. Возможно, его не выгоняли из армии, поскольку ждали с ним контакта Валеры. Не зря же особист Поляков в Афганистане мне сказал, что тело Гаврюка не нашли рядом с самолётом и стропами парашюта. Тоже ждут, когда он захочет поквитаться. Вот только в Советский Союз он вряд ли вернётся.

В классе подготовки Ребров уже разбирал с лётчиками сегодняшний полёт. Граблин тоже присутствовал несмотря на своё болезненное состояние. Почему так себя изводит Дмитрий Александрович? Давно бы уже сошёл на берег и отправился лечиться.

Я сел рядом с Морозовым, который что-то рисовал в блокноте. Взглянув на художества, узнал силуэт авиационной бомбы ФАБ-500.

— Как тебе, Серёга? — показал он мне рисунок.

На корпус бомбы он добавил рисунок — акулья пасть.

— Впечатляет. Решил разработкой бомб заняться? — спросил я, пытаясь послушать, что говорит Ребров.

Вольфрамович продолжал давать наставления лётчикам, обговаривая с ними недочёты во время полёта.

— Смотрю на тебя и диву даюсь. Летаешь хорошо, физподготовка на «отлично», как человек не говнюк. А как парный вылет ночью, так ты в себя поверил и давай искать врагов по сторонам. В чём дело?

— Да там помехи… — начал оправдываться лётчик.

— Орехи, твою бабушку! Ну и что⁈ Завтра нам американцы их будут ставить в процессе нашего запуска. Будем каждую ложную метку обстреливать?

— Командир, так у него эта… прострация началась.

Рифма напросилась сама собой.

— Кастрация у него незначительной части мозга! Ты почему на посадке так самолёт шандарахнул? Аж искры полетели от гака! Рано нам фейерверки устраивать.

Отвлёкшись от выступлений Вольфрамовича, я вновь заговорил с Морозовым.

— Что это было в полёте, как думаешь? — намекнул я ему.

— Не знаю. Я уже давно замечаю таких призраков. Что-то эти янки придумали новое и на нас опробовали. Есть идеи?

— Возможно, отрабатывают какой-то профиль полёта. Прикрываются помехами, но под определённым ракурсом наши средства их видят. Сегодня не исключение.

Николай помотал головой, отложив в сторону карандаш.

— Ты понимаешь, что он подошёл к нам на расстояние пуска ракеты ближнего боя? И мы так его и не обнаружили. Неважно, что нас накрывали помехами. Тенденция слишком опасная.

— Поэтому мы здесь и оцениваем наши средства, чтобы таких вот не было недостатков.

— Да? И чем ты собираешься их нивелировать? Наши ракеты не лучше. Локаторы тоже уступают. Количество самолётов несопоставимо. Мы до сих пор на складах кучу вот таких бомб держим. Зачем?

Морозов ткнул пальцем в рисунок бомбы. Опасения Николая понять можно. Мы постоянно догоняем нашего противника. И всё равно уступаем по многим компонентам. Однако, надо ему кое-что показать.

Знаю я одну штуку, до которой наши инженеры ещё не дошли. Американцы тоже, но может получится их опередить в разработке этого вида средств поражения.

— Думаешь, эти бомбы не нужны? А если их усовершенствовать?

— Не смеши. Ты сюда камеру присобачишь и винт сзади? Чтобы получилась планирующая ракета?

Я взял у него рисунок и достал ручку из кармана. Несколько дополнительных штрихов к ракете и вот он прототип готов.

— И что это? — посмотрел Морозов на бомбу.

— Николай, это называются крылья. Представь, если получить такую бомбу, которую можно будет сбросить до входа в зону поражения ПВО. Чтобы она летела, ей нужны крылья. В качестве источника информации можно применить инерциальную навигационную систему. Чуть позже и спутники.

— Спутники? Это из космоса что ли?

Дико будет для Морозова слышать про спутниковую навигацию. В эти годы отечественная система ГЛОНАСС только начинала формироваться. Поэтому придётся подождать.

— Именно оттуда. Это фантазии, идеи… короче не бери в голову.

— Родин, вот это у тебя фантазия! Было бы круто, если получится такое сделать.

Мысленно усмехаюсь. Если бы я придумал. Не моя это идея, но хорошая.

Сзади меня тихо позвал Тутонин. Он сообщил, что Бурченко ожидает нас на палубе с лётным снаряжением. Аккуратно встали со своих мест, чтобы не прерывать выступлений Реброва.

В коридоре нам навстречу шли два инженера от авиационной промышленности. Я знал, что они из какого-то научного производственного объединения и специализируются на авиационном вооружении.

— Опять на работу? — спросил у меня один из них, пожимая руку.

— Да. Кстати, мы тут с товарищем обсуждали авиабомбы. Их будущее, так сказать, — ответил я.

Инженеры посмеялись.

— Ну какое будущее⁈ Чугуний он и есть чугуний. Туда ничего больше не влезет, если только «начинку» менять.

Я взял у Морозова тетрадь и вырвал листок с рисунком.

— А что насчёт крыльев и системы наведения?

Вот тут заработало серое вещество у научных деятелей! Сразу пошёл зуд на затылке, лбы сморщились, а глаза прищурились.

— Тут надо технически разобраться. У нас есть что-нибудь в каюте? — спросил один инженер другого.

— Конечно. Если что, я мичмана одного знаю. Там с «шилом» полный порядок.

В общем, есть у мужиков и о чём подумать, и чем это дело «запить».

Собрав вещи, мы поспешили на палубу. Витя Тутонин сказал, что прямо сейчас мы убываем на берег для боевого слаживания с ливийцами.

— А они этого хотят? — проворчал Морозов.

— У них вариантов нет. Если хотят не дать американцам разбомбить страну, будут слушать нас, — сказал я.

— Вдруг не будут? — поинтересовался Саня Белевский.

— Должны. Иначе им не выстоять.

На взлётной палубе уже всё было готово к нашему убытию. Бурченко о чём-то разговаривал с Граблиным и командиром корабля. Завидев нас, он показал на три запущенных Ка-27. Шум от винтов вертолётов заглушал слова, которые мне говорил Морозов.

Техники помогли нам загрузиться, и мои товарищи стали усаживаться на свои места.

— Я не лечу, Серый, — крикнул мне в ухо Олег, когда я начал залезать в вертолёт.

— Почему? Нам на берегу понадобится кто-нибудь на командном пункте рядом с ливийцами.

Олег не успел объяснить. К вертолёту подбежал Бурченко.

— Печка нам там не нужен. Будет работать здесь. Нам следует торопиться. Вы полетите со мной в другом вертолёте, — перекрикивал шум винтов Андрей Викторович.

Бурченко ушёл, и Олег крепко пожал мне руку, по-дружески приобняв.

— Ребят береги, Серый. Зря не рискуйте.

— Спасибо, — ответил я и закрыл сдвижную дверь вертолёта.

Только я запрыгнул на борт своего Ка-27, за мной тут же захлопнули дверь. Я ещё пробирался к откидному сиденью, а вертолёт уже оторвался от палубы «Леонида Брежнева».

Сквозь окно в двери наблюдаю, как мы медленно отдаляемся от нашего корабля. Среди тёмной глади моря, его огни смотрятся завораживающе.

— Родная «коробочка»? — наклонился ко мне Бурченко, сидевший напротив.

— За время похода и полётов с него стал таковым. Вводите в курс дела, Андрей Викторович.

— Вместе с генералом Ждуновым нам удалось убедить Каддафи и его генералов в том, что удар возможен в ближайшие часы. Лётчики местных ВВС уже в готовности. Хорошо, что вы в прошлый раз перегнали сюда МиГ-29е. Нам выделили отдельный ангар.

— Здорово. Самое главное — эвакуировали посольство, как и планировали. В Триполи наши соотечественники могли бы попасть «под раздачу». И никаких проблем больше?

— Не совсем. Никакое посольство эвакуировать не будут.

— Это ещё почему?

— Американцы заверили, что никаких действий против Ливии они не замышляют. Они просто проводят учения в Средиземном море. А также манёвры авиации над Атлантикой и у британских берегов.

Ничего не меняется. Любая война начинается с учений — эту мысль я уже давно уяснил для себя.

— И когда американцы планируют начать учения?

Бурченко с укором посмотрел на меня. Он мне будто говорил: «нашёл кого спросить».

Я откинулся назад. Возможно, мы сейчас летим в вертолёте, а пилоты на палубе авианосцев «Корал Си», «Америка» и «Карл Винсон» уже занимают места в кабинах. Катапульты, которые позволяют американским самолётам взлетать, подготовлены. Самолёты Е-2 «ХокАй» запускаются и ждут команды на взлёт.

А ещё где-то на подлёте большая группа бомбардировщиков Ф-111, о которой я и Бурченко постоянно говорим. Надеюсь, что мы с ним ошибаемся.

Через два часа вертолёты коснулись бетонной поверхности. Выйдя из грузовой кабины, сразу обратил внимание на концентрацию самолётов на этом аэродроме. К слову, это был самый настоящий аэропорт.

— Вот мы и в Триполи! — громко сказал мне на ухо Бурченко, перекрикивая шум винтов.

Как я успел заметить, авиационного удара здесь явно никто не ждёт. Гражданские самолёты продолжают рулить по перрону. Истребители стоят компактно. Повсюду горит освещение, а огни самой столицы видны и с лётного поля. И ни одного средства ПВО. Даже крупнокалиберные пулемёты отсутствуют.

Вертолёты стали выключаться. Уже можно не кричать друг другу в уши.

— Я вам так скажу, ливийцам осталось только самим себя разбомбить. Чтобы американцы совсем не напрягались, — сказал я, наблюдая за одиноким охранником на стоянке МиГ-23.

— Нет причин создавать панику. К тому же здесь гражданский аэропорт. Весьма сложно прекратить воздушное сообщение со столицей, — ответил Бурченко, махнув рукой приближающимся к нам автомобилям.

— Давай я ему подскажу как, — шепнул мне Морозов.

— Ага. Просто закрывается воздушное пространство и всё, — предложил Белевский, поправивший парашютную сумку на плече.

Бурченко выдохнул и повернулся к нам.

— Мужики, вы должны понять. Дело здесь не в Ливии или Каддафи. Речь о наших с вами гражданах. Слишком много сюда людей приехали работать. Их нам и нужно защитить, минимизировав ущерб от бомбардировок. А они будут.

— Но твердолобость местных военных как-то ж можно преодолеть? Они же буквально приглашают сюда всю авиацию 6го флота, — возмутился Николай.

— Сути это не меняет. Наших граждан нужно защитить. Для этого из Москвы есть указание на применение оружия в ответ на агрессию.

Ого! Всё же, добился Бурченко такого разрешения. Только есть у меня сомнения. В истории слишком много было случаев, когда офицерам, солдатам и другим служащим поступал приказ, а затем об этом все забывали.

С нами будет также, если что-то выйдет боком.

— Авиагруппе Реброва поступил аналогичный приказ…

— Письменный? — перебил я Бурченко.

— Само собой.

— Хорошо. Я бы хотел его увидеть.

Андрей Викторович постарался быть спокойным и не выдавать эмоций. Но даже он не смог сохранить выдержку.

Машины подъехали, и пришло время грузиться. Я показал всем садиться в машину, пока мы будем с Бурченко выяснять отношения.

— Вам не положено, Родин. Эти документы носят высокий гриф секретности.

— Прекрасно. Пока я не увижу приказа, ни одна ракета не сойдёт с точек подвески. Третью Мировую я развязывать не хочу.

— Да что вы говорите! Может, вы ещё с генеральным секретарём созвонитесь? Выполняйте свою работу, — давил на меня Бурченко.

Это уже слишком. Слишком явно мою группу бросают в пекло. Всё под покровом ночи. Быстро. Никто ничего не видит и не знает. Ещё и Олега оставили на корабле. Чтобы он не смог потом свидетельствовать? Он же летать на МиГах не собирался, а только помогал бы нам на ливийском командном пункте.

— Я и выполняю. Мне нужен приказ.

— Родин, вы играете с огнём.

— А вы заигрались. Ни у кого из нас нет удостоверения КГБ. Никто не знает ваших планов, оперативных игр и прочих схем. Или письменный приказ, или катитесь к…

Договорить я не успел. На стоянке истребителей всё оживилось. Техники забегали, со всех сторон побежали вооруженцы с пустыми тележками. Громкие крики, шум и топот ботинок по бетонной поверхности.

— Товарищи, нас по рации вызывают в какой-то ангар! — выкрикнул из машины Морозов.

Началось!