Следующие три дня прошли в постоянном напряжении, расчётах и полётах. «Ребровские» лётчики постоянно выполняли демонстративные действия вблизи кораблей 6го флота.

У командующего эскадрой ещё была надежда на то, что не придётся вступать в открытое противостояние с американцами. Из Москвы было указание всеми силами не допустить удара по Ливии.

Мне и остальным членам группы «Куб» поставлена задача оказывать всю помощь товарищам из авиагруппы «Леонида Брежнева». Счёт до начала операции американцев в Ливии шёл на часы.

Постоянно в готовности на борту авианесущего крейсера находилась группа из 8 экипажей.

Наши «глаза» в небе тоже был в ждущем режиме. Самолёт радиолокационного обнаружения Як-44 постоянно находился на своей площадке у самой кормы. Его экипажи проводили по несколько часов в классе, разложившись на мягких кожаных креслах.

Несколько раз я подымался наверх и смотрел за посадкой ребят. Было некомфортно наблюдать, как мимо Як-44 проносятся самолёты, заходящие на палубу во время тренировочных полётов. Представляю, каково военным лётчикам выдерживать идеальное направление, зная, что справа у тебя такой «ограничитель».

Вот и сейчас очередную посадку выполнила пара Су-27К, ведущим которой был сам Ребров.

Громкий удар колёс и рёв двигателей на максимальном режиме работы. Трос натягивается, пытаясь удержать многотонную машину. Кажется, что тигр, нанесённый на киль Су-27К хочет продолжить полёт. Рвётся в бой, но его тянут назад в клетку.

Я ждал Вольфрамовича на площадке подъёмника, который доставил на палубу очередную пару МиГ-29К, которые готовят к следующему вылету. Обратил внимание, что и на эти самолёты решили нанести эмблемы.

Выбор интересный! Киль не самых больших самолётов украсили эмблемой белых медведей. К чему, я пока не знаю. Может уже готовят МиГ-29К к службе на Севере.

— Ждёте командира? — обратился ко мне один из техников, закрепляющий водило на передней стойке МиГ-29.

— Да. Это первый у него вылет?

— Да куда там! Второй за сегодня. И вчера два. И позавчера. Рвётся в бой! — сказал мне техник, перекрикивая шум двигателей Су-27К.

Да уж! Такими темпами Вольфрамович себя в могилу загонит. Точнее, на внеочередную ВЛК.

Двигатели самолётов выключились. Фонари кабин открылись. Ребров, ещё даже не спустившись вниз, уже что-то пояснял.

— Я вот так и сделал. Комплекс не работал, — говорил он представителю конструкторского бюро свои впечатления от новой аппаратуры РЭБ.

— Вы не поняли. Тумблер имеет три позиции и сложную систему настройки. В случае, если в режиме подавления не работает, надо сделать вот так. А затем и так. Видите! Лампа о готовности к запуску режима горит, — показывал инженер.

— Вижу. У меня задница горит оттого, что эта штука работает через раз. Мы так войну не выиграем, — махнул рукой Ребров и стал выбираться из кабины.

Расписавшись в журнале и ещё переговорив с инженерами КБ, он поблагодарил всех и подошёл ко мне.

— Сигарета есть, Родин? — спросил Вольфрамович.

Мы отошли с ним подальше от самолёта. Я достал стандартную «дежурную» пачку, которую привык таскать с собой ещё с прошлой жизни, и «угостил» Реброва.

— Опять дежурная?

— Знаете же, что курить — здоровью вредить.

— Нервы дороже. Дважды сегодня летал. Ни черта там нету. Американцы только сопровождают нас. Я… ко мне, молодой человек, — подозвал он одного из техников.

Тот стоя рядом с соседним самолётом начал закуривать. Перед этим он подсоединил заправочный шланг к горловине.

Вроде бы командир корабля курить не запрещал на палубе, но вот рядом с самолётом — это залёт!

Парень чуть не проглотил папиросу.

— По сторонам не смотришь. Огоньку дай. Как фамилия? — спросил Ребров, взяв спички у техника.

— Пароськин, — выпрямился в струнку парень.

— Если через две минуты здесь не будет лётчика-испытателя Олега Печки, ты у меня в Севастополь брассом поплывёшь.

— Есть две минуты! — и убежал.

— Успеет?

— Не-а. Я ж ему не сказал, где искать. Пускай дыхалку развивает. К делу, Родин. Наши «коллеги», видимо, тоже присматриваются пока. Ходят рядом с параллелью 32°30'. Нам ручками машут!

— Думаете, передумали атаковать?

— Не-а. У них теперь это дело принципа. Чую, что если уйдём отсюда, они Каддафи забросают бомбами.

Только Вольфрамович договорил, как рядом с нами материализовался Печка. Запыхавшийся техник, приложив руку к головному убору, докладывал о выполнении поставленной задачи.

— Ещё раз увижу, точно поплывёшь, — пригрозил Ребров, и техник пошёл работать дальше.

— Звали?

— Олег, что у нас за проблемы с этим вашим комплексом? «Ай-Петри», блин! — спросил Вольфрамович, показывая на подвешенный контейнер на Су-27К под фюзеляжем.

— «Карпаты», Вольфрамыч, — поправил Печка Реброва. — Мы же вам их уже, как две недели поставили. Народ так и не научился с ними работать? — поинтересовался Олег.

— Научился. Только вот панель эта ваша не для людей делалась. Работает через раз. Переключается только с матюками.

— Нежнее надо, Гелий Вольфрамович, — иронизировал я, и Олег тоже не смог скрыть улыбку.

— Не задница официантки, чтоб с ней нежнее. Что-то делать надо, Олег. Либо другие варианты давай.

Печка кивнул и позвал меня за собой. Ребров же так и остался с незажжённой сигаретой.

Мы спустились в ангар, где рядом с опытным Су-27К собралась толпа инженеров. Одни копались в локаторе, другие сидели рядом с передней стойкой и что-то обсуждали. А ещё одна группа колдовала над каким-то блоком аппаратуры. Это была часть контейнера комплекса РЭБ «Карпаты».

Олег мне рассказывал, что его разрабатывали для постановки помех в качестве прикрытия групп самолётов.

— У нас всего четыре комплекта, Олег. И у каждого проблемы с переключением и включением режимов, — сказал ему старший группы.

— Мы же исправляли эту проблему? — возмутился Печка.

— Это всё опытные образцы. Они долго не проживут.

Олег недовольно фыркнул.

— Все испытания в трубу, — махнул он рукой.

— Ну почему же! У вас тоже будет шанс испытать их в боевых условиях. Поставьте их на дежурные Су-27К, — предложил я.

А у самого уже родилась идея, как нам бороться с «ХокАй» американцев. Тут же я нашептал её Печке, но ответ получил не сразу.

Олег возмущался, но предложение принял. Мы быстро переместились в кабинет подготовки. Ребров уже дремал в кресле, так что пришлось его будить. Времени на отработку тактического приёма не было.

— Родин, пять минут не потерпит? Мне жена снилась, — расстроено сказал Ребров.

Сомневаюсь. Однозначно, какая-нибудь официантка.

— Я расскажу, а вы уже сами там решите — действовать так или нет.

Взял макеты самолётов и начал показывать суть тактического приёма. Замысел простой, но требовал безотказной работы техники.

— Связка «манёвренность — РЭБ», — начал я, но Вольфрамович замахал руками.

— Не произноси мне эти три буквы. Ну через раз работает!

— Мы вам кое-что другое дадим, — улыбнулся Олег.

— Что? Ядерную ракету? И весь мир в труху! Прекрасно и ужасно, одновременно. Зато никаких проблем не будет.

— Пессимистично, — заметил я.

— Сергей, рассказывай. А то не отстанешь, — сдался Ребров.

— На данном театре военных действий будут работать максимум три «ХокАй». Каждый, предполагаем, прикрывает пара Ф/А-18 или Ф-14. На каждый отводим звено Су-27К или МиГ-29К. В каждом звене устанавливаем на один из бортов комплекс. 27ому ставим тот, что есть у КБ Сухого.

— «Арарат», что ли? — спросил Вольфрамович.

— «Карпаты», — хором ответили мы.

— Помню, что-то с коньяком связано. Дальше.

— Одна группа отвлекает. Причём делает это под прикрытием помех. Ударная группа выходит на дистанцию пуска ракет. Дальность обнаружения у «ХокАй» не более 200 километров будет в таких условиях. Мы в любом случае ставим его в положение, когда придётся менять зону барражирования. А это ведёт к задержке в принятии решений операторами.

— А с чего ты решил, что американцы не поднимут резерв? — поинтересовался уже Олег.

Всё же ему объяснил в ангаре! Но он больше возмущался из-за «Карпат».

— Обнаружат ударную группу на расстоянии в лучшем случае 200–220 километров. Берём с запасом. Время выхода на дальность пуска ракет — не более 5 минут. Время запуска, выруливания и взлёта резерва американцев с корабля — 6 минут. А им ещё долететь надо.

Вольфрамович почесал затылок. Потянулся и встал на ноги.

— Только если наше движение в их сторону не заметят раньше, — покачал головой Олег.

— Сбор группы после прохода ведущего над палубой. Сомкнутый боевой порядок и на экране получаем одну метку. Плюс прикрытие помехами, — внёс я предложение по данному вопросу.

Вольфрамович закивал головой. Глаза теперь были полны энтузиазма.

— Вот если бы потренироваться ещё, — хлопнул в ладоши Ребров.

— Не против, — ответил я.

Граблин дал добро на выполнение такого вылета. Инженерно-технический состав в очень быстром темпе подготовил один из Су-27К. Ребров сам решил возглавить нашу группу. В пару себе он взял Ветрова. Но тут возникли проблемы.

У самого выхода на палубу нас окликнул один из оперуполномоченных, который допрашивал Павла несколько дней назад.

— Куда-то собрались, товарищ Ветров?

За весь поход второй раз встречаю представителя особого отдела. Рыжий, низкого роста, с огромным прыщём на подбородке. Одет он был в тропическую морскую форму, сливаясь с офицерами корабля.

— У меня вылет…

— Вы были отстранены. Не слышал, чтобы начальство поменяло своё решение, — надменно посмотрел он на Павла, а потом повернулся ко мне. — И ваш покровитель здесь! Сергей Сергеевич, как вы это объясните?

— Очень просто — служебная необходимость. На каком основании был отстранён от полётов Ветров? — спросил я.

— По нему проводится разбирательство. Этого недостаточно?

— Пожалуй, нет. Если хотите, давайте спросим об этом его командира. Вот и он, кстати! — обратил я внимание особиста.

К нам подошёл Гелий Вольфрамович, который был готов нас подтолкнуть к выходу.

— Товарищ полковник, вы игнорируете наши указания? — спросил у него оперуполномоченный.

— Все на палубу. Я через минуту буду, — отправил Ребров меня и Ветрова вперёд.

Павел заспешил быстрее, а я немного замешкался, поправляя спасательный пояс на ходу.

— Как это понимать?

— У меня боевая задача, которую я должен выполнить. И если мне нужны все лётчики, то никто не запретит привлекать Ветрова к полётам. Своё командование я уже убедил, — сказал Ребров.

— Мы с вами не на фронте Великой Отечественной. Вам ничего не спишется, — услышал я ответ особиста.

— Напугали ежа голой жопой! — отмахнулся Вольфрамович.

Дальнейший разговор мне уже было не услышать.

На палубе быстро произвели запуск. Стартовые позиции заняли и ждали команды на взлёт от руководителя полётами.

— Саламандра, 321й парой готовы к взлёту, — запросил я.

В задней кабине у меня Морозов. Ведомым — Белевский и Тутонин.

— По команде, 321. Ждём доклада Тарелочки, — ответил руководитель полётами.

На стоянке уже запустилось звено, которое будет атаковать нас. Ребров с Ветровым — в паре представляют отвлекающую группу. Инженеры толпятся рядом с самолётами, ожидая доклада о готовности вырулить. Выпускающий техник стоит по правую руку от меня в застёгнутом шлемофоне и ждёт команды на взлёт.

— Серый, 99я посадка будет? — спросил Морозов по внутренней связи.

— Будет. Удачную серию без последствий прерывать не хочу, — посмеялся я.

Минуту спустя, экипаж Як-44 доложил, что готов взлетать.

— Взлёт, форсаж! — дал команду руководитель полётами.

Взлетели без проблем. Прошлись над палубой и взяли курс в зону дежурства. Як-44 набирал нужную высоту не быстро. За это время остальная группа успела пару раз проверить свои средства и выйти на заданный рубеж.

— Тарелочка, к работе готовы? — запросил Ребров.

— Подтвердили. Заняли 5000.

Солнце уже клонилось к закату. Ещё несколько минут, и совсем стемнеет. Пока мы выполняли очередную восьмёрку, оператор Як-44 докладывал в эфир, что видит на индикаторах. Естественно, что всё завуалировано и согласно переговорной таблице.

— 001й, начал режим 2, — доложил Ребров.

Несколько секунд спустя на прицеле и локаторе появились те самые помехи.

— Коля, работай. Посмотрим, как можно отстроиться, — сказал я.

— Пока не выходит.

— 2й, начну маневрировать по направлению, — подсказал я Белевскому, который был на 300 метров выше меня и в 10 километрах правее.

— Понял.

Выполнил отворот вправо, но изображение не изменилось. Мало того, попытка выхода из зоны помех привела к вводу в слепую зону прицела.

Сделал боевой разворот и тут же переворот. Перевёл самолёт на пикирование. Слегка придавило, но ещё хуже моему товарищу в задней кабине. Морозов продолжал колдовать над локатором. Изображение то и дело менялось. А отвлекающая пара Реброва тем временем была всё ближе.

Солнце уже скрылось за горизонтом. Задание продолжили уже в полной темноте.

— 321й, дальность 150, — докладывал оператор.

Пытаюсь поймать в прицел одного из атакующих, но множество ложных меток не дают выполнить захват.

— По направлению не выходит, — сказал я Морозову, сощурившись от капли пота, попавшей в глаз.

— Дальность 140.

— Попробовал даже включить и выключить режимы по очереди. На совесть сделали «Карпаты», — подсказал Николай.

Неожиданно, на индикаторе появилась отметка. Слабая, но появилась. И снова пропала.

— А говоришь, не видно, — посмеялся я.

— Ничего нет, Серый.

Но я не мог ошибиться. Вот снова метка. Сразу навёл на неё прицел. Высота цели порядка 6000 метров.

— Тарелочка, 321й манёвр по высоте, — доложил я.

Переворот и пикирую вниз.

— Ты чего?

— Вижу наших. Вот метка в 20 километрах, — сказал я, выводя самолёт из пикирования.

Локатор показывал метку в 18 километрах, но она постоянно пропадала. Меняла направление. И это было странно. Наши самолёты слишком далеко.

Тогда почему у него ответчик не работает? Моментально пульс подскочил.

Значит, посторонний.

Выполнил манёвр вправо, заняв курс на цель. Морозов уже сам обнаружил её. Метка всё ближе.

— Тарелочка, 321й, вижу цель, дальность 15, выше 2000.

В эфире тишина. Кажется, на борту Як-44 оператор не может понять, что происходит.

— 321й, никого не наблюдаю.

— Серый, я его вижу, — громко сказал Морозов по внутренней связи.

До цели 12 километров. В кромешной темноте никого визуально выше себя не видно. Всё внимание на прицел. Много ложных меток, но это другая.

— Уходит выше. 2500, 2600, — сообщаю я, но из коллег никто ничего не поймёт.

Я продолжаю следовать на цель. Цепи вооружения включены. Так близко посторонний не мог вклиниться в наши ряды.

Глубокий вдох. Сердце быстро забилось.

— 321й, внимательнее. Мы никого не наблюдаем, — волнуется Ребров.

Дальность 10 и… срыв захвата.

— Пропала, — тихо сказал в эфир.

Воцарилась тишина, а я тяжело выдохнул. В последние пару минут так напрягся, что дышать было невозможно.

— Заканчиваем. Хорошо всё работает! — довольно заявляет Ребров.

После посадки я продолжал раздумывать над призраком, появившемся на прицеле. Фонарь кабины открылся, впустив морскую прохладу. Моментально стало некомфортно, поскольку мокрый от пота комбинезон прилип к телу.

В воздухе ощущается запах моря, керосина и горелого мазута.

— Коптит наш корабль, — заметил Николай.

— Согласен. Что думаешь? — спросил я, становясь на стремянку.

— Не знаю. Что-то новенькое придумали американцы. Может, ракету какую пустили, а она не долетела?

— Может, — ответил я, но сам понимал, что не в ракете дело.

Подсветив фонариком журнал, расписался в нём и направился к надстройке. Ребров уже звал на разбор, но позади меня уже кто-то быстро догонял.

— Сергей Сергеевич, у меня к вам разговор, — позвал меня Ветров.

— Вы не говорили, что служили с моим дядей, — сказал он, пока я осматривал блоки системы РЭБ «Оберег» на балочных держателях.

— Не самый удачный момент для разговора, Паш, — ответил я.

— Я у вас хотел спросить. Меня мурыжат за стычки в воздухе с американцами. Особисты задают странные вопросы, всем ли я доволен в жизни и зачем так близко к авианосцу подлетал. А потом ещё стали предъявлять за дядю. Что он такого сделал?

На стартовую позицию как раз вырулил второй Як-44. Винты двигателей создавали мощный поток позади фюзеляжа, который сдувал остатки влаги с палубы. Несколько секунд и Як стартовал. Следом вырулило и его прикрытие в лице двух МиГ-29К.

Удивительно. От руки Гаврюка погибли люди. Он чуть было не предоставил врагу новейший самолёт. И в этом Паша не видит ничего плохого?

— Тебе рассказали, что тогда произошло?

— Да. Погнался за предателем и разбил самолёт. Погиб. Вместо признания заслуг, забвение. Хоронили тихо, без огласки. Гроб закрытый. Не понимаю только, в чём моя вина?