Много лет назад я была директором детского летнего психологического лагеря. Детская смена – мероприятие ответственное, малопредсказуемое и сложное. Поэтому, естественно, оно вызывало у меня много тревоги. Как-то раз моя приятельница стала вспоминать события своего апреля, и я вдруг поняла, что совершенно не помню, чем была занята моя голова в апреле: чем я жила, что переживала – все заполонила тревога о предстоящем лагере, который обычно начинался в середине июня. Я подошла к настенному календарю и осознала, что если быть честной с самой собой, то можно смело вычеркнуть три месяца перед грядущим лагерем из календаря и… из жизни.

Ведь все эти дни я жила лишь тревогой перед наступающим июнем, постоянно думая о том, что еще стоит предусмотреть, продумать, чтобы все прошло хорошо: чтобы ни один ребенок не пострадал; психологическая игра была интересной, эффективной и смогла вовлечь детей; тренерская команда справилась со своей задачей; родители были довольны; меня одобрило мое тогдашнее руководство; никто не заболел, не поранился, не отравился, не сошел с ума. Чтобы… чтобы… чтобы. Как только я поняла, что руководить лагерем без привычной тревоги я не смогу, а лишаться месяцев собственной жизни не готова, я отказалась от проекта.

Так устроена тревога: она заставляет нас жить будущим, упуская настоящее. Важное событие в будущем отнимает возможность почувствовать то, что происходит с нами прямо сейчас. Если предстоящее кажется сложным и непредсказуемым, то в нашей психике как будто зажигается красный свет: «Внимание: возможны трудности, сосредоточься, предотврати!» Опасность кажется нам вполне реальной, а размышления о профилактике возможной угрозы – вполне разумными. И мы не замечаем, как наше бесценное настоящее время уходит на проживание будущего, которое, вполне вероятно… никогда не произойдет.

Люди с высоким уровнем тревоги часто не осознают, что они сами – источники жизни, протекающей сквозь них. Вечно беспокоясь, они не живут, а как будто едут в трамвае: от одной остановки до другой, от одной решенной задачи до другой. А жизнь где-то там, за стеклом, и с ней никак не воссоединиться, не встретиться.

Зачастую они действительно не могут переживать настоящий момент, потому что вся защита от тревоги построена таким образом, чтобы не быть в настоящем. В нем еще не случилось ничего плохого, и потому оно совершенно не значимо. Задача тревожного человека – быть в воображаемом катастрофичном будущем, предвидеть и предотвращать. Интересно, что когда будущее все же становится настоящим, оно уже не очень их занимает, если не происходит серьезных проблем. Если все хорошо, то и ладно. Зачем это как-то переживать? Лучше сразу же занять голову размышлениями о том, что предстоит, ведь только это кажется по-настоящему важным.

Возможно, именно для таких неспособных ощутить ценность настоящего момента и были придуманы медитации, или «минутка осознанности». Мне вот, например, о них регулярно, но безрезультатно напоминают мои часы. Но часы ведь не понимают, что медитация – это не для нас, рожденных зорко смотреть вперед, а для расслабленных, способных отвлечься от этого мира и верящих в то, что жизнь в скором будущем не предложит им никаких неприятных неожиданностей.

Тревожный человек не будет чувствовать себя довольным и расслабленным только потому, что прямо сейчас все хорошо. Непредсказуемое (и в его сознании всегда в той или иной степени катастрофичное) будущее может наступить в любой момент, поэтому не стоит терять бдительность и наслаждаться моментом благополучия. Лучше заранее начать переживать и планировать предстоящие операции по спасению или профилактике.

К сожалению, тревожный человек не только себя самого лишает удовольствия в моменте – он еще и бессознательно разрушает ощущение благополучия у рядом живущих. Тревожный родитель в той или иной степени будет лишать своего ребенка детства, основа которого состоит в переживании простых радостей. Ребенку может быть хорошо в каждом моменте, если он в безопасности и занят чем-то увлекательным. Но родителю, видящему в будущей жизни ребенка столько страшных сложностей, детская беспечность кажется чем-то непозволительным, и потому фразы, способные разрушить любую радость и безмятежность, сыпятся, как из рога изобилия: «надень шапку, а то заболеешь»; «не лезь на горку, а то расшибешься»; «делай уроки, а то станешь дворником»; «не дружи с ребятами, а то плохому научат»; «не ходи один, а то нападет маньяк»; «не женись на провинциалке, а то отберет у тебя квартиру».

Сложность состоит в том, что родители не рассказывают, как приспособиться к настоящему, а под предлогом заботы просто пугают будущим. Это только повышает тревогу ребенка, потому что у него не появляется реальных инструментов и навыков – как все-таки можно справляться с этой, полной предстоящих неприятностей, жизнью. Таким образом, последствием постоянной тревоги может быть потерянное детство с его беспечностью, радостью, игрой и доверием к миру.

В прошлом чуть ли не единственная воспитательная интервенция, которую многие советские родители считали необходимой, – предостережение своего дитяти от вероятных будущих потрясений. А некоторые так и сообщали детсадовцам: «Жизнь – трудная штука, вырастешь – узнаешь». Что при этом должен был подумать и понять пятилетний ребенок – неизвестно. Благо, что дети в этом возрасте обычно пропускают глубокие воспитательные сентенции мимо ушей.

К сожалению, такие родители ни за что не признаются в том, что часто просто завидуют детской беспечности: взрослая ответственность воспринимается ими как тяжелое бремя, и нагрузить ребенка предстоящими проблемами кажется в таком случае не только хорошей идеей, но и в какой-то степени родительским долгом. Им кажется, что именно так и стоит готовить ребенка к взрослой жизни – путем абстрактного запугивания.

Прекрасное настоящее под названием «детство» легко разрушить, нагрузив психику взрослой тревогой. В детстве все происходит прямо сейчас, сию минуту. День – целое приключение, а ребенок кажется себе всемогущим и вечным, представляя себя таким, каким подскажет его безграничное воображение. Вырастая, он, конечно же, еще успеет встретиться с тем фактом, что во взрослой жизни о многом придется заботиться самостоятельно. Но завидующему или тревожному родителю хочется уравнять позиции: раз я волнуюсь, переживаю, испытываю жизненные тяготы, то и ты давай.

Однако непроживаемое настоящее – не единственная цена, которую платит человек, регулярно охваченный тревогой. Постоянное напряжение непременно дает о себе знать, переходя в нарушения сна, психосоматические и психические симптомы. Наш организм в нормальном режиме работает, чередуя напряжение и расслабление. Если расслабление не наступает, и даже сон не несет полного отдохновения, то рано или поздно наступит сбой.

Однажды у меня была на приеме молодая женщина, беспокойная мама. С самого рождения ребенка она постоянно кружила над трехлетней дочерью, все время беспокоясь о ней. Она не разделяла сложные родительские задачи ни с бабушками ребенка, ни с мужем – не доверяла никому из них, проецируя на них собственное душевное нездоровье. Про няню даже и подумать было нечего («Вы представляете, что может сделать с моим ребенком чужой человек?»)

В ней было столько телесного напряжения, что когда она ушла, я вдруг поняла, что у меня самой устали ноги. Видимо, пытаясь подстроиться под нее, желая ее понять, я невольно копировала ее телесно: потом все тело ныло от напряжения, а икры болели еще пару дней. Самое печальное, что она даже не осознавала того, в каком диком напряжении живет уже, вероятно, много лет. От серьезных болезней, полагаю, ее спасала лишь молодость.

Еще одна цена, которую приходится платить тревожным людям, – собственное благополучие. Тревога заставляет жить в постоянном преддверии катастрофы, и потому такому человеку трудно переживать моменты благополучия. Возникает парадокс: человек так много делает, чтобы жить хорошо, но не может присвоить, ощутить это «хорошо» – он все время переживает возможное «плохо», именно этим и наполняя свою жизнь.

И одно дело, когда действительно происходит экстренная, опасная для жизни ситуация: тогда включается реакция, сопутствующая переживанию угрозы, – бей, беги, замри – и есть возможность физически действовать. Но особенность патологической тревоги в том, что она просто разъедает наше в целом благополучное настоящее, заполняя дни размышлениями о том плохом, что только теоретически может случиться. То есть человек, живя с воображаемой угрозой, постоянно находится в состоянии, как будто все самое страшное уже происходит, но сделать ничего нельзя.

Когда-то я вела группу для трудных подростков в государственном психологическом центре. Мне поручили непростого подопечного: это был немного потерянный парень в теле огромного двухметрового «дядьки» двадцати двух лет, говорящий басом, с хвостом немытых волос, в потертой косухе. Ко мне его прикрепили, видимо, для «перевоспитания» или вовлечения в какую-то полезную деятельность.

К своим годам этот бедолага уже чего только не пережил – хватило бы не на один криминальный роман. Одним из событий его прошлого был суд за коллективную драку, в которой убили человека. Ждать суда пришлось много месяцев из-за долгого следствия.

– Как же ты, вероятно, тревожился все эти месяцы, ожидая суда? – спросила я с сочувствием, представляя себя на его месте.

– Да вот еще, нервничать! Я просто жил, гулял, кутил и решил, что буду переживать за день до суда, зачем раньше-то? – ответил он, смеясь.

Изумлению моему, разумеется, не было предела. В голове всплыла фраза, ставшая мемом: «А что, так можно было?» Можно было не пропускать свою молодость в ожидании суда? Ему тогда, кстати, дали небольшой условный срок, так что пропускать жизнь, действительно, не имело смысла. К тому же, тревожась, он никак не повлиял бы на ход следствия и приговор. У него в жизни было много проблем и сложностей, но тревога явно не была одной из них. Тогда я подумала, что ему не помешало бы быть чуть более тревожным. Но сейчас я понимаю, что просто завидовала.

Почему важно говорить о последствиях тревоги? Потому что обычно для нас совсем не очевидны наши затраты и потери при обслуживании того или иного защитного механизма. А без понимания и проживания цены, которую мы платим, часто невозможно отказаться от привычных механизмов, защищающих нас от чего-то, что мы негласно сформулировали для себя как «самое худшее».

При всей моей и характерологической, и травматической тревоге осознание платы и подсчет потерь временами останавливали меня от действий, эту тревогу раскачивающих. Безусловно, этому помогли и много-много лет психотерапии, которая продолжается и по сей день. Теперь, вероятно, моя тревога не так заметна постороннему взгляду. Она не покинула меня навсегда, но, похоже, я достаточно хорошо с ней познакомилась и научилась жить. Поэтому в следующей главе мы поговорим о методах психотерапевтической работы с тревогой.