Есть несколько психологических тестов, которые определяют уровень тревожности у клиента. Лично я ими пользуюсь чрезвычайно редко – только в случаях, когда на это есть запрос или требуется строгий отчет. Один из тестов, кстати, достаточно прост: нужно засечь минуту на своих часах и предложить клиенту, чтобы он, опираясь на собственное ощущение и не глядя на часы, сообщил вам, когда минута в его представлении закончится. Чем раньше он скажет, что минута прошла, тем выше у него уровень тревоги. У меня самой результат когда-то был впечатляющим: всего двадцать две секунды!

В моей частной практике, которой я сейчас занимаюсь, для меня важен не столько измеряемый уровень тревоги, сколько понимание того, о какой именно тревоге идет речь: ситуативной, травматической, характерологической, сепарационной или экзистенциальной, – потому что от ее вида зависит фокус работы. Безусловно, мы редко встречаемся с «чистым» видом тревоги, но ее разграничение (хотя бы условное) позволяет нам применять различные стратегии и предполагать масштабы работы.

Например, ситуативная тревога может развернуться и в достаточной мере переработаться даже за одну встречу, если мы дадим ей место, поможем развернуть переживание до конца и убедимся, что любой исход ситуации можно пережить.

Работа с травматической тревогой у взрослых людей может занять не один месяц и даже год. Срок зависит от того, как устроены травмы, с чем они сочленяются, как рано были получены и на что повлияли, а также как быстро мы можем построить альянс и добраться до этих травм, которые зачастую похоронены под крепкими защитами. Кроме того, важно, насколько здорова психика клиента и достаточно ли у него ресурсов, сил и возможностей для встречи с тяжелым, вытесненным или отрезанным травматичным материалом.

С характерологической тревогой почти ничего нельзя сделать, кроме как хорошо познакомиться с ней, признать, принять и научиться с ней жить, минимизируя возможные разрушения и потери. На это требуются годы, потому что очень трудно выделить что-то как фигуру, как что-то мешающее – ведь тревога ощущается нами как естественное психическое содержимое, к которому мы привыкли. Она кажется аутентичным, разумным и единственно возможным способом чувствования, реагирования и действия. Должно пройти время, прежде чем мы поймем, что это не совсем так.

Сепарационная тревога часто естественна и сопровождает процесс отделения, выход к более самостоятельной жизни и переход с опоры на систему (сильную фигуру) к опоре на себя. Работа с такой тревогой тоже может иметь разную продолжительность и интенсивность в зависимости от того, какие у клиента есть условия для сепарации в настоящем, и от того, как проходила сепарация в прошлом.

С экзистенциальной тревогой, которая сопровождает встречу с любым новым, особенно малопредсказуемым, непредвиденным в нашей жизни, работать особенно не нужно. Разве что замечать, давать ей место, признавать, рассматривать вместе с клиентом, разделять, фантазировать, принимать собственное экзистенциальное одиночество и конечность любого процесса.

Как я уже говорила, ситуативную тревогу отличает переживание из-за предстоящих сложных и важных событий, которые так или иначе будут связаны с оцениванием и возможным пересмотром образа себя. Травматическая тревога проявляется сильными переживаниями или аффектом в символически одних и тех же ситуациях, при этом клиент не очень может управлять этими переживаниями, и по силе они не соответствуют самой ситуации. Сепарационную можно узнать по необходимости переходить к опоре на себя, а экзистенциальную – по усилившейся непредсказуемости жизни в целом или осознанию клиентом экзистенциальных данностей.

Проявления тревоги у клиентов зависят от их уровня нарушений. Так, невротик будет опознавать тревогу как собственное чувство, называть ее, переживать и как-то приспосабливаться. «Пограничник» не осознает тревогу как свое переживание, а в основном разыгрывает ее вовне – в действиях (не сказал: «я тревожусь за тебя», а пошел, закрыл, запретил, не пустил, упреждающе разорвал связь, ушел, бросил и так далее). Психотик – создает идеи и убежденно действует исключительно на основе своих тревожных фантазий, никак при этом не сверяя их с реальностью и временами испытывая отчаяние из-за того, что никто не видит той опасной «реальности», которую видит он.

Отчасти я уже описала, как можно работать с ситуативной, травматической и даже характерологической тревогой, но практически для всех видов тревоги я выделяю определенные фокусы работы. Возможно, они пригодятся и вам. И хотя они уже звучали в моем тексте, но давайте еще раз разложим все по полочкам – ведь так спокойнее, правда?

1. Самооценка, уверенность, знания о себе.

Слова «самооценка» и «уверенность в себе» из-за частого употребления в тренингах личностного роста и разных марафонах сомнительного качества скомпрометированы в сознании серьезных терапевтов. Тем не менее без этих ставших бытовыми и общеупотребимыми терминов нам не обойтись.

При работе с тревогой особенно важно отмечать и исследовать, как наши клиенты себя видят, как оценивают и относятся к себе. Ведь если я не верю в себя, как я могу справиться с этой жизнью? Классический невротик, проработав двадцать лет, защитив диссертацию и написав множество статей, может быть уверен, что совсем ничего не знает и в профессиональном смысле из себя ничего не представляет. И это не досужая скромность – скорее, обладая широтой знаний, он видит и огромное поле еще не познанного и стыдится, представляя, что это очевидно и окружающим. В силу тревоги он опирается в своем ощущении именно на то, что осталось им пока не познанным. «Кто я такой? Как я имею право что-то рассказывать людям, я же еще не выучил всего, что открыла наука по этому поводу? А если кто-то спросит меня о том, чего я не знаю? А если не смогу помочь?» Тревога фокусирует его на недостаточности, дефиците, пробеле, а не на том, что у него уже есть. Это создает общий фон неуверенности в том, что он справится с задачами, которые перед ним поставлены. Хотя, как правило, для этих задач его знаний более чем достаточно.

Невротик понимает, что не может быть уверен во всем, потому что всего он не знает, всех ситуаций и вопросов предусмотреть не может. Но в рамках определенных условий или поставленных задач он может чувствовать себя способным неплохо справиться. Поэтому иногда ему все же стоит напоминать о том, что предъявленные к нему требования ограничены, и мир не требует от него разбираться во всем. Впрочем, к себе он все равно будет относиться с определенным пристрастием.

Самооценка всегда сравнительна. Вопрос в том, с кем именно будет сравнивать себя наш клиент. Если его планка слишком высока, то есть риск никогда не достичь желаемого результата, а значит, никогда не почувствовать себя достаточно уверенно. Если сравнивать себя с теми, кто мало что знает, то можно почувствовать себя лучше. Хотя тревогу это не успокаивает: мы же догадываемся, что нас могут оценить и те, кто знает значительно больше нас, а их мнение для нас обычно важнее, чем тех, кто не разбирается в предмете.

«Сравнивайте себя с самим собой» – в целом, неплохой совет дает нам популярная психология. Здесь только одна загвоздка: как бы то ни было, мы живем в пространстве социальных связей и взаимодействий, и для хорошего самочувствия, самоуважения и нормальной зарплаты нам важно, как нас оценивают окружающие (конечно, если мы не социопаты).

Парадокс в том, что наша самооценка далеко не всегда коррелирует с тем, как к нам относятся другие люди. Многие внешне более чем успешные клиенты, действительно, описывают такое отношение к себе, от которого встанут волосы дыбом даже у самых строгих в мире судей. То есть с той жестокостью и несправедливостью, с которой они корят и наказывают себя за промахи, ошибки или невозможность быстро достичь желаемых успехов, никто другой их не осудит – в мире просто не может существовать таких требовательных и беспощадных судей. И если наш клиент живет и встречается во внутреннем мире с таким немилосердным отношением к себе, то до какого уровня у него вырастет тревога в ожидании возможного провала?

В процессе терапии мы можем:

– показать клиенту эту внутренне беспощадную картинку, которая, разумеется, сложилась у него неспроста, а зачастую благодаря родительским посылам или ожиданиям среды;

– дать ему время для переживания такого несправедливого отношения (все вокруг могут чего-то не знать или не уметь, но не я!), которое поначалу он ощущает как естественное и закономерное;

– помочь ему взять ответственность за последствия привычного механизма сверхтребований к себе и наказаний за невозможность им соответствовать;

– поговорить о его реальных ожиданиях от самого себя, которые все же возможно выполнить и испытать потом удовлетворение и ощущение заслуженной победы;

– научить присваивать эти победы и ощущать, что каждая из них становится ступенькой на пути к самоуважению.

Очень часто наше представление о себе складывается из тех отражений, которые мы получали извне. Это впечатление о нас далеко не всегда соответствует правде: иногда окружающие просто не были к нам внимательны, временами проецировали на нас что-то свое, бывало, что им было выгодно считать нас какими-то определенными, в соответствии с их соображениями или нуждами. В результате далеко не каждый клиент приходит с хорошим и развернутым знанием о себе, скорее наоборот: очень многие, описывая свой внутренний мир, могут назвать лишь социальные роли (я мать, жена, инженер) и несколько основных качеств.

Безусловно, одна из важных задач любой терапии – помочь клиенту исследовать свою психику, внутренний мир и вообще то, как он устроен. Чем лучше он будет знать себя, тем лучше он сможет себя проявить, в том числе в сложных, критических ситуациях, и тем ниже будет его тревога.

Сложность в том, что психика не открывается навстречу простым вопросам: «Что вы о себе думаете? Какие сильные качества есть внутри вас? Как бы вы себя описали?» Все эти вопросы стоит задавать лишь в диагностических целях, чтобы понять, как воспринимает себя клиент сейчас. Но что-то новое, неосознанное открывается не прямому вопросу, а поиску и процессу. То есть только тогда, когда между вами и клиентом возникает альянс, клиент начнет раскрывать свою жизнь не то чтобы «без купюр», но, во всяком случае, с меньшими корректировками. Так вы вместе начнете узнавать о нем подлинные вещи, и именно они станут потом той основой, что он будет знать о себе. В нем откроется поиск, приводящий к нужным ему открытиям.

2. Принятие конечности, ограничений и невозможностей.

Многие клиенты с большим трудом принимают наличие собственных ограничений. Иногда «все мочь» от них требует семья, иногда – их собственные защиты, а иногда – детская клятва, бессознательно данная в ответ на трудные жизненные обстоятельства. Отчасти всемогущества требует и современная, особенно столичная, культура, нацеленная в основном на молодых и успешных.

Принятие невозможности ассоциируется с каким-то провалом, неуспехом (причем не временным, а окончательным) и не одобряется обществом. Одобряется только «захотел, помечтал и получил» или в крайнем случае: «определил целеполагание, выявил жизненные цели, очертил задачи – и вперед, к достижениям и успеху». Подразумевается, что захотеть и не достичь чего-то – неприлично, нехорошо.

Нас могут цеплять заголовки: «…и заработал свой первый миллион», «…и купил себе виллу в Италии», «…и создал бизнес, приносящий ему миллиарды». Начинает казаться, что раз все могут, то и я должен мочь. Временами очень сложно успеть задать себе вопрос: «А точно ли это то, что мне нужно?» Не миллиард, конечно, а то, что ему сопутствует: такая работа, такая жизнь, такая ответственность. Да может, и миллиард совсем ни к чему. Если мы недостаточно знаем себя, то нам сложно ощущать «свой размер», «масштаб» и аутентичные, а не навязанные миром или нашими фантазиями жизненные задачи.

Уметь говорить «я не знаю, попробую, но может и не получиться» – это большое освобождение. Одна из задач экзистенциальной терапии – привести клиента к свободе выбора. Чтобы там, где раньше были заданность, неосознанные решения, автоматизмы, появилась возможность выбирать то, что на тот момент соответствует ему самому и тем обстоятельствам, в которых он живет.

Мы в любом случае будем сами разбираться с тем, что у нас не получилось, и с последствиями своего выбора. Так почему нам иногда кажется, что за последствия мы будем должны ответить перед кем-то, а не перед самим собой? Тревожный человек часто живет так, как будто авторство этой жизни принадлежит не ему, а тем внешним судьям, которые непременно спросят, осудят и заставят отвечать по полной. Но если принять, что жизнь – ваша, успехи – ваши, ошибки и поражения – тоже ваши, то появится возможность больше распоряжаться целями, задачами, желаниями и нежеланиями что-то делать, свершать, мочь.

Есть такая идея: кто амбициозно думает и многого хочет, тот многого и достигнет – потому что высокие требования к себе заставляют быстрее двигаться к успеху. Однако в этом есть только доля правды: достичь-то он сможет, но принесет ли это ожидаемое счастье и душевное здоровье – большой вопрос.

Завышенные требования к самому себе, действительно, могут повышать активность, ведь от тревоги вырастает уровень возбуждения. Но одно дело, когда мы возбуждаемся в ответ на интересную, пусть и сложную задачу, понимая, что может получиться, а может и нет, и другое – если в глубине души мы как будто обязаны ответить на вызов, должны взяться за эту задачу, хотя и не верим в свою возможность ее решить. Да еще и намерены заранее казнить себя за возможную неудачу.

Долгое время мне снились сны о том, что я каким-то образом должна совершить невозможное: спрыгнуть с крыши, не разбившись; удержать многоэтажку от падения; остановить войну; спасти город от разрушительного наводнения. Но в какой-то момент я приняла то, что я – маленькая и уже совсем немолодая женщина, многие вещи мне не по силам, и я уж точно не могу постоянно совершать невозможное. Если мир полетит в пропасть, с большой долей вероятности я никого не смогу спасти, даже себя саму. Парадоксальным образом принятие этого факта позволило мне лучше справляться с тем, что я на самом деле способна сделать. Конечность любого процесса и смерть освобождают нас от претензий на божественную силу. Что бы мы ни предпринимали, в какой-то момент мы все умрем. Как бы мы ни хотели – в какой-то момент мы не сможем. И это не означает, что не надо даже пытаться. Просто иногда мир оказывается больше наших попыток повлиять на него, нравится нам это или нет.

Вопрос: «Кто задает правила вашей жизни?» не будет терапевтичным, если мы зададим его в лоб. Но держать его в голове и наблюдать за тем, как именно клиент отвечает на него всем приносимым на терапию материалом – важно. Принимать клиента с теми ограничениями, которые в нем присутствуют, – значит научить его принимать себя самого. И это не означает, что если сегодня он не может, то не сможет никогда. Вероятно, получится, а может, и нет – жизнь покажет.

Временами принимать клиента в его невозможности не так просто, как кажется. Тревога терапевта может диктовать совсем другой темп терапии, особенно если клиент начинает жаловаться: «Хожу и хожу, никаких результатов нет, я как не… так до сих пор и не…». Критика (как мы ее слышим) клиента будто заставляет нас сделать терапию эффективнее, быстрее выдать какой-то результат. Мы забываем, что самое важное в экзистенциальной терапии – помочь клиенту продолжать искать, открывать и принимать себя для того, чтобы он смог сделать со своей жизнью то, что посчитает нужным. И если клиент пока не может – вероятно, он еще не готов.

Практикующему терапевту точно стоит поработать со своей тревогой, если она есть. Иначе вместо того, чтобы быть с клиентом и хорошо делать свою работу, мы будем обслуживать эту тревогу за средства клиента, что не есть хорошо. Продолжая повышать свою квалификацию и наращивая опыт, мы можем, тем не менее, принять свои ограничения в работе и также научить клиента делать это в его жизни. Мы можем не все. Мы лишь предоставляем условия для того, чтобы психика клиента совершила ту работу, на которую она способна в этот момент рядом с таким терапевтом, как мы.

3. Замена контроля властью.

Как я уже говорила, один из способов справляться с тревогой – все контролировать. Пытаться все предусмотреть, предвидеть, спланировать, учесть, «подстелить соломку» – в общем, максимально профилактировать все возможные непредвиденные обстоятельства и неприятности.

В самом контроле, разумеется, нет ничего плохого. Сложно становится в случае, когда тревожно-упреждающий контроль – это единственный способ взаимодействия с непредсказуемым будущим. К примеру, все контролирующая мать может решить: «Ты не поедешь в лагерь, а то простудишься, заболеешь, заскучаешь, а мне потом тебя лечи, назад забирай». Часто профилактически-контролирующие высказывания запрещают, останавливают, ограждают от любой встречи с миром.

Временами тревожный родитель не осознает, что подобными запретами он как будто хочет избежать своей нормальной родительской работы: научить ребенка, если тот не умеет, вылечить, если заболеет, переживать, если он взрослеет и делает что-то новое или рискованное. Такой родитель не чувствует в себе власти, возможности принимать решения и действовать, а хочет минимизировать свои усилия и сделать так, чтобы не надо было лечить, учить и переживать. При этом он лишает ребенка возможности жить и пробовать.

Взрослому, к сожалению, все равно не удастся уберечь ни ребенка от болезней, ни себя от родительской работы. Но посыл «избегай, берегись, не вмешивайся» может стать жизненным кредо выросших детей. Либо, наоборот, когда придет подростковый возраст, им захочется убежать от родительского контроля так далеко, как только возможно, испробовав все, что запрещалось, презрев все запреты и нарушив все возможные табу.

Контролирующий только кажется сильным и знающим. На самом же деле он не чувствует в себе решимости, уверенности и силы. Если тревожный контроль отвечает за то, чтобы ничего плохого не случилось (а желательно вообще ничего не случилось, а то мало ли), то принятая и используемая родительская власть предоставляет возможность жить, пробовать и иметь дело с тем, что будет происходить. Если мы понимаем, кто мы и что нам предписывает, запрещает или разрешает какая-то наша роль, если мы осознаем границы своих полномочий, готовы брать ответственность за свои решения и способны реагировать в соответствии с ситуацией, то мы проявляем власть, а не просто пытаемся уберечь и себя, и окружающих от того, что будет нам предлагать жизнь.

4. Выявление и проработка инородной тревоги.

Временами мы, даже будучи очень уверенными в себе людьми, можем попадать в поле чужой тревоги. Заражение тревогой может произойти быстро: вы всего лишь прочитали ленту новостей, потом пост уважаемого экономиста, потом посмотрели ютуб, поговорили со взволнованным приятелем, и вот вас уже начинает потряхивать – хочется то ли бежать куда-то, то ли покупать доллары, то ли рыть бомбоубежище в своем саду.

Чужая тревога как будто сообщает, что другие люди знают больше нас, и пока мы остаемся в опасном неведении, остальные уже развернули действия по собственному спасению. Сложность такой наведенной тревоги в том, что если мы ею заражаемся и начинаем волноваться, пугаться или паниковать, то перестаем думать и анализировать. Одновременно сильно чувствовать и ясно думать невозможно. Когда вас охватывает сильное переживание, вы плохо соображаете и действуете не самым разумным и эффективным способом.

Если тревога наша собственная и никем не наведенная, то мы хотя бы считываем сигнал, который посылает нам психика. Когда мы реагируем на наведенную тревогу, то следуем за чужим сигналом, теряя при этом связь с собой и тем, что происходит в нашей жизни. В этом случае трудно определить, что именно нужно нам, потому что мы тонем в потоке чужих катастрофических фантазий, желаний и переживаний. Если действовать, основываясь на чужой тревоге, легко пропустить момент, когда нам самим будет грозить опасность или возникнет необходимость принимать важные решения.

Если ребенок воспитывается в семье, где взрослые ежедневно транслируют ему свою тревогу, то даже когда он вырастет, ему будет трудно отделять свои переживания от чужих. Такие люди легко заражаются переживаниями окружающих и начинают действовать в чужих интересах, не успевая почувствовать и сформулировать собственные желания или намерения.

Мы не всегда можем быстро определить – собственной или наведенной тревогой охвачен клиент. Обычно нужно время, чтобы развернуть его детскую историю, заметить, как он реагирует на события, и понаблюдать за тем, насколько он умеет отделять собственные желания и чувства от тех, что проявляют значимые для него люди.

Обычно, когда ребенку или взрослому удается отделить чужие переживания от своих, он испытывает большое облегчение. Очень сложно быть вместилищем чужих переживаний и не иметь возможности что-то предпринять. «Вот умру, доведешь меня своим поведением!» – с этим высказыванием очень трудно что-то сделать. Спасти маму или бабушку от смерти не под силу ни ребенку, ни взрослому. Большое облегчение иметь возможность сказать или хотя бы подумать: «Ну умрешь, похороним, будем грустить, вспоминать, скучать». То есть не поддаваться манипуляциям и не брать на себя ответственность за жизнь другого взрослого.

Для того чтобы отделить свое переживание от чужого, иногда полезно подумать над вопросом: «За что именно вы отвечаете в данный момент? Есть ли у вас возможность и полномочия действовать? И вообще, ваше ли это дело?»

«Но я же люблю свою бабушку! Конечно я должен о ней заботиться», – может ответить вам клиент. Разумеется, все любят своих близких, но любить и заботиться – не равно «отвечать за». Бабушка может принимать или не принимать прописанные ей лекарства от давления, быть спокойной или накручивать себя тревогой, заниматься своим здоровьем в целом или считать, что и так проживет вечно. Есть еще и последствия выборов и поступков, которые она совершала в прошлом, да и генетика, в конце концов. Отвечая за бабушкину жизнь, считая своей обязанностью ее спасение от болезней и смерти, вы как минимум отнимаете у бабушки авторство и ответственность за собственную жизнь, а как максимум – берете на себя нечеловеческие функции, споря с судьбой и смертью. Но эту конкуренцию мы всегда проигрываем. В конце концов, в смерти нет ничего неестественного и катастрофического, это закономерный итог любой жизни. А бабушке полезно осознать, что ее здоровье – в ее собственных руках.

5. Развитие внутреннего контейнера клиента.

Некоторым клиентам (в особенности с пограничной организацией психики) требуется достаточно долгое время для того, чтобы развить и расширить свой эмоциональный контейнер. Поскольку они испытывают большие сложности с узнаванием, называнием и переживанием чувств, то тревога у таких людей либо превращается в психосоматический симптом (бессонница, сердцебиение, панические атаки, тошнота, рвота, гипертонические кризы и прочее), либо переходит в разыгрывание (компульсивные действия, необдуманные поступки, навязчивости и попытки контролировать). Так они пытаются справиться с тем, что не могут переварить психически.

Способность переваривать чувства появляется в раннем детстве во многом благодаря материнскому психическому контейнеру: мать помогает ребенку опознавать то, что с ним происходит, называть это и помогать переживать, слушая, сочувствуя и разделяя. Но если мать сама переполнена самыми разными переживаниями и тревогой, то она не может поместить в себя тревогу ребенка и успокоить его. Скорее наоборот, она помещает в малыша весь избыток своих переживаний.

Все, что не может быть переварено, по аналогии с процессами, происходящими в желудке, либо отравляет, разрушает человека, либо эвакуируется вовне. Для того чтобы справиться с собственной и материнской тревогой, ребенок развивает самые разные механизмы защиты: диссоциацию, отрицание, вытеснение, рационализацию, превращение тревоги в ритуалы или компульсии. Со временем он может начать пытаться всячески ограждать мать от лишних тревог или даже успокаивать ее. Но кто успокоит его самого?

Поэтому часто на терапию приходит клиент, который даже никак не опознает в себе тревогу и уж тем более не умеет с ней обходиться. В идеале, значительно более развитый контейнер самого терапевта должен стать заменой тому материнскому, которого у клиента не было. Сначала терапевт помогает клиенту опознавать его переживания, и постепенно тот учится делать это сам. Но, к сожалению, психический контейнер не развивается за пару встреч, иногда для этого нужны годы.

Со временем все, что раньше в клиентской психике было отрезано, начинает переживаться. Субъективно это может быть неприятно и непонятно для клиента: почему я раньше жил себе, жил и ничего плохого не чувствовал, а теперь в ужасе от простых вещей – необходимости делать презентацию или идти на собрание в школу ребенка; ощущаю панику, выходя читать лекцию студентам; очень волнуюсь, когда иду сдавать отчет, и не нахожу себе места, когда предстоит свидание. Способность переживать, в том числе тревогу, и быть живым – нормальное функционирование здорового человека, и именно к этому нам нужно привести своего клиента в процессе терапии. Его задача – ожить и быть способным выдерживать себя живым при встрече с собой и этим миром.

Если терапевт стремится немедленно успокоить тревожного клиента или поддержать его словами: «Вы пробуйте, у вас все получится», это может говорить о том, что его контейнер тоже недостаточно развит. Важно осознавать, что в этом случае он просто пытается унять собственную тревогу. Значительно терапевтичнее дать клиенту возможность сначала развернуть свои тревожные переживания во всем буйстве катастрофических фантазий, а потом вместе разбираться с тем, почему эти фантазии таковы, и учиться признавать их как свои собственные. Это значительно больше поможет клиенту познать свое психическое содержимое и научиться внимательнее и эффективнее обходиться с тем материалом, который порождает его психика.

Когда мы просто говорим «вам показалось, ничего страшного не происходит» или «все это не так страшно, как вам кажется, все вас любят, вы справитесь», то мы либо оставляем клиента наедине с тем, что он на самом деле переживает, либо учим его игнорировать сигналы собственной психики и не доверять себе. Ведь если мы не волнуемся, то и он как бы не должен, но если он все же волнуется – то кому и чему ему верить?

Для развития психического контейнера клиента важно прежде всего серьезно, с интересом и принятием относиться ко всему тому, что порождает его психика. Многие психические проблемы у него родились именно тогда, когда он по каким-то причинам не мог встретиться со своим психическим содержимым. Он либо отмахивался, либо стыдился и пытался спрятать переживания даже от самого себя, либо осуждал себя за появление тех или иных эмоций, либо рационально решал: переживать что-то и обращать на это внимание нет никакого смысла – это лишь потеря времени и сил. Разумеется, так обходиться с собственным внутренним миром он научился не исключительно сам – окружение ему в этом помогало. Но теперь, когда он стал взрослым и пришел на терапию, у него есть шанс понять, что нет ничего более важного и полезного для его жизни, чем изучать то, как именно он устроен, чего именно хочет, на что способен, и что ему недоступно. Благодаря этому он сможет выстроить свою жизнь точно под себя.

Поэтому мы раз за разом помогаем клиенту разворачивать и переваривать все то, что генерирует его психика: чувства, идеи, фантазии, ассоциации, предположения, ощущения в теле, сны, симптомы, решения, действия, ожидания, планы, реакции. Все это является ценным материалом и рассказывает нам и самому клиенту о том, как именно он устроен. И это, как ни странно, значительно важнее нашего и даже его желания немедленно измениться. Ведь пока его психике будет выгодно повторять то, к чему она привыкла, она будет повторять. Пока у клиента нет понимания, какую цену он платит за свои привычные защиты, и нет альтернативных способов реагирования, он не будет меняться.

Равновесие в психике – сложная вещь. Оно позволяет оставаться в ощущении, что мы не сходим с ума, не распадаемся и хоть чем-то управляем. Можно неэкологично вывести клиента из равновесия, продавив или разрушив его психические защиты, но если в его психике нет ресурсов, которые позволят ему обрести новое равновесие, то мы больше навредим, нежели поможем. Поэтому лично я всегда за неспешность и доверие целостной психике клиента, которая больше и мудрее, чем его не всегда зрелые, не всегда здоровые и не всегда подлинные желания. Эта мысль позволяет и мне как терапевту тревожиться меньше: я верю в то, что если мы предоставили клиенту все условия для разворачивания его психических процессов, то все начнет разворачиваться и происходить именно в том темпе, в каком будет возможно – аутентично и естественно.

Подведем итог: незнание дает бесконечный простор для проекций. Шаг номер один – дать возможность клиенту развернуть собственные проекции, предположения и фантазии, для того чтобы понять, как он устроен. Задача терапевта при этом – занять позицию изначального незнания и профессионального любопытства к тому, что может начать разворачиваться. И это не означает только слушать, давая клиенту рассказывать (тем более что не все из них умеют или могут). Это значит еще и собирать картину его психики по кусочкам и недостающим пазлам, чтобы там, где были разрывы, разломы, провалы или пустоты, появлялась связанность, интеграция и целостность. Происходит это, конечно, только при сложившемся клиент-терапевтическом альянсе – за что и боремся, к чему стремимся и что иногда не один месяц выстраиваем.

Мы работаем для того, чтобы клиент все более отчетливо понимал разницу между своей внутренней реальностью и реальностью как таковой. «Это мои фантазии, переживания и тревоги, а это – другие люди и окружающий меня мир. Там все может быть по-другому, и мне придется узнавать, приспосабливаться, сражаться или отстраняться от этого мира в зависимости от обстоятельств. У меня есть возможность осознанно выбирать, взвешивать и решать, как мне поступить, а не действовать автоматически, аффективно или привычным, но не всегда лучшим для меня и окружающих образом». Постепенно большее понимание себя самого и человеческой природы в целом создаст возможность лучше управлять собой и справляться с теми вызовами, что предложит нам жизнь.