Плющ до самой крыши и завешенные бордовыми шторами окна. Прежде жёсткое плетёное кресло, теперь невероятно удобное и располагающее к звенящему молчанию. Как же мало нужно, чтобы повернуть мироощущение вспять. И небольшой домик с потерявшими былую свежесть стенами неожиданно превращается в дворец у склона горы. Тихое зелёное озеро становится морем. Неизменным остаётся лишь ощущение невероятного спокойствия. Оно обволакивает, убаюкивает, стирает из памяти лишнее, пугающее, отталкивающее. И уже сомневаешься — было ли всё в действительности? Пираньи, анаконда, кровожадные пигмеи, призрачное золото? И не плод ли это воспалённого воображения, напёкшего голову безжалостного аргентинского солнца? Но Клим понимал, что именно так организм включает защитную реакцию: стереть, забыть, выбросить из памяти! Однако раны на теле и синие следы на руках — как безжалостный нашатырь для пытающихся спрятаться в раковину небытия воспоминаний.

— Бедный мальчик, — с тоской вздыхает Ольга Павловна, беря ладонь Клима в свои тёплые и мягкие руки. — Сколько же тебе пришлось пережить.

— Твой рассказ действительно невероятен, — соглашается Сергей Ильич.

Он отрешённо теребит газету и, неспешно кивая, повторяет:

— Крайне невероятен. Вчера при подозрительных обстоятельствах скончался наш мэр Хуго Кабрера, и поговаривают, что его отравили. Все газеты трубят только об этом, а я уже и забыл о такой важной новости. Мар-дель-Плата гудит, а все мои мысли — только о твоих похождениях.

Клим задумался, не пропустил ли чего, и, вспомнив, полез во внутренний карман.

— Возьмите, — протянул он крохотный ТК с въевшимися в рёбра рукоятки потёками сока зелёной травы. — Он спас мне жизнь.

— Если он твой спаситель, зачем возвращаешь? — отмахнулся Сергей Ильич. — Оставь. Лучше отблагодари его чисткой и смазкой. О диких племенах я слышал, но считал, что всё это по большей части легенды. Когда наши докеры напьются в корчме у Паскуале, то и не такое услышишь.

— Сергей Ильич, Гитлер жив, — напомнил Клим.

— Да-да, ты уже говорил. Тебе же говорил Фегелейн. А где гарантии, что это не фантазии недобитого нациста, разглагольствующего о новом рейхе?

— Серж! — вступилась Ольга Павловна. — Ты всегда сомневаешься, но Клим видел Бормана!

— Оленька, — улыбнулся Сергей Ильич, — я рад, что этот негодяй понёс заслуженное наказание, и не сомневаюсь в правдивости слов Клима. Но всё дело в том, что Клим хочет донести всему миру, что самый главный негодяй жив! А для этого слов недостаточно. Нужны факты, документы, доказательства. Если советская Россия обратится к правительствам мировых держав, опираясь лишь на слова Клима, то кто её станет слушать? Но я понимаю, куда ты клонишь. И об этом мы с тобой говорили не раз. Пойми, нет уже той нашей России. Мы для коммунистов — чуждый классовый элемент. В данный момент я чувствую, как в тебе клокочет кипяток страстей, а нужен холодный душ логики.

— Серж, но прошло столько лет. Я соглашалась с тобой, потому что нам нечего было предложить. Но сейчас, когда мы принесём такую важную тайну, нас простят. А разве сам факт появления у нас Клима — это не знак, что грядут перемены? Я хочу домой! — голос Ольги Павловны неожиданно дрогнул. — Я хочу в Россию, какой бы она ни была. Здесь всё чужое, и мы здесь чужие! Я хочу ступить на родную землю, а потом будь что будет. Я же знаю, ты сам давно этим грезишь. Даже во снах.

Лицо Сергея Ильича неожиданно потемнело, и он протяжно вздохнул:

— Не было дня, чтобы я об этом не думал. Увы, старею, делаюсь сентиментальным, теряю хватку. Будь у нас хотя бы одна зацепка, документ, факт, я бы не сидел здесь, а уже выбивал каюту на первый подвернувшийся пароход, идущий в Европу. Но нам нечего предложить. Увы, нет ни одного доказательства. Нас сочтут лгунами, выторговывающими прощение.

— Да, — грустно согласилась Ольга Павловна. — Прискорбно, что нам остаётся лишь мечтать о фригийской колеснице.

Клим недоумённо поднял глаза.

— Царь древней Фригии Гордий подарил храму Зевса колесницу, завязав упряжь волов сложным узлом, — пояснил Сергей Ильич. — Ольга Павловна хотела сказать, что нам нужен дар для советской России, сравнимый с царской колесницей. А чтобы решить наши проблемы, останется лишь разрубить Гордиев узел.

— Я докажу! — Клим нетерпеливо пощёлкал пальцами, вспоминая, в свою очередь, что-нибудь из древней мифологии. На ум пришла фраза древнегреческого Евклида. — «Аксиос» — ценный, достоверный! Я сам всё видел и готов клятвой, положа руку на комсомольский билет, подтвердить каждое своё слово. Я могу снова пройти этот маршрут, привести к озеру с золотом. Пусть допросят Фегелейна! И потом, неужели сложно прочесать весь город? Здесь ведь всюду нацисты!

— Наивный, доверчивый мальчик. Клятвам и словам давно никто не верит. Допросить? На каком основании? Перон не выдаст ни одного нациста. Скорее, он сделает вид, что ослеп, чем разглядит хоть одного из них в своей стране. Ты прав: всё так и есть — нацисты здесь повсюду, но все делают вид, что никто ничего не знает. Дипломаты Перона извернутся ужами, но сделают всё, чтобы от твоих доказательств не оставить камня на камне.

— С такой информацией должны работать не дипломаты, а разведка, — вдруг осенило Клима. — Всё, что мне известно, сообщим в наше разведуправление, а уж как этим распорядиться, разведчики знают лучше нас.

Сергей Ильич нахмурился и долгим невидящим взглядом посмотрел сквозь кувшин на столе.

— Ты же отдаёшь себе отчёт, что нам предстоит неприятная встреча с ЧК?

— ЧК уже нет, — поправил Клим.

— Вот как? Кто же теперь?

— Народный комиссариат внутренних дел.

— А что, народный комиссариат уже не так щепетилен в классовых вопросах?

— Сергей Ильич, моя страна благодарна всем, кто хочет ей помочь.

— Да-да… — задумался Сергей Ильич. — Понимаю.

Он сжал ладони, крепко сцепил пальцы и, закрыв глаза, ушёл в себя. Никто ему не мешал. Ольга Павловна перехватила удивлённый взгляд Клима и приложила палец к губам. Она прекрасно понимала, что творится в душе мужа. Неожиданно Сергей Ильич будто очнулся.

— Я знаю, Оленька, как ты тоскуешь по Родине, и никогда не думал, что скажу это, но всё когда-то случается впервые.

По его дрогнувшим скулам Клим догадался, что нелёгкое решение принято. В следующее мгновение Сергей Ильич неожиданно хлопнул ладонью по столу:

— А гори оно всё синим пламенем! Если расстреляют, так я и не собирался жить вечно! Послезавтра к нам зайдёт пароход из Рио-Гранде, потом он отправится в Стамбул, и обещаю — я добуду на него три билета. Прекрасный белый пароход, который отвезёт нас в Турцию, а там уже до России рукой подать!

— Серж! — внезапно задрожали губы Ольги Павловны. — Серж, я ведь и предположить не могла… послезавтра… вовсе незачем так спешить.

— Нет, решено! — устало поднялся Сергей Ильич. — Мы уплываем! Первым же пароходом! Ты права, давно надо было покончить с нашим Гордиевым узлом. Каждый прожитый здесь день прожит впустую. Из Стамбула поплывём в Одессу, а затем поездом в Петербург.

— Ленинград, — поправил Клим.

— Вот-вот… надеюсь, товарищам тоже нужны инженеры? Порт в Ленинграде никуда не делся?

— В дороге я буду готовить вам пироги, — глаза Ольги Павловны подёрнулись влагой. — По-русски, с картошкой.

— Я вспоминаю чёрный хлеб с маслом, а поверх сельдь с солениями.

Клим удивлённо посмотрел на Сергея Ильича и Ольгу Павловну и осторожно заметил:

— Вот так вот просто? Сядем на пароход — и домой? Я тоже об этом думал, но мне казалось, на это уйдут годы. Сколько же он будет плыть?

— Кажется, у него есть остановки в Африке и Афинах. Три-четыре недели. Но разве это имеет значение?

— Серж! — подчёркнуто требовательно заметила Ольга Павловна. — Мне нужно знать точно, на сколько рассчитывать запасы в дорогу?

Наморщив лоб, Сергей Ильич попытался произвести в уме расчёты, потом вдруг расхохотался. Он догадался, что его разыгрывают. А затем наперебой посыпались предложения — что им понадобится в пути? Впервые за многие годы на веранде небольшого домика, расположившегося между покатым склоном горы и озером с бирюзово-зелёной водой, звучал смех. Всех захватило невероятное воодушевление. Сергей Ильич, Ольга Павловна и Клим строили планы один невероятнее другого. Рисовали на столе карту с полушариями материков, чертили линии, складывали столбики цифр и до хрипоты спорили. В небе уже светила полуночная луна, а споры не прекращались. Закончились они лишь к утру. Взглянув на поднимающееся над холмами солнце, Сергей Ильич безмятежно потянулся:

— Никогда не задумывался, что оно всегда встаёт на востоке. Сначала солнце светит там, и только потом уже здесь, — лишь то, что от него осталось.

— А я вдруг поняла, — вторила Ольга Павловна, — что все эти годы спала, а теперь в моей жизни появился смысл.

Прокричал проснувшийся попугай, и Клим подумал: «Как же далеко тебе до величавого звонкоголосого русского петуха!»

Тон Мюллера был нейтральным, и Хоффман после того, что случилось, счёл это за подарок судьбы. Он подобострастно поедал группенфюрера СС глазами, что называется, пожирал без хлеба и соли, с пиджаком и ботинками, но чувствовал, что это уже бесполезно. На лице Мюллера застыло холодное безразличие.

— Знаете, Вольф, — Мюллер равнодушно отвернулся к окну, и у Хоффмана засосало под ложечкой, — случается, вступишь в дерьмо — и, как ни странно, это послужит началом головокружительной карьеры. Но это не о вас. Вы жестоко облажались, Хоффман. Непростительно облажались. Вас бы следовало показательно расстрелять в назидание другим. А ведь я всегда шёл вам навстречу. Доверял, приблизил, помог бежать от красных. Вам мешал Кабрера — я его убрал. Но вы неблагодарны, Вольф. Неблагодарная, посредственная серость. Увы, это всё о вас.

В ответ из горла Хоффмана не вырвалось ни звука — голосовые связки подвели. Он понимал, что угроза расстрела — всего лишь пустой звук, изощрённый способ унизить, однако, и на рядовую взбучку это уже не тянуло. Хоффман покраснел и, прекратив дышать, с трудом проглотил застрявший в горле ком.

— Я считал вас старой опытной крысой, но вы оказались некомпетентным неудачником. С такими, как вы, находиться рядом опасно — невезение заразно. Но я не стану вас наказывать. Хотя ещё несколько дней назад так бы и сделал. На вашу удачу, из Европы прилетела одна интересная новость.

Не отрывая взгляд от панорамы за окном, Мюллер надолго замолчал, и Хоффман несмело решился подать голос:

— Простите, не могли бы вы уточнить?

— Уточняю! — встрепенулся Мюллер. — Несмотря на гонения, в Европе осталось много нам сочувствующих. Желающих помочь как словом, так и делом. В то время, когда повсюду на преданных солдат рейха началась травля, есть ещё такие, кто готов протянуть нам руку помощи. Эти люди сплотились в тайную организацию «ODECCA» и через Красный крест и Ватикан хотят наладить переправу в Аргентину готовых продолжать борьбу наших с вами товарищей. В основном это руководители и лидеры СС, которым в Европе грозит виселица. Вы, Хоффман, займётесь налаживанием этой сети.

Неожиданно Мюллер улыбнулся и, заложив руки за спину, качнулся с каблука на носок:

— Уверен, сюда прибудут специалисты куда профессиональней вас. Что поделать, но после гибели Бормана бремя великой цели теперь легло на мои плечи. А когда идёшь вверх, в небеса, к великой цели, — нуждаешься в ступенях. Ступенях из надёжных и преданных спин. А ваша спина, Хоффман, увы, ослабла, прогнила, обветшала и не отличается надёжностью. Хотя бы с этой задачей справитесь?

— Господин группенфюрер, а как же золото партии? — опешил Хоффман, пропустив мимо ушей сомнение в своей надёжности.

— Впредь это словосочетание для вас под запретом. Золотом партии займутся другие. Отныне ваша задача — налаживание крысиных троп.

— Но я его почти нашёл! Дайте ещё шанс, и я вам его добуду. Принесу на золотом блюде!

Хоффман знал, что лжёт, однако не испытывал угрызений совести. Хуже другое — он понимал: Мюллер тоже чувствует его ложь.

— Займитесь помощью нашим товарищам. Надеюсь, хотя бы в этом направлении вы преуспеете. И ещё — завтра к вечеру я жду вас снова. В ресторане «Креольский конь» заказан ужин, и вы в списках приглашённых. Будет много наших товарищей — тех, кто уже сумел перебраться через океан. Познакомитесь с теми, с кем вам придётся действовать бок о бок, введёте их в курс местных дел. Так что забудьте о золоте и настраивайтесь на новую работу.

Хоффман покидал резиденцию Мюллера хмурый, как тёмные грозовые тучи. Ему ясно дали понять, что больше в его услугах не нуждаются, и, по всей видимости, задвигают на задний план. Отстраняют от дела, за которое он едва не поплатился жизнью. Поручили нянчиться с недобитыми эсэсовцами, о которых почему-то никто не вспоминал, когда сам бежал в Южную Америку, и которые вдруг стали востребованы больше, чем он — опытная ищейка Хоффман. Мюллер так и сказал, что ждёт из Европы ему замену. Ему, Хоффману! Человеку, которому Мюллер как никто обязан комфортным пребыванием на неприветливой аргентинской земле. И не только Мюллер у него в должниках. А эта унизительная пустая угроза: расстрелял бы, да подожду!.. Как пинок выброшенной собаке, ненужному отработанному материалу! Однако удручало и не покидающее тревожное чувство, что его раскусили. Мюллер догадывается, но ещё не уверен, и, по всей видимости, будет проверять. Пока группенфюреру даже смешно представить, что Хоффман может составить ему конкуренцию во власти. Но это — пока. Однако, коль скоро не стало Бормана, право на трон может предъявить каждый достойный. Таков закон стаи. Любой, кто чувствует в себе силы, и главное — может платить. И снова мысли Хоффмана скатились к золоту. Если бы он его нашёл, то сейчас говорил бы с Мюллером по-другому. Уже он, Хоффман, диктовал бы условия и правила игры.

Сидевший за рулём Пёшель молча выехал из ворот, а когда погнал по дороге, несмело спросил:

— Всё так плохо, босс?

— Что? — оторвался от унылого пейзажа за окном Хоффман.

Старые, местами обрушившиеся строения потянулись длинной унылой чередой. Всё казалось плоским, серым, фальшивым — картон декораций. Краски выцвели, выгорели, обсыпались — меткая картина его настроения.

— На вас нет лица.

— Пёшель, неужели мы этого заслуживаем?

— Я понимаю, босс. Никто никому не верит.

— По существу, ты прав, пусть обидно, но так и должно быть — не верь никому. Не нами придумано, не нам и менять.

— Мне вы можете доверять.

Хоффман посмотрел на Пёшеля внимательным оценивающим взглядом и неожиданно для себя решился:

— Даже если придётся пойти против того, кому до этого служил?

— Если это не касается вас, то да.

— А если это касается Мюллера?

— Группенфюрера? — нервно сжал баранку Пёшель. — Я его видел всего пару раз, а вас знаю давно, так что можете на меня рассчитывать. Надеюсь, игра того стоит?

— Стоит. Хотя бы ради восстановления справедливости.

— Справедливость… — попробовал непривычное на вкус слово Пёшель. — Давно я его не слышал. Мне бы чего попроще. Говорите, босс, всё как есть.

— Хорошо, — согласился, натянуто улыбнувшись Хоффман. — Скажу так: если тебя не ценят, то ищи того, кто назовёт твою настоящую цену. А мы с тобой стоим дорого. Мне, да и тебе давно пора занять своё место под солнцем — то, которого мы заслуживаем. Скоро сюда хлынут жаждущие славы и денег, те, кому за океаном не нашлось места и у кого пригорает в заду. Эта орда сметёт нас и затопчет, и никто не вспомнит, что именно мы заложили им фундамент.

— Ничего не понял, босс. Просто скажите, что я должен делать.

— Найдёшь Фегелейна и скажешь ему, что я готов обсудить его предложение. Но слов мне мало. Пусть подготовит договор, чтобы я мог иметь щит и не дать им меня провести. На договоре, в знак того, что эта бумага чего-то стоит, обязательно должна стоять подпись того, а кого — он знает сам. Эту подпись знают все, так что пусть и не думает хитрить.

Задумавшись, Пёшель изогнул дугой лоб и вдруг дал понять Хоффману, что давно в курсе всей подковёрной возни.

— Будем работать на фюрера?

Не ожидавший этого Хоффман подавился застрявшим в горле воздухом, а когда прокашлялся, удивлённо заметил:

— Я тебя недооценивал. Нет, Пёшель, не работать на него. Мы с ним будем равноценными партнёрами. Хватит для других таскать из огня каштаны — я добьюсь от Гитлера равных условий. Уверен, в его положении он пойдёт на всё. И не называй его фюрером — все наши боги остались там, за океаном. Я помогу Гитлеру смести Мюллера, ещё помогу найти золото, но взамен потребую половину и власть над оставшейся от группенфюрера гестаповской сетью. Когда из Европы хлынет голодная орда, она должна подчиняться нам. А мы должны быть готовы, сильны и способны чётко дать понять, что примем их только на условиях полного подчинения.

— Подмять гестапо? — неуверенно произнёс Пёшель. — Гестапо — всё ещё могучая организация с собственными жёсткими порядками. Даже если Мюллера не станет, они выдвинут кого-нибудь из своих. К примеру, Эйхмана. Я слышал, он уже на пути в Аргентину. По популярности Эйхман второй после группенфюрера.

— Служат тому, кто платит. Даже эсэсовцы. Да и мы с тобой, разве не одной с ними крови?

— Да, — согласился Пёшель, — одной. Я знаю, где найти Фегелейна. Уже сегодня я передам ему каждое ваше слово.

— Сделай это, Пёшель. Мюллер пригласил меня на завтрашний ужин в «Креольского коня». Странно… раньше такого не бывало.

— Босс, это превосходный ресторан!

— Мюллер любит все свои пакости упаковывать в красивую обёртку. Как бы не получилось так и в этот раз. До встречи с Мюллером мне нужен ответ Фегелейна, чтобы я мог знать, как мне вести себя с группенфюрером и прибившемся к нему стадом. Мне нужны козыри.

— Можете не сомневаться, босс, я всё исполню в лучшем виде! — Пёшель резко вывернул руль и остановился у дома с кованой, оплетённой плющом оградой. — Приехали, господин оберштурмбаннфюрер, хорошего вам дня. Поверьте, вы не пожалеете, что доверились мне. Надеюсь, и вы не останетесь в долгу.

В ответ Хоффман молча кивнул, вышел и направился к своему дому. Увы, но даже за его стенами он уже не ощущал спокойствия. А пожелание хорошего дня после того, с чего день начался, прозвучало как издёвка.

Они стояли на небольшой возвышенности, всего лишь на уровне покрытых красной пылью крыш, но выше в Мар-дель-Плата ничего и не было, и глядели на раскинувшийся как на ладони порт. В общей сложности два причала — первый небольшой с деревянным настилом и с почерневшими деревянными поручнями, до которого за оградой было не более полусотни шагов, и второй, вдалеке, с иглами портовых кранов и бетонными швартовочными тумбами. Оба причала были пусты, и Клим, кивнув на ближний, спросил:

— Наш придёт сюда?

— Нет, мой мальчик. От этого отходят корабли, которым идти не дальше берегов Америки. Океанские пароходы, — Сергей Ильич указал тростью на дальний причал, — уходят оттуда.

— Никак не могу поверить, что уже сегодня ночью… — взволнованно вздохнула Ольга Павловна, так и не решившись закончить фразу вслух.

За неё закончил Сергей Ильич:

— Пароход придёт ночью, а уже на рассвете мы покинем Аргентину.

— Серж, всё это так внезапно… так фантастично… мне кажется, что я сплю.

— Нет, Оленька, сейчас я пойду в управление, улажу кое-какие вопросы и добуду для нас три билета. Три билета домой.

— А вдруг не окажется мест? Вдруг все каюты будут заняты?

— Ольга Павловна, — игриво парировал Сергей Ильич, — не забывайте кто я! Без моей подписи пароход не покинет этот порт. Я знаю, что на нём плывёт в Европу какая-то китобойная делегация, но неужели вы, Ольга Павловна, сомневаетесь, что я не сумею их подвинуть? Чудесное океанское путешествие и отдельную каюту на самой верхней палубе, с прекрасным видом на бесконечный горизонт я вам обещаю!

— Серж, но как ты объяснишь своё увольнение?

— Никак. Сеньору Барилоче незачем расстраиваться раньше времени. Придётся сказать, что билеты нужны моим знакомым.

— Серж, неужели ты позволишь себе соврать?

— Вовсе нет! Разве вы с Климом для меня незнакомцы? Или я сам незнаком себе? Никакого обмана, всего лишь — невинная игра слов. Испанский язык такое позволяет. Завтра утром, когда Барилоче приедет на работу, я уже вычеркну его из памяти. А сейчас, простите, я должен идти. Клим, вверяю Ольгу Павловну в твои руки, встретимся ближе к полудню.

— Да, да! — спохватилась Ольга Павловна. — Нам тоже столько ещё предстоит сделать. Климушка, начнём, пожалуй, с рынка. Затем мне нужно забежать к портнихе, не забыть о пекарне, потом заглянуть к сеньорите Лаваль. Она моя хорошая знакомая, и уже потом прекрасный парикмахер. Ещё столько дел, столько дел, а я так волнуюсь!

Посмотрев на Ольгу Павловну, Клим не удержался от улыбки. В ней удивительным образом уживались две противоречивые личности: стройная благородная дама в шляпке с замысловатыми узлами ярких лент, для которой появиться в обществе без головного убора было поступком крайне неприемлемым, и суетливая хозяйка, переживающая, что не дай бог к ужину на её столе не окажется свежего молока.

— Климушка, не отставай! — прикрикнула Ольга Павловна, направившись вдоль улицы скорым шагом, так не увязывающимся с её строгим платьем.

Узкая, мощёная булыжником дорога вела от порта в центр города, и это чувствовалось по увеличивающемуся людскому потоку. Клим шёл вдоль убогих рыбацких лачуг и не мог понять — где то серебро, которое должно обогатить этих людей? В переводе с испанского: Мар-дель-Плата означает «Серебряное море», однако, судя по обветшалым стенам и дырявым дверям, богатство обошло рыбаков стороной.

Вдруг он замер. Ольга Павловна вопросительно оглянулась, затем понимающе посмотрела по сторонам. Она заметила, что Клим напрягся, стараясь слиться с людским потоком, и не отрывает взгляд от медленно обогнавшего их автомобиля. Пока он не исчез за поворотом, Ольга Павловна успела заглянуть сквозь стекло и увидела, что в салоне нет никого, кроме водителя.

— Кто это? — спросила она, заглянув в лицо Климу.

— Фегелейн.

— Тот самый?

— Тот самый.

— Что он здесь делает?

— Мне это тоже интересно.

Быстрым шагом Клим дошёл до угла и выглянул на широкую центральную улицу. Автомобиль проехал ещё сотню метров и остановился у двухэтажного здания с обвисшим под крышей аргентинским флагом.

— Что это за дом? — спросил он, хотя уже и сам догадался по стоявшему у входа полицейскому.

— Полицейский участок, — подтвердила Ольга Павловна.

Слившись с толпой, Клим приблизился к участку на такое расстояние, с которого смог рассмотреть лицо полицейского, затем скрылся за тумбой для объявлений. Окно автомобиля опустилось, полицейского окликнули, он неспешно подошёл, наклонился и перебросился с Фегелейном парой фраз.

— Что происходит? — возбуждённо прошептала Ольга Павловна, схватив Клима за локоть.

— Если бы я знал!

Кивнув, полицейский скрылся в дверях участка, а через минуту появился вместе с невысоким упитанным мужчиной в ладно скроенном чёрном костюме. Клим удивлённо присвистнул, а Ольга Павловна, не решаясь выглянуть, нетерпеливо спросила:

— А что теперь?

— Очень любопытно.

— Да не томи, Климушка!

— Фегелейн и Хоффман — вот так встреча!

— Хоффман?

Ольга Павловна, вдруг вспомнив, что ей-то как раз прятаться и не обязательно, вышла из укрытия и, посмотрев на спускавшегося по ступеням к автомобилю Хоффмана, внезапно обрадовалась:

— Так ведь я его знаю! Это сеньор Шмидт.

— Да, тот самый. Для всех он по-прежнему Шмидт. Вы знакомы?

— Конечно! Сергей Ильич знаком с комиссаром Мариотти, а Шмидта я не раз видела рядом. Скажу даже больше: год назад, как только он здесь появился, Шмидт предлагал мне работу в полицейском участке.

— Хоффман предлагал вам работу? — опешил Клим.

— А что здесь удивительного? Образованные люди нужны всегда и везде. Однако Сергей Ильич был против. Ой, Климушка, спрячься — Фегелейн вышел.

Кажется, сложившаяся ситуация доставляла Ольге Павловне неслыханное удовольствие. Она словно возомнила себя секретным агентом и, не давая Климу выглянуть, возбуждённо комментировала происходящее:

— Разговаривают, но руки не пожали. Фегелейн держит папку, Шмидт показывает на дверь, зовёт войти.

— Вошли?

— Нет. Фегелейн отказался. Предлагает разговаривать в машине. Шмидт согласился.

Не удержавшись, Клим выглянул и сквозь заднее стекло автомобиля разглядел два затылка. Разговаривали долго, затем Хоффман вышел, и Клим снова уткнулся лицом в давно выцветшее объявление.

— Фегелейн уехал, — прищурившись под надвинутой на глаза шляпкой, продолжала комментировать Ольга Павловна.

— А Шмидт?

— Смотрит ему вслед. У него в руках папка Фегелейна. Теперь он смотрит на неё. Раскрыл. Не уходит. Заинтересовался. Что в ней может быть?

— Действительно, любопытно. Какие дела могут быть у Фегелейна с Хоффманом? — задумавшись, потёр переносицу Клим.

— Что бы там ни было, но, кажется, Шмидт очень доволен. Он так и не уходит, стоит на ступенях и перебирает листы.

— Там, где Фегелейн, там и Гитлер, — озвучил неожиданно пришедшую в голову мысль Клим.

— Гитлер… — потемнев лицом, прошептала Ольга Павловна. — Во всём этом есть какая-то связь.

— Возможно. Хотя я не был бы так уверен. Может быть, Фегелейн плетёт ещё одну из своих интриг. Однако без одобрения Гитлера он шагу не ступит.

— Вот она — наша фригийская колесница! — неожиданно решительно заявила Ольга Павловна. — Всё, что нужно, — эта папка. Может быть, в ней доказательства существования Гитлера! Это то, что нам необходимо, чтобы предложить советскому правительству.

— Ольга Павловна, нет… — произнёс Клим, догадавшись по загоревшимся глазам Ольги Павловны, куда она клонит. — Там может быть ничего не значащая переписка.

— А я уверена, что в папке наш пропуск на Родину.

— Хоффман её не отдаст, если вы это имели в виду.

— А никто и не думает его просить. Нам надо лишь узнать, где он её прячет. Климушка, ты даже не представляешь, на что способен Сергей Ильич. Он мне рассказывал, как они с Маннергеймом сумели выкрасть ценные карты из шатра китайского бонзы. От нас лишь требуется ему немного помочь — подсказать, где искать.

— Ольга Павловна, вы ли это?

— Я, Клим, я! И ты даже не догадываешься, на что способны выпускницы Смольного института ради свободы. За девять лет воспитательного заточения нас научили её ценить. И потом, я уже давно ничего не боюсь.

Неожиданно приосанившись, поправив воротничок и кокетливо сдвинув набок шляпку, в мгновение ока преобразившись в высокомерную даму-аристократку, Ольга Павловна двинулась неторопливой походкой вдоль улицы в направлении Хоффмана.

— Стойте! — крикнул Клим.

В ответ Ольга Павловна обернулась и одарила его безмятежной улыбкой, утомлённой и восхитительно печальной. Такой он её и запомнил!

Клим видел, как, проходя мимо Хоффмана, Ольга Павловна, изобразив театральное удивление, остановилась, и, смущённо улыбаясь, словно узнав, но никак не в силах вспомнить имя встреченного знакомого, томно протянула руку. Ему показалось, что она переигрывает, однако в ответ Хоффман изобразил рукой, деражавшей папку, нечто вроде приветствия и вполне натурально принялся расшаркиваться, заглядывая собеседнице в глаза. Такую даму не заметить невозможно! И кажется, Хоффман именно такие комплименты и отвешивал. Ольга Павловна великодушно их принимала и, не торопясь уходить, подобно скучающей бездельнице, завела неспешный разговор, чем привела Хоффмана в откровенный восторг. Со стороны казалось, что встретились театральная прима и её восторженный поклонник. Она, позволяя восхищаться собой, словно бы нехотя соглашалась и надменно кивала, он лез из кожи вон, стараясь произвести впечатление. И вдруг, словно только сейчас заметив, где находится, Ольга Павловна изобразила удивление и указала на дверь полицейского управления.

— О, нет! — застонал Клим.

В ответ Хоффман, вытянувшись в гусарского поручика, щёлкнул каблуками и широким жестом пригласил её войти. У Клима перехватило дыхание, а когда он увидел, как Ольга Павловна приняла приглашение, сердце в груди тревожно ёкнуло.