Неподвижно висящий человек — желанная находка для тысячи гадов сельвы. Сухопутные пиявки — умнейшие твари, и ползают удивительно быстро. Почувствовав добычу, они покидают траву и кусты, выползают из луж, падают сверху, бросаются в погоню, а догнав жертву, ползут полчищами по ногам, спине, присасываются под мышками, к шее и даже к голове. Насосавшись крови, пиявки разбухают и висят красными гирляндами. За ними идёт следующая волна паразитов. На запах тела слетаются тучи зелёных мух варега и наперегонки лезут в нос и уши, дабы отложить яйца. Неподвижный человек — находка для мух. Если дать им волю, то лицо превратится в уродливую маску, с лицевыми мышцами, сплошь изъеденными ордами личинок. Но и это ещё не всё. Почувствовав по соседству пиршество, из коры и листьев выбираются орды клещей. И всё это движется на подвешенных за руки четверых человек. Привязанный за кисти рук, Клим касался земли лишь кончиками пальцев ног. Зрение вернуло былую резкость, прежде онемевшее тело уже обрело чувствительность, и любое движение отзывалось болью в ранах и затёкших мышцах. Качнувшийся рядом Фегелейн тихо произнёс:

— Ну и дерьмо. Вилли, у тебя есть нож?

— Нет, — качнул головой Клим.

Они висели, подвешенные как колбасы в витрине, и вопрос о ноже показался верхом глупости. Будь у Клима нож, что он смог бы с ним сделать?

— Свой я потерял на поляне, — скрипнул зубами Фегелейн.

— А если бы был? — откликнулся Удо, и в его голосе Клим услышал сарказм.

— Ты предлагаешь висеть и ждать, когда нас зажарят? — зло ответил Фегелейн.

— Им не известен огонь, — произнёс Клим. — Я не вижу пятен от костров. В этой сырости даже природа не смогла подарить им огня.

Среди гигантских деревьев, словно кучи муравейников, раскинулись низкие бамбуковые хижины с узкими проёмами вместо дверей, и среди них действительно не было ни одного следа от костра. Поначалу Клим хотел посчитать хижины, но быстро понял, что это невозможно. Рыжие покатые крыши тянулись повсюду и не кончались даже там, где сельву пересекал ручей. Да и на другом берегу хижин было не меньше. Трудно поверить, что в этой негостеприимной удалённой части джунглей проживает огромная популяция диких пигмеев. Высокая, до пояса, трава скрывала от глаз и низкорослых туземцев, и их хижины. Время от времени один пигмей становился на плечи другому, чтобы осмотреть близлежащие джунгли.

— Франц, ты живой? — спросил Удо. — Что с Францем?

Водитель висел, уронив на грудь голову, и не подавал признаков жизни. Из его бедра и спины торчали обломанные наконечники дротиков. На шее чернели пятна от ядовитых шипов и гроздья раздувшихся пиявок.

— Франц! — позвал Фегелейн.

Клим висел между Удо и Фегелейном, и водитель ему был виден плохо, но моряк едва не касался Франца локтем и, качнувшись, попытался достать его ногой.

— Эй, ты живой?

— Живой, — ответил за водителя Фегелейн. — Пиявки на труп не полезут.

Скосив глаза на начинающих разбухать и на своей груди пиявок, Клим с отвращением передёрнулся всем телом. Он чувствовал ползающих тварей под курткой на спине и животе по влажному прохладному движению, но эти, торчавшие красными отростками из разорванной на груди рубашки, доводили его до нервных судорог. Клим повернул голову к Фегелейну и увидел, что у того та же картина: две в волосах на затылке и две на подбородке; сколько их было под кителем, не знал и сам Фегелейн. Рядом со стоявшей всего в пяти метрах хижиной сидели два маленьких, похожих на обезьян-капуцинов, голых измазанных зелёным соком ребёнка. Пиявки ползали и по ним, но дети ловко срывали их заострёнными палочками и сосредоточенно, не обращая внимания на висевших рядом пленников, выковыривали впившихся под кожу клещей.

— Нужно что-то делать, — тихо произнёс Фегелейн. — Попробуйте, кто сможет освободить руки, может, получится вытащить кисть. Лиана — не верёвка, под весом тянется. Не висите грушами, делайте что-нибудь.

С этим Клим был полностью согласен, но Удо вдруг выкрикнул, заставив детей на мгновение замереть:

— Делать?! Когда ты меня сюда заманивал, ты что обещал? Я хотел купить дом и собственный рыбацкий шлюп, а теперь болтаюсь как дерьмо под палубой!

— Заткнись! Нас не убили, и это уже хороший знак.

— Сразу не убили, — поправил Фегелейна Удо. — Но это не значит, что им что-то помешает прикончить нас позже. Как думаете, они могут быть людоедами? Если нет, то зачем мы здесь…

Он осёкся, и через секунду Клим услышал его тоскливый стон:

— О боже! Вы только посмотрите на это…

Проследив за взглядом Удо, Клим заметил, что в тени на этом дереве они висят не одни. Высокое, напоминающее европейский кедр, разлапистое дерево широко раскинуло толстые ветви, образовав вокруг ствола тенистый шатёр. На противоположной стороне, на такой же горизонтальной ветке висели ещё пять неподвижных обезображенных тел. Ни у кого из пятерых не было лица. Кроме лиц, у двоих отсутствовали ноги. Вместо ног свисали кровавые внутренности. Если же у кого-то ноги и сохранились, то это были свисающие на сухожильях кости, полностью лишённые плоти. Из выпотрошенных тел местами торчали обнажённые рёбра, из предплечий виднелись раздробленные осколки костей.

— Господи! — обмяк телом Удо. — Почему ты не убил меня раньше? Почему не отправил на дно, не послал пулю, не задушил пуповиной в утробе матери? Я не хочу…

Клим молчал, но чувствовал, как к горлу подкатил не дающий дышать ком. Он отвернулся, Удо повис, подогнув ноги, а Фегелейн хладнокровно продолжал рассматривать висевших рядом соседей.

— Крайний Тиллесен, — сказал он, разглядев на вытянутой вверх кисти татуировку змеи. — Остальных не узнаю.

— Да чтоб тебя, — застонал моряк. — Ты что, не видишь, что они сожрали их. Обрезали мясо с ещё живых и жрали. Убейте меня кто-нибудь. Фегелейн, найди нож, я сам себе перережу глотку.

— Посмотрите туда, — Клим подбородком указал в сторону ручья. — Там ещё дерево.

За ручьём, закрывая кроной солнце, высилось ещё одно такое же раскидистое дерево с торчавшими в стороны ветвями. Словно новогодняя ёлка игрушками, от основания до верхушки, оно было увешано обвязанными лианами телами. Телами таких же мелких пигмеев с высохшей зелёной кожей. Клим заметил, что единственным местом, где не было хижин, был диаметр вокруг дерева. У его ствола лежали осыпавшиеся груды костей и черепов. Те тела, которые ещё не разложились, висели среди редких листьев высохшими мумиями.

— Они не закапывают трупы, — догадался Фегелейн. — Они не могут их закапывать. Они их развешивают на ветвях. Это ритуальное дерево.

— А наше дерево — склад для хранения жратвы!

— догадался Удо. — Дайте мне ещё один шанс, уж на этот раз я им живым не дамся. Вилли, я знаю, ты сможешь, подтянись, перегрызи эти чёртовы лианы. Они крепкие на разрыв, а если зубами…

— Дети тут же поднимут тревогу, — ответил Клим. — Их оставили нас сторожить. Подожди немного, когда останемся одни.

Клим чувствовал давивший под ребро нагрудный карман с выпиравшим ТК. Если бы освободить руку…

Изредка по протоптанной в траве тропе проходили взрослые туземцы. Один из них остановился, подошёл и, приподнявшись на цыпочках, заглянул каждому в лицо. Дольше остальных он разглядывал водителя, а затем ушёл, вернулся и принёс воду из ручья в толстом, закупоренном с одной стороны деревянной пробкой, бамбуковом стволе.

— Заботятся, чтобы не сдохли! — заскрипел зубами Удо. — Мы как свиньи в свинарнике! Не трогай меня, тварь, уж лучше я подохну от голода и жажды!

Приподняв бамбуковый ствол, туземец залил каждому в рот воду. Затем он снова вернулся к водителю. Обхватив его безвольно висящую руку, дикарь прижался к ней ухом и долго слушал. Отойдя на шаг, он вдруг издал пронзительный гортанный крик, от чего все вздрогнули.

— Не нравится мне это, — произнёс Фегелейн.

— Неужели? — съязвил Удо. — А я всё вишу и думаю, как же нам повезло!

— Франц уже не жилец, и дикарь это понял. Сейчас что-то произойдёт.

На крик из травы начали появляться туземцы. Осторожно крадучись, они сбились в кучу и принялись тереться друг о друга носами. Затем сели напротив водителя в круг, и один неожиданно затянул тихий заунывный мотив. Его подхватили другие.

— Плохой знак, — продолжал комментировать Фегелейн.

— Напоминает подготовку к жертвоприношению, — согласился Клим.

— С кого начнут? — дёрнулся Удо.

— Надеюсь, с него, — Фегелейн кивнул на водителя. — Мы ещё можем подождать.

Круг дикарей постепенно рос и увеличивался в диаметре. Скоро он уже состоял из трёх рядов. Когда места становилось мало, образовывался ещё один круг, за ним следующий. А туземцы всё прибывали и прибывали. Затем на нехитрый мотив, появилась маска. Только на этот раз вместо каменного топора в руках туземца был сосуд из кокосового ореха. Он встал напротив Франца, и Клим услышал, как Фегелейн громко выдохнул. Помогать маске вызвался туземец, что приносил воду. В его руке блестел осколок крупной заострённой раковины. Вспоров, словно бритвой, брючину на ноге, он безошибочно нашёл под коленом Франца артерию и сделал глубокий надрез. Ловя сосудом ударившую струйку, дикарь под маской ликующе загудел и, обмакнув пальцы в кровь, сделал поперёк маски длинный мазок. Внезапно водитель открыл глаза. Непонимающим блуждающим взглядом Франц смотрел по сторонам, но постепенно на его лице пробуждались признаки разума, и он вдруг, брыкаясь и раскачиваясь на связанных руках, закричал, срываясь на закладывающий уши визг. Туземцы его тут же облепили, будто муравьи перевернувшуюся на спину гусеницу. Одни повисли на ногах, другие обхватили туловище, так что и тела водителя не было видно. Клим слышал лишь его страшный крик. Теряя кровь, мучился водитель долго. Когда он наконец затих, Климу показалось, что прошла жуткая вечность. Наполнив один сосуд, дикарь в маске подставил второй. Наконец, когда кровавая струя иссякла, и текла по ноге тонким иссыхающим ручейком, туземцы принялись её слизывать, по очереди уступая место друг другу. А когда и лизать стало нечего, дикарь с осколком раковины взобрался на плечи другому и взялся за лицо водителя. Раскачиваясь, и с трудом подстроившись под качающуюся спину, срезал он лицо тоже очень долго. Наконец, справившись, он спрыгнул, и под радостный вопль сородичей натянул кровавый лоскут кожи на собственное лицо. Клим закрыл глаза, удивляясь, почему он никак не может потерять сознание. Хотя Удо, кажется, уже так и сделал. Моряк обвис, уронив на грудь голову, и лишь мычал нечленораздельные звуки. Даже Фегелейн отвернулся, в сердцах прорычав понятное лишь ему проклятие. Это была его ошибка, потому что дикарь в маске вдруг обратил внимание и на него.

— Пошёл вон! — выкрикнул, подтянувшись на руках, Фегелейн и попытался достать туземца ногами.

Соблюдая безопасное расстояние, маска застыла напротив его груди, но Клим заметил, что дикарь нацелил взгляд не в лицо Герману, а на его связанные руки. Туда, где на кисти сверкали стеклом серебряные часы Хьюго Юнкерса, которые Фегелейн получил из рук самого оберстгруппенфюрера Хайсмайера, в иерархии СС второго после Гиммлера. Передав другому туземцу ёмкость с кровью, маска вытянулась в рост, почти достав до плеча Фегелейна. Фегелейн попытался повернуть кисть, но было поздно. Часы уже твёрдо завладели вниманием дикаря. Свистящий рык — команда, и перед маской вмиг выстроилась пирамида из четырёх туземцев. Взобравшись по их спинам, туземец вцепился руками в кожаный ремень, припав вырезами глаз к стеклянному циферблату. Затем произошло то, чего Клим уж никак не ожидал. Сорвав с головы маску, дикарь приник к часам ухом. То, что часы издавали тикающий звук, произвело на него ошеломительное впечатление. Он их понюхал, лизнул, затем осторожно погладил, царапнул окровавленным ногтем, дёрнул за ремешок и снова погладил.

— Снять он их не сможет, — ехидно заметил внимательно наблюдавший за церемонией Удо. — Готовься, Герман, сейчас тебе отгрызут руку.

Однако дикарь проявил чудеса сообразительности. Бережно потянув за торчавший кожаный конец, он неожиданно расцепил замок ремешка, и часы полетели в траву. Следом за ними спрыгнул туземец. Разыскав свою добычу, он торжествующе поднял её над головой и снова приложил к уху. Его сородичи осторожно подходили, удивлённо наблюдали за движущейся по кругу секундной стрелкой, слушали, затем отходили, потрясённые и молчаливые. Самый смелый окунул палец в скорлупу с кровью и поднёс к часам.

— Что он делает? — опешил Удо.

— Поит, — ответил Клим.

— Поит часы?

— Они считают их живым существом. Неизвестным живым существом.

— Похоже, что так, — согласился Фегелейн. — Для них часы движутся, издают звуки, как любое живое существо. Хотя для меня они очень дороги. Дикарьё даже не представляет, насколько они для меня дороги.

Спрятав часы в ладонях, дикарь подул на руки и прижал их к груди.

— Как мило, — хмыкнул Удо. — Дай подумаю, когда он захочет покормить их твоим мясом?

— Скоро, — невозмутимо ответил Фегелейн. — Только не моим.

От него не ускользнуло, что туземцы неожиданно будто очнулись, снова приходя в движение. Пританцовывая и пустив по кругу скорлупу с кровью, они опять затянули монотонный мотив, скорее похожий не на песню, а на завывание ветра. Взбодряя себя глотком, каждый выстраивался за сородичем в движущуюся по траве змейку, всё больше и больше увеличивающуюся в размерах. Не придерживаясь никакой системы или такта, змейка бегала, петляя между деревьев, ныряла в кусты, ненадолго замыкалась в хоровод, чтобы неожиданно разорваться и потянуться вдоль ручья. Вскоре в ней появились женщины и дети. Мужчины натянули на головы срезанные лица, одни — уже чёрные и высохшие, другие — ещё сохранившие следы крови, и всё это подпрыгивало, стонало, подвывало, пританцовывало и двигалось, постепенно приближаясь к их дереву.

— Почему мне так хочется блевать? — вытаращив глаза, неожиданно произнёс Удо.

— Это ещё не всё, — догадавшись, что будет дальше, ответил Фегелейн. — А вот сейчас нас точно вывернет.

Оббежав вокруг дерева, змейка остановилась у тела водителя Франца и внезапно рассыпалась. В руках дикарей появились острые камни и обломки раковин. Добираясь до плоти, они в мгновение превратили остатки одежды в осыпавшиеся лоскуты и принялись резать уже голое тело. Сосредоточенно и невозмутимо, будто с висевшего на вертеле окорока, каждый срезал себе с ног водителя кусок и отходил, присаживаясь в стороне, чтобы с задумчивым видом жевать, разрывая мясо окровавленным ртом.

— Не смотри, — шепнул Фегелейн, заметив, что Клим дёрнул горлом, справляясь с подкатившими спазмами.

Однако потрясённый Клим никак не мог отвести взгляд. Был бы рад, но оцепеневшая в шоке шея отказывалась поворачиваться. Вскоре от ног водителя не осталось ничего, и тогда дикари поднялись выше. Вывалившиеся внутренности сразили Клима окончательно. В глазах потемнело, он так и не понял, вывернуло его или нет, но желудок содрогался, наполняя рот желчью, а потом он впал в тупое и тёмное безразличие ко всему.

Пришёл в себя Клим, когда пиршество уже закончилось. Туземцы разбрелись по хижинам, немногие, ещё не насытившиеся, слонялись в стороне, подбирая с земли съедобных личинок. В наступающих сумерках фигуры были уже едва различимые. Клим боялся бросить взгляд в сторону, где висел водитель, и, заметив, что за ним внимательно наблюдает Удо, спросил:

— Он ещё висит?

— Да, если считать Францем болтающиеся руки, голову и остатки грудины с обглоданными рёбрами. Другая же часть Франца уже разбрелась кто куда, если ты это хотел знать. И судя по твоему измученному виду, следующим будешь ты.

— Почему?

— Первым они съедают того, кто меньше всех продержится. Самостоятельно сдохнуть дикари никому не дадут, как говорится — вовремя придут на помощь. Так что, если ещё хочешь пожить, показывай, как говорил доктор Гёббельс, бодрый немецкий дух и арийскую стойкость. Как же мне его не хватает здесь, рядом, на соседней ветке. А потом спросить бы у наших детей джунглей, отличается ли провонявшее бензином мясо Франца от докторского, обвешанного крестами и научными степенями.

— Заткнись, — подал голос Фегелейн, и Клим заметил, что вид у Германа, пожалуй, ещё хуже, чем у него самого.

Впрочем, и обессилевший Удо уже едва шевелил языком и отвечать не стал.

— Как стемнеет, нужно бежать, — прошептал Фегелейн. — Сейчас туземцы нажрались и скоро уснут. А мы уже завтра потеряем товарный вид и пойдём вслед за Францем. Тянуть нельзя, надо бежать немедленно.

— Как? — спросил Клим.

— Кто-то должен подтянуться и развязать руки, потом освободить остальных. Вилли, ты им виден хуже нас с Удо, так что это сделаешь ты. Сможешь?

В интернате Клим подтягивался на уровне лучшей десятки лидеров, а под хорошее настроение мог подтянуться двадцать раз. Сейчас он уже хотел ответить утвердительно, как вдруг почувствовал, что совершенно не чувствует затёкших рук. Клим качнулся, дёрнулся, помогая рукам всем телом, но не смог даже чуть-чуть согнуть их в локтях. «Что за чёрт!» — ругнулся он в сердцах и попробовал ещё раз.

— Не могу, — ответил он, потрясённый.

— Неудивительно, — вздохнул Фегелейн. — Мы висим уже день. Удо, а ты?

— Думаешь, я раньше не пробовал?

— Ты почти стоишь на ногах. Встань, не виси, разгрузи руки, дай им отдохнуть и попробуй ещё раз.

— Я ничего не чувствую! — вспылил Удо. — Вишу как на плетях.

— Тогда нам конец.

— А почему бы тебе не попытаться? Ты, как и я, достаёшь до земли ботинками.

— У меня в обеих руках кости от их дротиков.

— Я тоже ранен, так что остаётся Вилли.

Дёрнувшись ещё раз, Клим обмяк и повис, тяжело уронив голову. Онемевшие руки с нарушенным кровотоком и растянутыми связками отозвались болью, однако не согнулись ни на миллиметр.

Больше никто говорить не хотел. Они висели молча, каждый унёсся мыслями далеко, прочь из джунглей.

— Господи, если ты есть, пусть я вернусь домой.

Климу показалось, что он так только подумал, и никак не ожидал, что произнёс вслух.

— Для этого нам понадобится её величество удача, — мрачно отозвался Удо.

— Она уже нас покинула, — тихо произнёс Фегелейн.

— Нет! — в груди Клима неожиданно вспыхнул протест. — Только не так! Я что-нибудь обязательно придумаю! Я должен! Вы не понимаете, я обязательно должен вернуться домой!

Но вся беда была в том, что идей у него не было никаких. Удо посмотрел на него с надеждой, но, догадавшись, что это всего лишь пустой звук, снова поник.

— Сколько же на мне всяких мерзких гадов, — произнёс он, глядя на собственные ноги. — Я уже ощущаю их вес.

По его колену, нацелившись вверх, ползла крупная, не менее десяти сантиметров в длину, гусеница зеленовато-коричневого цвета. Её тело, сплошь усеянное торчавшими во все стороны шипами в форме ёлочных иголок, медленно перебирало бесчисленными лапками по ткани форменных брюк, оставляя за собой влажный след.

— Стряхни, — посоветовал Фегелейн.

— Герман, если бы я мог! — возмущённо содрогнулся Удо. — На мне их и так уже, как на собаке блох!

— И то верно — одной больше, одной меньше…

Гусеница проползла мимо кармана, перебралась через ремень и, не останавливаясь, скользнула на торчавший из-под куртки голый живот.

— Ай! — вдруг вскрикнул Удо.

Клим поднял на него удивлённый взгляд.

— Жжёт! Эта сволочь будто кислота, сбросьте её с меня!

Бессильно извиваясь, Удо исполнял нехитрый танец живота, выпучив глаза и скорчив жуткую мину.

— Кто-нибудь, снимите эту тварь!

По тому, куда он смотрел, можно было отслеживать, где находится гусеница. Исчезнув под курткой, она блуждала по груди, ища выход. Наконец, её мохнатое тело появилось из разорванного воротника, проползло по шее и направилось вдоль плеча на вытянутую руку.

— Затихни, — попытался успокоить его Фегелейн. — Ты ей не нужен, она ползёт на дерево.

Но Удо его не слышал. Его лицо корчилось от боли, он брыкался, неожиданно обретя потерянную подвижность, и ревел, как угодивший в капкан медведь. На его животе проступил красный рубец, словно только что заживший ножевой шрам. Скоро такой след проявился и на шее, затем на руке, чётко обозначая путь, проделанный гусеницей.

— Да кто-нибудь, снимите с меня эту гадость! — голосил Удо. — Я не могу терпеть!

— Хватит орать, она уже на ветке.

— Нет, я чувствую, она повсюду! Сейчас она на спине!

— Удо, её уже нет, — показал кивком на скрывшуюся в листьях гусеницу Фегелейн. — Это тебе кажется.

— Да чтоб тебя! Вы, умники, что вы можете знать, да у меня сейчас горит даже в заду! Эта тварь, наверное, выделяет кислоту! Меня будто высекли плетью!

И вдруг, напрягшись, Удо на мгновение замолчал, под собравшимся в складки мокрым лбом сверкнули обезумевшие глаза, а дальше он дал волю чувствам. Он орал дико и с надрывом! Захлёбываясь, на секунду умолкал, хватая воздух, извивался в конвульсиях, и, корчась, снова срывался на иступлённый крик.

— Не ори! — выкрикнул Фегелейн. — Это пройдёт!

— Когда?! — заскрипел зубами Удо.

— Не знаю. Только, ради бога, заткнись!

На крики Удо появился голый туземец. Он лениво выполз из ближайшей хижины и, зевнув, с любопытством взглянул в сторону брыкающегося Удо. Постепенно его взгляд изменился с безразличного на настороженный. Вытянув шею, туземец прищурил глаза, вглядываясь в кроваво-красные рубцы на теле Удо, и, юркнув в траву, неожиданно исчез. Вернулся он в сопровождении любопытной толпы.

— Эй, вы чего удумали? — выкрикнул Удо, заметив в их руках копья и колья с привязанными камнями. — Я живой, и в порядке!

Но туземцы, похоже, так не считали. Они внимательно разглядывали следы на его теле и обменивались короткими тихими звуками, хмуро покачивая головами.

— Что происходит? Даже думать забудьте! Убью любого, кто прикоснётся! — пересилив боль, Удо на секунду замер и брыкнул ногой. — Они что, не видят, что я живее любого из вас?

— Они так не думают, — отозвался Фегелейн. — Нужно было тебе молчать.

— Пошли прочь, дети плешивой собаки! Герман, да как тут смолчать, меня словно отходили раскалённой кочергой!

В подтверждение своих слов Удо сцепил зубы и, раскачиваясь, сдавленно зарычал, потом, не выдержав, завыл дико выпучив глаза.

— Как же печёт. Воды! Эй, вы, зелёные павианы, принесите воды! Пусть обольют меня водой!

— У них другие планы, — угрюмо произнёс Фегелейн.

— Что? О чём ты?

— Оглянись, — подсказал Клим.

Удо испуганно завертел головой и тоже заметил приближающуюся маску. В руках туземец нёс уже известный Климу каменный топор.

— Нет! — заревел Удо. — Я им не дамся! Ну хоть вы скажите им, что я жив и здоров! Вон от меня, твари!

Кольцо вокруг моряка подобострастно разомкнулось, и маска замерла, уставившись на его исполосованный живот.

— Пошёл к дьяволу! — лягнул ногой в пустоту Удо. — Дай мне только до тебя дотянуться!

Два туземца обошли Удо, согнулись, подставляя спины, маска взобралась, поравнявшись с затылком моряка, и замахнулась топором. Клим резко отвернулся. Удо истерично закричал, а Клим явственно представил, как сейчас разлетятся его мозги. Послышался глухой удар, звук падающего тела, но, к удивлению, крик Удо не смолк. Только теперь он доносился снизу. Клим осторожно обернулся. Обхватив голову и свернувшись клубком, моряк лежал у ног туземцев и продолжал голосить. Затем, ещё не веря, что всё ещё живой, Удо взглянул на свободные руки с обрывками лиан, и постепенно затих. Тут же ему в спину последовал осторожный тычок дротиком. Удо вздрогнул, и кольцо расступилось. Выстроившись полукругом, туземцы ощетинились копьями и, пританцовывая, размахивали перед ним костяными наконечниками.

— Что им надо? — опасливо поднимаясь, спросил Удо.

Стена копий приблизилась и теперь раскачивалась у его лица в опасной близости.

— Что происходит? — отступил на шаг Удо.

Выкрикивая боевые кличи, шеренга тут же надвинулась, оттесняя его к джунглям.

— Тебя изгоняют, — догадался Клим.

— Изгоняют? Ты хотел сказать — отпускают?

Не веря собственному счастью, Удо попятился, боясь повернуться спиной. Он сделал шаг, другой, вслед ему не полетели дротики, и тогда он оглянулся, заметив в кустах низкий проход.

— Я вас понял! — часто кивая, он поднял руки и, отходя боком, медленно приближался к протоптанной дорожке. — Я здесь лишний. Ухожу, ухожу!

— Удо, ночью вернись и помоги нам! — выкрикнул Фегелейн. — Ты не можешь нас бросить! Мерзавец, обязательно вернись! Без нас ты сдохнешь!

Но Удо его будто и не слышал. Медленно пятясь к кустам, он наконец ощутил спиной ветки и внезапно бросился по тропе, сломя голову. Послышался удаляющийся треск, и вскоре затих. Туземцы разошлись, а Клим с Фегелейном теперь остались висеть вдвоём.

— Вернётся? — спросил Клим.

— Нет, — уверенно ответил Фегелейн.

— Жаль. За время похода мне показалось, что мы успели подружиться.

— Подружиться? Ты с ума сошёл? С чего ради? Мы здесь из-за золота, а не в походе скаутов.

— Значит, показалось.

— Вилли, нельзя же быть таким наивным.

— Я уже понял свою ошибку. У меня тело зудит от укусов от пяток до макушки.

— Везунчик. Я своё уже не чувствую.

— Почему они его отпустили?

— Не знаю. Возможно, всё дело в гусенице.

— Судя по следу, она, скорее всего, ядовитая.

— Может, ядовитая, а может, и священная. Кто же их поймёт? У них мозгов, как у обезьян на деревьях.

— Обезьяны не едят себе подобных, — вздохнул Клим.

— Едят, — возразил Фегелейн. — Сам видел, как шимпанзе охотились на мартышек. По всем законам войсковой облавы. А потом пожирали вместе с листьями.

— Может, Удо всё-таки вернётся? — с надеждой спросил Клим. — С подмогой?

— Нет! — жёстко ответил Фегелейн. — Можешь о нём забыть. Да и куда ему идти? Из джунглей Удо не выберется. Будет скитаться, пока не накормит собой крокодила или какую-нибудь дикую кошку. Наш грузовик наверняка уже угнал Хоффман, а до ближайшей цивилизации сотни километров.

— Проводник Сальвадор говорил, что если идти на восток в долину ручьёв, то можно наткнуться на прииски.

— Проводник? Когда он тебе такое сказал?

— В первую ночь в сельве.

— Ты умеешь к себе расположить. Мне он так не доверялся. Я хотел его завербовать ещё в городе, однако мне он продемонстрировал местное ослиное упрямство. И кстати, Вилли, наверное, я должен попросить у тебя прощения. Если бы я тебя не уговорил идти в этот поход, ты бы сейчас здесь не висел.

— Я сам так решил. Сам и в ответе.

— Хороший ответ. Достойный ответ солдата. Даже на следователя гестапо это могло бы произвести впечатление. Жаль, что мы не служили вместе. Ещё жаль, что для так и не ставших людьми дикарей мужество — всего лишь приправа к обладателю его мяса. Но всё равно, Вилли, не держи на меня зла. Видит бог, я не знал, что нас ждёт. Я готовился дать бой себе подобным, считал себя знатоком партизанской войны, но судьба дала мне по носу. Она иногда такая шутница, эта судьба.

— Зато благодаря тебе, — грустно откликнулся Клим, — я узнал тайну, что Гитлер жив.

— Жив, — подтвердил Фегелейн. — Да только что нам теперь с того? Четвёртый рейх он будет строить уже без нас. Где всё это? Лавы огня… гейзеры раскалённой магмы… реки пламени. Гретель… Германия… долина ландышей…

Клим тяжело поднял голову и обратил к Фегелейну измученный взгляд. Тот начинал заговариваться и от обрывочных фраз перешёл к маловразумительным звукам. Вскоре он окончательно затих и, закрыв глаза, обвис, подогнув ноги. От прежнего холёного городского франта Фегелейна не осталось и следа. Прежде зачёсанные назад и уложенные лаком волосы свисали на лицо бесформенной паклей. Впалые щёки обозначили скулы, под глазами пролегли чёрные пропасти. Из-под разорванной серой куртки выглядывает впалый живот с обтянувшими кожу рёбрами.

«Как-то так выгляжу и я», — подумал Клим.

Он поднял взгляд. Ночь наступала стремительно. На смену звукам, доносившимся из жилищ пигмеев, пришли звуки сельвы. Из опустившейся темноты зазвучали завывания, крики, далёкий рёв. Над головой, громко хлопая крыльями, пролетела ночная птица. Климу вдруг пришла в голову мысль, что эту ночь они могут и не пережить. С чего вдруг они решили, что с ними покончат дикари, а не ягуары или выбравшиеся на запах крови крокодилы? Даже удивительно, что этого не случилось раньше. Рядом, как приманка, висят люди Бормана, так почему хищники не разделались с ними? Неужели они боятся заходить на территорию пигмеев? «Нет, — ответил сам себе Клим. — Не надейся. Дикари для леопарда такая же добыча, как и зазевавшаяся капибара». Потом он попытался заставить себя думать о побеге, но жуткие, доносящиеся со всех сторон звуки настраивали лишь на одну мысль — если ночные хищники придут, если это произойдёт, то пусть это будет мгновенно, а ещё лучше во сне. Постепенно одеревеневшее тело теряло чувствительность, он не ощущал ни холода, ни тепла, и даже думать уже не оставалось сил. Понемногу Клим чувствовал, что мысли его путаются, и он, заскользив, проваливается в чёрную бездну.

Пробуждение напоминало вылитое на голову ведро холодной воды. Почувствовав кожей век солнечный свет, Клим тяжело открыл глаза и замер, не в силах сделать вдох. Перед ним стояло всё племя и пристально смотрело ему в лицо. Мужчины, женщины, дети, все измазанные зелёным соком и замершие в ожидании лишь щелчка. В их руках Клим увидел сосуды для крови и осколки раковин.

— Герман, — позвал он, вмиг осипшим голосом. — Герман, очнись.

Фегелейн висел, обмякнув, на неестественно вывернутых руках, не шелохнувшись, но Клим слышал его дыхание.

— Герман!

Похоже, его услышали. Фегелейн встрепенулся и, подняв голову, спросил:

— Что это?

— Ничего хорошего. Кажется, они собрались на завтрак.

— Да? Скорей бы уж… пусть будет, что будет. Чего же они медлят?

— Не знаю.

— Ах, да, тут же всем командует обезьяна в маске. Не думал, что такое скажу, но пусть начинают с меня. Мне уже всё равно, только поскорее бы всё закончилось.

Фегелейн закрыл глаза и поник головой, всем своим видом демонстрируя покорность судьбе. Даже дыхание его стало едва уловимым, растворившимся в шелесте листьев. Клим же внимательно следил за происходящим на поляне. Кажется, действительно ждали маску. Когда она появилась, по измазанной зеленью толпе пробежало оживление. На этот раз в руках дикаря в маске не было ни топора, ни скорлупы ореха. Закрыв ладонями и прижав к груди, он нёс часы. Шёл он осторожно, крадучись, чтобы не дай бог не споткнуться и не выронить, останавливался, подносил к уху и, слушая, замирал, чтобы потом сделать пару шагов и снова слушать тихое тиканье. Не нужно много ума, чтобы догадаться, что часы для дикаря превратились в несусветную ценность, милую, близкую сердцу зверушку, а может, и в сверхъестественное божество. Дождавшись, когда маска займёт центр поляны, племя затянуло песню. Заунывный гул постепенно набирал силу. Но, кажется, они ещё не определились с жертвой. Дикарь с осколком раковины изучающе смотрел в глаза Климу, затем перевёл взгляд на Фегелейна. Он обошёл его по кругу и, не прекращая гнусавить общий мотив, как бритвой распорол брюки на правой ноге. Клим был уверен, что Фегелейн всё чувствует, но тот даже не открыл глаза.

— Не бойся, Вилли, — произнёс он вдруг. — Я знаю, всё произойдёт тихо и безболезненно, как избавление.

Неожиданно над поляной прокатился крик. Клим воспринял его как команду к началу пиршества, но дикарь с раковиной вдруг замер. Вмиг затихло племя, и теперь завывала лишь маска. Хотя Клим обратил внимание, что сейчас туземец был уже без маски. Он сбросил её и, как мог, изо всех сил прижимал к уху часы. Его глаза округлились, потом он заревел долго и тоскливо. Клим не мог поверить, но сомнений не было — дикарь рыдал. Он дул на часы, качал их на ладонях, опять слушал и голосил, постепенно переходя на вой. Неожиданно начало рыдать и племя, кажется, забыв о пленниках. Дикари подходили к часам, тыкались лицом в ладони, трогали их носом и отходили со скорбными лицами.

— Почему я ещё жив? — вдруг очнулся Фегелейн.

— Тише, — прошептал Клим. — Им не до нас.

Но спросить о причине у Фегелейна уже не было сил, и он снова уронил голову. Вдруг по рядам туземцев опять прокатилось оживление. Они выстроились нестройными рядами и, повернувшись к Климу спинами, все как один уставились на дерево скорби с висящими телами соплеменников. Маска заняла место на голове вождя и, протянув ладони, на которых покоились часы, он медленно двинулся в направлении дерева. Неспешной процессией за ним потянулось племя.

— Эй! — выкрикнул Клим. — Стойте!

Он вдруг понял, что, возможно, ему дарован шанс.

— Стойте! Остановитесь! Дайте мне их!

Но племя уходило, понурив головы, и ни один дикарь не обернулся на его крик.

— Дайте мне часы!

Выдохшись и потратив все силы на крик, Клим неожиданно завыл, как минуту назад завывала маска. Стараясь подражать каждой ноте. И кажется, его старания оценили. Процессия остановились, и на него удивлённо уставились десятки глаз.

— Не надо их вешать на дерево! — изогнулся Клим, стараясь подбородком указать на часы. — Дайте мне!

Нет, всё равно его не понимали. Тогда он, подражая тиканью часов, начал нараспев приговаривать и отбивать ритм носком ботинка.

— Тик, тик, так! Дайте их мне! Тик, тик, так!

Вождь снял маску, и на его лице Клим прочитал растерянность.

— Тик, тик, тик, — закивал он, указывая глазами на часы. — Тик, тик. Мне, дай их мне.

Племя расступилось, и часы на ладонях приблизились к нему на пару шагов.

— Да, да! — обрадовался Клим. — Тик, тик, мне, мне!

Дикарь подошёл вплотную и теперь смотрел на него в упор. Но главное — в его взгляде Клим прочитал интерес.

— Тик-так, тик-так, — повторял Клим. — Я верну тик-так, только развяжите.

Он виновато улыбнулся и кивком указал на связанные руки.

— Развязать! Понимаешь? Развязать, и будет тик-так!

По всей видимости, в языке жестов он преуспел. Вождь кивнул, за спиной Клима мгновенно образовалась пирамида, по которой взобрался дикарь с топором. Ещё не совсем веря в свою удачу, Клим закрыл глаза, но вдруг почувствовал, что его руки скользнули вниз, и он упал на землю. Встать сил не было. Он лежал и тихо повторял:

— Тик-так, тик-так.

Тогда к нему склонился вождь и, заглянув в лицо, протянул часы.

— Да, да, сейчас, сейчас, — шептал Клим. — Помогите мне.

Но никто не помог ему встать или хотя бы сесть, и тогда он протянул онемевшую руку, неловко потянув часы к себе. Пальцы напрочь отказывались слушаться, он скользил ими по колёсику механизма завода, но не мог сделать ни одного оборота. Тогда он поднёс часы ко рту и двигал губами по корпусу, пока не нащупал механизм завода. Неуклюже покачав головой, он сделал пару оборотов, прихватив колёсико зубами, и почувствовал, что часы пошли.

— Тик-так, — произнёс он, выронив скользкий серебряный корпус.

Вождь осторожно поднял часы и поднёс к уху. Затем на его лице отразилось глубочайшее потрясение.

— Да, да, — закивал Клим, пытаясь подняться. — Тик-так, они умерли, а я их оживил.

Рукам всё ещё не возвращалась подвижность, и, неуклюже поднявшись, он оперся спиной о ноги Фегелейна. Заметив рядом дикаря с каменным топором, Клим ткнул пальцем в топор, затем показал себе в грудь и скрестил руки.

— Делать так, и нет тик-так.

Получился каламбур, однако Климу было не до шуток. Хлынувшая в руки кровь вызвала резкую боль, он застонал, закрыв глаза, и сразу почувствовал, что ему бросились на помощь. Его пытались поднять, подставляя спину, он качнулся на непослушных ногах, и его тут же поддержали под руки. Затем, расступившись, дикари обозначили путь на выход в кусты, куда бежал Удо.

— Его тоже, — кивнул на Фегелейна Клим. — Без него нет тик-так.

Для убедительности Клим снова сложил скрещенные руки, показывая на часы, однако его поняли и без жестов. Вождь всё ещё колебался, тогда Клим вырвал из рук дикаря топор и, недолго думая, рубанул по связывающим руки Фегелейна лианам. Занемевшие ладони не удержали тяжёлый камень, и топор улетел через голову, но своё дело он сделал. Фегелейн рухнул, а Клим склонился, хлопая его по щекам.

— Теперь хорошо, теперь будет тик-так.

Подарить свободу, в понимании дикарей, не означало примитивно отпустить. Всё ещё едва державшихся на ногах Клима и Фегелейна сопровождали всем племенем. Заботливо очистив тела от паразитов, их вывели к реке и повели вдоль берега. Небольшой отряд с дротиками шёл впереди и, протаптывая дорогу, попутно распугивал зазевавшихся зверей и змей. Климу иногда казалось, что здесь они уже были, когда шли к водопаду, но затем он понимал, что ошибается. Всюду была нетронутая сельва, густая и тёмная.

— Куда нас ведут? — не рассчитывая на ответ, спросил Клим.

— К плато, — уверенно ответил Фегелейн. — Я видел обрыв, да и солнце встало там — мы идём на восток.

Немного подумав, Фегелейн качнулся на непослушных ногах и добавил:

— До сих пор не верю, что мы всё ещё живы. С часами ты хорошо придумал, вот если бы их ещё вернуть?

— Не надейся. Вождь скорее нас вернёт на ветку.

— Понимаю, хотя мне их и жаль. Поработают немного, потом часы повесят на дерево, а когда-нибудь забравшиеся сюда исследователи будут гадать — откуда они взялись?

Неожиданно идущий впереди отряд остановился и поднял копья. Клим уже знал, что так дикари сигнализировали об опасности, но на этот раз было что-то другое. Немного свернув в сторону, они обступили невысокую пальму. Под ней лежал человек в удивительно знакомой серой куртке. Клим ещё только приглядывался, но Фегелейн опознал его сразу.

— Далеко сумел забраться. Я был уверен, что его давно сожрали.

— Это Удо? — поразился Клим.

Моряк был ещё жив. Но на вид напоминал скорее распухшую кровоточащую куклу, чем человека. Из глаз, рта, ушей сочилась кровь. Кровь запеклась под ногтями, каждая царапина на теле истекала кровью. Удо не подавал признаков жизни, но Клим видел, что на его шее всё ещё пульсирует вена, и хотел тронуть за плечо, но его тут же схватили за руку сразу два туземца.

— Оставь, — догадался Фегелейн. — Он потому до сих пор цел, что даже зверьё обходит его стороной. Он насквозь пропитан ядом.

Тот путь, на который ещё не так давно понадобился день, они проделали, не успело солнце подняться в зенит. Им помогали двигаться, едва не волоча под руки, тащили, хватая за куртку. Клим услышал рёв водопада, а затем увидел склон. Выбравшись из устланной зеленью чаши, они снова оказались рядом с плато. Здесь, под открытым небом и солнцем, теперь уже туземцам казалось неуютно. Дикари постоянно оглядывались на родные джунгли, а потом вдруг исчезли. Фегелейн с Климом поискали их взглядами, затем пожали плечами.

— Странно, — сказал Фегелейн и тяжело сел на камень.

— Что бы это значило? — поддакнул Клим.

Вокруг росли редкие деревья, вздымались нагромождения камней, и всюду желтела жухлая трава. Совсем не так, как внизу. Позади приглушённо гудел водопад, а впереди слепил бесконечный горизонт.

— Куда они исчезли? — спросил Клим.

— Уместнее спросить, почему они нас оставили. Такое чувство, что что-то их здесь пугает, — ответил Фегелейн, зажимая рану на руке. — Даже для дикарей нелогично отпустить, чтобы подвергнуть новым испытаниям. Это не простое место, что-то они хотели нам этим сказать или показать.

Оглянувшись, Фегелейн неуклюже взобрался на гору камней, и неожиданно Клим услышал его радостный крик:

— Ну, за такое и часов не жалко! Живём, Вилли! Взбирайся, ты должен это видеть сам!

Всего в сотне метров, спрятанные под срубленными ветками и маскировочной сетью, стояли три грузовика.

— Откуда они здесь? — едва сдержал нервный смех Клим.

— Это машины Бормана! — захохотал Фегелейн. — Зелёные дети джунглей точно знали, что нам нужно! Выбирай любую!