Айземанн отполз от края на десяток шагов, затем вскочил и, пригнувшись, вернулся за извивающимся Каспаром. Матерясь, Каспар пытался закрыть рану в плече, но кровь пробивалась сквозь пальцы и мгновенно пропитала рукав сверху донизу. Схватив за шиворот, Айземанн вместе с согнувшимся рядом проводником поволокли его от края пропасти. Каспар пытался встать, но Айземанн продолжать тащить, пока они не оказались в зарослях орхидей на достаточном расстоянии от края обрыва. Распахнув окровавленную куртку и с силой отдёрнув руку сопротивляющегося Каспара, Айземанн склонился над раной, затем заглянул ему за спину.

— Что случилось? — подбежал, пригибаясь, Шмидт.

— Его подстрелили! — перекрикивая гул водопада, ответил Айземанн. — Они уже внизу, а мы подставились как в тире! Теперь Борман о нас знает. Узнаю руку Тиллесена. Я бы устроил засаду где-нибудь у переправы, но он всегда торопится и предпочёл примитивно отпугнуть.

— Зачем ему стрелять в Каспара?

— Он стрелял не в него. Твоему Каспару не повезло, что вдоль обрыва сильный ветер, да и расстояние большое.

— Тогда в кого? В тебя?

— Не думаю. Мы друг друга уважаем, и, дабы не умалять вкус победы, Тиллесен предпочёл бы покончить со мной лицом к лицу.

Айземанн посмотрел на каменную глыбу, на краю которой они недавно стояли, и попытался вспомнить расположение каждого.

— В него! — он уверено указал на Сальвадора. — Тиллесен хотел убрать проводника, но промахнулся. А вот твой Каспар теперь превратился в обузу.

— Эй, я в порядке! — догадавшись, куда клонит Айземанн, попытался вскочить на ноги Каспар. — Я же вижу, у меня всего лишь лёгкое ранение. Уж в этом-то я разбираюсь, это не рана, а царапина!

— У тебя в плече пуля.

— Ерунда! У меня уже есть одно ранение. Я неделю носил в бедре осколок — и ничего, выжил! И вообще, кто ты такой, чтобы за всех решать? Ублюдок, живо отойди от меня! Герр Шмидт, вы же не дадите этому головорезу меня убить?

— Успокойся, никто не собирается тебя убивать, — вступился Шмидт. — Айземанн хотел сказать, что теперь тебе будет нелегко. Но Пёшель перевяжет рану, и ты будешь в порядке.

— Да-да, Пёшель может! — закивал, успокаиваясь, Каспар. — У него умелые руки. Я видел, как он перевязывал полицейского пса! А мне уже даже не больно. Плечо онемело, но не болит.

— Дело ваше, — встал Айземанн. — Но если будешь нас тормозить, я заставлю Шмидта пристрелить тебя собственноручно! — Айземанн взглянул на клонящееся к горизонту солнце и снова сел. — Надо успеть спуститься вниз до захода.

Он растянулся на покрытых мхом камнях и, подложив под голову рюкзак, достал пакет с галетами.

— Пусть Пёшель занимается раной, остальным отдых, но недолгий, у нас осталось не больше часа.

— Почему мы не можем заночевать здесь? — спросил Шмидт.

— Бывает, что даже я совершаю ошибки, — удручённо произнёс Айземанн. — До сих пор не пойму, как я мог так глупо подставиться? Словно залюбовавшийся на рельсах яркой вывеской сопливый мальчишка, не заметивший несущийся поезд. Так мне Тиллесена не взять. Одна ошибка, конечно, плохо, но две подряд я не допущу, потому что это уже будет катастрофа. Запомни, оберштурмбаннфюрер, если хочешь выжить, главное правило: всегда торопись покинуть место, на котором тебя заметили.

— Я же говорил! — зашипел сквозь зубы Шмидт.

— Не называй моё звание!

— Остынь, не такая уж это и тайна. А по поводу Каспара, я говорю серьёзно — уже завтра утром нам придётся его тащить на себе.

— Каспар мой самый надёжный помощник! Да и не такая у него тяжёлая рана, чтобы он не мог идти. И потом, кому жить, а кому нет, здесь решаю я! Или ты уже забыл, что говорил Мюллер? Последнее слово остаётся за мной.

— Ну-ну… — многозначительно произнёс, поднимаясь, Айземанн.

Глотнув из фляги дорогого коньяка, Айземанн посмотрел на Шмидта сверху вниз и сделал вид, что не заметил, как Шмидт протянул к фляге руку. Сделав ещё один долгий глоток, Айземанн вытер рукавом рот и, прищурившись, махнул флягой вдоль обрыва.

— Пройти они могли только здесь. Если Тиллесен сумел спуститься с гружёными мулами, то нам это тем более не составит труда.

— Почему ты всё время упоминаешь Тиллесена? — спросил Шмидт. — Прежде всего мы преследуем Бормана.

— Бормана? — хмыкнул Айземанн. — Твой разжиревший боров Борман — всего лишь пассажир, которого тянет на своём горбу Тиллесен. Не удивлюсь, если для него выделили отдельного мула. Бестолковый, болтающийся на ногах балласт. В этом вы с Борманом похожи.

— А вы с Тиллесеном, значит, наши спасители?

— То, что Борман сумел забраться в эти дебри, — заслуга исключительно Тиллесена, а то, что мы сумели его нагнать, — заслуга моя. Не будь нас, вы бы всё ещё слонялись в банановой роще.

Не сумев ничего возразить в ответ, Шмидт поднялся, бросив в спину Айземанну злобный взгляд. Будто прочитав его мысли, Айземанн, не оборачиваясь, произнёс:

— Самое обидное, когда не можешь сделать то, чего сильно хочется. Ты бы с удовольствием разрядил мне в спину обойму, но это равносильно подписанному самому себе приговору. Эй, доходяги! — теперь Айземанн обращался к отдыхавшей на поляне группе. — Всем искать спуск! Кто найдёт его первым, того освобожу от дежурства этой ночью. В нашем случае полноценный сон лучше бутылки шнапса.

— Сомнительная привилегия, — проворчал Ганс, глядя, как Пёшель безрезультатно пытается остановить кровь Каспару. — Уж я-то точно не смогу уснуть.

Награда не нашла героя, потому что не прошли они и две сотни шагов, как им всем одновременно открылась спускавшаяся вдоль склона тропа. Дабы не потерять гружённых золотом мулов, люди Бормана расчистили путь от камней и вырубили всё, что хоть как-то могло усложнить спуск. Не тропа, а ландштрассе. Однако, стоило спуститься к подножию, как она закончилась так же внезапно, как и началась, резко воткнувшись в стену из гигантских деревьев. Росли они так тесно, что их вершины переплелись в непроницаемый свод, и внезапно стало темно. Все замерли, не в силах заставить себя ступить в этот мрак. Стволы деревьев опутали сетью узловатые щупальца лиан. Нигде ни пучка травы, всюду мох и лишайник. В этом буйстве чудовищных деревьев-исполинов люди почувствовали себя тщедушными карликами. Всё вокруг теснится и лезет друг на друга в борьбе за свет. Переплетается, перекручивается, завязывается в узлы, образуя непролазную чащу. Вокруг господствует тёмно-зелёный сумрак. Не видно ни заката, ни самого солнца. Ветра нет, даже лёгкого дуновения. Воздух неподвижен и пропитан невероятной сыростью. Даже восковые листья деревьев покрылись крупными каплями влаги. Повсюду воняет гнилью и плесенью. И невероятная жара!

Общее впечатление выразил Фегелейн:

— Если раньше были джунгли, то что тогда это?

— Сверху я видел речушку, — ответил Айземанн. — Будем пробиваться к ней.

— Когда сюда пришли конкистадоры, — неожиданно блеснул знаниями Сальвадор, — то даже они, равнодушные к боли, радостям и страхам человеческим, повернули обратно. Сейчас мы стоим на пороге черты невозврата. Но ещё есть время повернуть обратно.

— Хватит болтать! — оборвал его Айземанн. — Впереди нас ждут ящики с золотом! И ты хочешь, чтобы я повернул вспять, когда уже виден его блеск? Где-то рядом река, там и заночуем.

— Это золото партии, — вяло напомнил Фегелейн.

— А я её преданный член! — расхохотался Айземанн. — Всегда вовремя платил взносы и теперь имею право на свою долю от пирога.

Он отмахнулся мачете от тучи вившихся над головой стрекоз и принялся рубить лианы. Под его мощными ударами трухлявые стволы превращались в пыль, и оттуда разлетались полчища насекомых. Сверху, из потревоженных веток, дождём посыпались пиявки, жуки, личинки, улитки. Клим увидел, как одна такая улитка упала на открытую шею Удо. Тот на мгновение замер, затем, вскрикнув, принялся пританцовывать, тряся головой и запустив под воротник пальцы. Наконец ему удалось вытащить улитку, но на шее уже успел остаться ярко-алый след её присутствия.

Когда начали сгущаться сумерки, они вышли к небольшой реке. Дышать здесь стало свободнее. Пробив брешь в чудовищном нагромождении живых и сгнивших деревьев, на удивление чистая река несла прохладу и свежесть. Клим стоял на каменистом берегу и видел, как в воде резвилась большая стая рыб с красными животами, размером со средних карасей, которых вёдрами приносил с рыбалки в детдом Данил Иванович. Действовали они как чётко работающий отлаженный механизм. Ни одна не выбивалась из резво накручивающего круги строя. К нему подошёл Айземанн и тоже заметил метавшийся косяк.

— Удивительная дисциплина, — произнёс он задумчиво.

— Да, — согласился Клим.

— Будь мы так же организованны, то никогда бы не проиграли войну, — сделал неожиданный вывод Айземанн.

Клим посмотрел на его мощные скулы, покрывшиеся серой щетиной, и, ничего не ответив, пошёл к разбивавшей лагерь группе. В отсутствии Айземанна снова почувствовав себя при власти, Шмидт зычно раздавал команды, что и кому делать. Определив центр будущей стоянки, он отмерил радиус в десять шагов и приказал вырубить всё до уровня стелющегося по земле мха.

— Чтоб ни одна тварь не пробралась незамеченной!

Когда работа была в разгаре, вернулся Айземанн. Он скептическим взглядом окинул бурную борьбу с местной флорой и, перекинув автомат на грудь, поднял рюкзак.

— Собирайтесь. Заночуем на том берегу.

— Эй! — возмутился Шмидт. — Я уже наметил ночёвку здесь!

— Как хочешь. Но на той стороне я видел стоянку Бормана. Я думал, тебе это будет интересно.

— Бормана? Хорошо, — тут же согласился Шмидт. — Всем перебираться на тот берег!

В отличие от переправы через мутное болото, переправа через прозрачную реку вначале показалась вполне безобидным делом. Клим смело вошёл в приятную, спокойную воду, почувствовав, как измученное тело встрепенулось от поднявшейся на уровень груди прохлады. Первым шёл Айземанн, за ним едва поспевал Шмидт. Его невысокий рост сыграл с ним злую шутку. Середину реки Шмидт прошёл, высоко задрав голову и хватая воздух, как задыхающаяся рыба. По твёрдому, усеянному принесёнными водопадом камнями дну идти было легко, и казалось, ничто не предвещает беды. Айземанн уже вышел на берег и, сняв сапоги, выливал из них воду. Шмидт устало сел рядом. Впереди Клима шёл Франц, до берега уже оставалось не более пяти метров, и вода едва доходила им обоим до пояса, как вдруг Клим услышал душераздирающий крик. Так и продолжавшие идти в связке проводник с Каспаром неожиданно исчезли под водой, затем показалась голова Сальвадора — бедняга кричал и неистово бил по воде руками. Позади него на поверхности воды растянулся бурый кровавый шлейф. Живым Каспара Клим больше так и не увидел. Там, где он исчез, бурлили алые пузыри. Продолжая кричать и изо всех сил отталкиваясь ногами от дна реки, проводник приближался к берегу. Получалось у него это медленно, будто кто-то хватал под водой за ноги. Когда из воды показался его ремень с пряжкой в виде бычьей головы, все уже вскочили на ноги и наблюдали за ним с берега. Одна рука Сальвадора тянулась вперёд, словно ища помощи, другая, неестественно вывернутая назад, волочила тормозившую движение тяжесть. Наконец он выбрался на сушу и тут же обессиленно рухнул. Так и не сумев избавиться от привязанной к руке верёвки, проводник вытащил на берег то, что осталось от Каспара. Тело его имело вид освежёванной туши. Туши, на которой не осталось ни дюйма кожи. Клим почувствовал, как от ужаса у него потемнело в глазах. Никто не мог произнести хотя бы слово, и все в глубоком ступоре смотрели на окровавленное тело, лишь отдалённо напоминающее человеческий силуэт. И только невозмутимый Айземанн, переступив через проводника, срезал с его руки верёвку и, взявшись за неё, потащил тело обратно в реку. Стоило тому, что осталось от Каспара, исчезнуть под водой, как над ним снова закипели пузыри. В бешеной пляске рыбы выпрыгивали из реки, сверкая серебряными плавниками, их тупые морды разевали пасти и вырывали из тела куски мяса, заставляя его вращаться, словно на вертеле, то погружаясь, то всплывая на поверхность. Постепенно всё стихало. Из воды теперь лишь изредка показывались обглоданные кости. Ещё через пару минут всё замерло. И только уплывающее по течению кровавое пятно напоминало о жуткой трагедии. Ещё не насытившиеся рыбы погнались за ним в поисках оставшегося куска плоти, но искать уже было нечего.

Не отрывая взгляда от их жутковатого танца, Шмидт задумчиво произнёс:

— А ведь ты всё знал.

Его аналитический ум прожжённой ищейки легко сложил разрозненные фрагменты в единую картину. Он обернулся к Айземанну и повторил:

— Ты знал, что так будет.

— Откуда? — хмыкнул Айземанн. — Я рыбами не командую.

— Тогда где стоянка Бормана? — обвёл взглядом окружающие деревья Шмидт. — Ты сказал, что нужно перейти реку, потому что на этом берегу ты видел стоянку Бормана?

— Значит, мне показалось.

— Нет, не показалось. Ты, сволочь, осознанно рисковал нами. Я шёл сквозь эту бешеную стаю и сейчас мог оказаться там же, где и Каспар! — покраснев и тяжело дыша, Шмидт схватил Айземанна за лацкан куртки. — В их утробе!

— Никому ничего не угрожало, — ухмыляясь, Айземанн двумя пальцами снял руку Шмидта с груди и покровительственно похлопал по плечу. — Его рана сочилась кровью, а здесь это приговор. Послушай меня, кабинетный умник: запах крови в джунглях разносится далеко. И он привлечёт таких тварей, по сравнению с которыми пираньи покажутся назойливыми мухами. Нам на глаза ещё не попался ни один ягуар, но я уверен, что их здесь хватает, и они давно за нами наблюдают. Сейчас нас много, и это заставляет их осторожничать, но, учуяв запах крови, ягуары сойдут с ума. Твой Каспар был замедленной бомбой. И потом, я избавил его от мучений. Для него всё произошло мгновенно. А не случись этого, его рана превратилась бы для него в страшную пытку. Здесь ничего не заживает. Уже завтра в ней отложили бы яйца сотни мух, поселились клещи, да ещё чёрт знает какие личинки и черви. Он бы гнил заживо, терзая нас и себя, и в конце концов мы бы всё равно его потеряли. Да, Бормана здесь не было. Гружённым мулам эту реку не перейти. Тиллесен повёл их по тому берегу, я же поведу вас по этому. Тиллесен — мастер на всяческие неприятные сюрпризы. Я думаю, никто не хочет наткнуться на его засаду или упасть в яму с кольями? Никто? Тогда давайте готовиться к ночлегу.

Айземанн развернул спальный мешок и, примерившись, перекинул через ветку гигантской сейбу верёвку.

— И ещё: если кто не хочет кормить огненных муравьёв, — прокомментировал он свой точный бросок, — делай как я.

Спорить с ним никто не стал, и каждый начал выбирать собственную ветку.

— И много у тебя ещё таких советов для тех, «кто не хочет»? — спросил Фегелейн.

— Много. Опыт есть.

— Откуда?

Подвесив горизонтально, наподобие гамака, спальный мешок, Айземанн раздумывал, стоит ли дать понять Фегелейну, что знает о нём многое. Затем, хитро прищурившись, произнёс:

— Когда ты ещё развлекал анекдотами нашего первого волка, я уже год как рыл здесь для него нору. Для него и для многих других из нашего элитного волчатника. Запомни, Герман, здешние сады сильно отличаются от белорусского парка, что видел ты. Масштаб другой, да и аппетиты тоже. Учти это, если вдруг решишь, что сможешь справиться без меня.

Видя, что Фегелейн молчит и ничем не показывает, что повержен и признал его превосходство, Айземанн добавил:

— И прекрати наконец повторять глупую мантру о «золоте партии». Только полный дурак не видит, что никакого Четвёртого рейха не будет. Некому его создавать! Созидатели выдохлись. Третий рейх мне был по душе, и я тоже верил, что он будет стоять вечно. Но оказалось, что нет ничего вечного. Однако заслуга нашего рейха в том, что, рухнув, он оставил нам богатое наследство. И я, как и ты, имеем право на свою долю. Или ты собираешься быть вечно на побегушках у сдувшегося и превратившегося в облезлую побитую дворнягу волка? Мир перевернулся, и чтобы он нас принял, нужно вертеться вместе с ним. Я здесь за своей долей, и никакие идеи меня больше не вдохновляют. Словам я предпочитаю звон золота.

— Во сколько же ты оцениваешь свои услуги? — спросил Фегелейн.

— А сколько унесу! — весело ответил Айземанн.

Забравшись в подвешенный спальный мешок, Клим прислушивался к их разговору, делая вид, что обессилел и мгновенно уснул. Притворяться было не сложно, оттого что веки действительно налились свинцом. «Пауки! — подумал он, борясь со сном. — Не заслуживающие жизни пауки». Однако «пауки» неожиданно замолчали, и Клим решил, что наконец может сдаться в неравной борьбе со сном. Располагаясь на деревьях, все негромко переговаривались, затем неожиданно разом смолкли. И уже не понимая, то ли наяву, то ли во сне, Клим услышал далёкий выстрел. Затем прозвучал ещё один, более отчётливо. Он открыл глаза и увидел, что все неожиданно начали вываливаться из своих коконов, и, падая, тут же прятались за стволами деревьев. Схватив привязанный к мешку карабин, он рывком распахнул шнуровку и рухнул рядом с Айземанном, вжавшись между торчавших из земли корней.

— Далеко, — тихо произнёс Шмидт.

— Километров пять, — согласился Фегелейн.

— Гораздо ближе, — качнул головой Айземанн.

— Джунгли гасят звуки. Мы слышим лишь то, что доносится вдоль реки.

После пары одиночных выстрелов стрельба вдруг разразилась многоголосым шквалом. Трескуче надрывались автоматные очереди, сквозь них прорывались хлопки карабинов, и вдруг гулко ухнула граната, после чего выстрелы на мгновение стихли. Короткая пауза, и всё началось сначала.

— На том берегу закатили грандиозный концерт, — произнёс, прислушиваясь, Айземанн. — И, судя по редеющему оркестру, счёт не в пользу музыкантов.

Клим тоже слышал, что стрельба постепенно начала стихать. Теперь уже изредка огрызался единственный автомат, да приглушённо хлопали пистолетные выстрелы. Затем автомат смолк, но ещё упрямо частил, отстреливаясь, одинокий пистолет. Наконец он хлопнул в последний раз, и наступила тишина.

— Вот и всё, — подвёл итог Айземанн.

— Что «всё»? — не понял Шмидт.

— Концерт окончен.

— Это был Борман! Верно? Тогда кого они перестреляли? Дикарей?

— У тебя есть другие предположения? А на победу Бормана я не стал бы делать ставку.

— Но это же смешно. Что могут сделать туземцы против автоматов?

— Насколько я представляю картину боя, то, по всей видимости, смогли.

— Бред! — возмущённо вскочил Шмидт. — Ты хочешь сказать, что их всех убили?

— Если я не ошибаюсь, это должны были сделать мы? При неизвестных вариантах я всегда выбираю худший, а он состоит как раз в том, что кто-то сделал нашу работу за нас.

— Не верю!

— Как знаешь, — отвернулся Айземанн. — Но ночка нам предстоит ещё та. Кто-нибудь сможет уснуть?

Айземанн пробежался взглядом по едва заметным в сумерках лицам и улыбнулся:

— Не бойтесь, в отличие от Тиллесена, мы предупреждены, а он, похоже, нападение проспал. Кто бы там ни был, но они из плоти и не в броне. Они не призраки, и так же, как все, издают звуки и падают под пулями. Здесь главное — быть первым.

— Есть разница, — возразил Фегелейн. — Они у себя дома, а мы даже не знаем, что находится за теми кустами.

— Вы это серьёзно? — не унимался Шмидт. — Там всего лишь туземцы! Голозадые дикари! Да Борман со своими головорезами их уже всех перестреляли. Ну или загнали обратно в джунгли. С чего вы взяли, что мы их должны бояться? Может, они сами трясутся от одного нашего вида!

— Может, может… — проворчал Айземанн и обернулся к Фегелейну. — В твоём рюкзаке я видел парочку гранат, да у меня ещё пяток. Давай, пока ещё хоть что-то видно, поставим растяжки.

Айземанн достал из кармана на рюкзаке моток лески и, откусив длинный кусок, подал Фегелейну.

— Так уж получается, что сделать это можем только мы с тобой. Остальные — ничего не смыслящие дилетанты, детский сад. Это надо учесть, когда будем делить золото.

Хитро подмигнув Фегелейну, Айземанн оглянулся на остальных.

— Там всем хватит, но каждому выдам долю по проделанной работе.

Он ожидал, что Фегелейн снова начнёт распространяться о «золоте партии», но за Фегелейна ответил Шмидт:

— Если мы пойдём на воровство, Мюллер разыщет каждого.

По тому, как неуверенно прозвучали его слова, стало понятно, что такие мысли посещали и Шмидта.

— Разыщет и развесит на городских столбах.

— После того как мы доберёмся до золота, я больше не собираюсь показываться ему на глаза. Аргентина огромная, а ещё есть Парагвай, Чили, Бразилия, и везде тебе будут рады, если, конечно, ты не голодранец. Я не ворую, я лишь беру своё. А кстати, где твой Мюллер? — Айземанн театрально огляделся по сторонам. — Не вижу. Может, он и не хочет этого золота? Хотел бы, так был бы рядом. Сейчас здесь я решаю, а не Мюллер, и скажу для остальных, что мои ребята по прошлым делам называли меня Железным Ази. Многие думают, что из-за железных зубов. Нет. Я железный, потому что, если беру что-то в свои руки, то делаю это железной хваткой.

Айземанн прислушался к донёсшемуся из сельвы звериному крику и потянулся к рюкзаку.

— Мы с Германом поработаем на периметре — поставим нежданным гостям сюрпризы, а вам выбрать каждому свой сектор и смотреть да слушать за любой тенью.

Когда Фегелейн и Айземанн исчезли, Клим услышал, как Шмидт шёпотом подозвал Ганса и Пёшеля.

— Сами всё слышали, — сказал он им тихо. — Он прикончил Каспара, прикончит и нас. Он предатель, и мы поступим с ним так, как поступают с предателями. Я дам знать, когда наступит время. На эту гориллу напасть надо всем вместе, одновременно и без тени сомнения.

Клим уткнулся лицом в сырой мох. У него вдруг возникла твёрдая уверенность, что отсюда он больше никогда не выберется. Всем им уготован один конец. Кто-то, как Каспар, станет кровавым звеном в пищевой цепочке джунглей, а тот, кто избежит такой участи, получит пулю в спину, стоит лишь им добраться до золота. Но все непременно останутся здесь. Сельва их перемелет, проглотит, прожуёт и не подавится. Будь они даже сплочённым, прикрывающим друг другу спины, отрядом, — и тогда шансы были бы невысоки. А когда в одну яму угодили истекающие ядом скорпионы, то не справится с сельвой ни охотник за партизанами Фегелейн, ни полицейский пёс Шмидт, ни железный эсэсовец Айземанн. Против джунглей бессильны даже его стальные зубы. Не выберется и Клим. Внутри всё кипело от несправедливости. Он стал носителем страшной тайны — тайны, которую должно узнать всё человечество, но судьба милостиво выберет зло, чтобы оставить его в неведении.

С наступлением ночи джунгли начали наполняться звуками. В абсолютно чёрной тьме исчезли деревья, лианы, листья и даже корни, которые торчали перед глазами, — в их существовании Клим теперь мог убедиться только на ощупь. Неожиданно он ощутил приступ клаустрофобии. Клим никогда ею не страдал, даже когда находился в стальной бочке — подводной лодке, но здесь, потеряв ощущение пространства, он будто потерял под ногами опору. Что-то подобное происходило и с остальными. Чтобы убедиться, что рядом есть ещё кто-то живой, то слева, то справа они шёпотом окликали друг друга по именам. С потерей ощущения пространства пропало и чувство времени. А с утратой таких важных для человеческого сознания компонентов исчезла и реальность. Клим прислушивался к окружающим звукам и не мог понять, происходит всё наяву или ему только кажется, а на самом деле он уже провалился в сон и ему всё снится. Где-то рядом, на другом берегу, прозвучал леденящий душу рёв вышедшего на охоту голодного хищника. Клим был бы рад, если бы это было сновидением, но, ущипнув себя за щёку, понял, что голодная тварь реальна.

— Разожжём огонь, — не выдержал Шмидт.

— Полезешь за спичками, и я отрежу тебе пальцы, — прозвучал из темноты голос Айземанна. — Всем слушать — кто-то ходит рядом.

Клим прислушался к тысяче шорохов. Тихий шелест доносился отовсюду. Выделить какой-то один звук казалось делом невозможным. Шорохами был пропитан весь окружающий воздух. Но ни хруста веток под ногой, ни крадущегося шага, ничего, что могло бы нарушить монотонный шелест джунглей, Клим не слышал. Изредка доносился всплеск в реке, крик потревоженной птицы или душераздирающий вопль жертвы, попавшей в зубы хищнику, однако это, скорее, было исключением. В основном сельва жила шорохами. Напрягая слух, Клим уткнулся лицом в руку, и незаметно окружающие звуки превратились в розовый шум. Тик-так — медленно ползло время. И уже не сельва шумела вокруг, а гулко ударял в скалы морской прибой. Волны взбивались в пену и, взлетая на ветру, обрушивались на рубку шумным валом. Клим снова нёс вахту в лодке. Его раскачивало на ремнях, а он не мог опустить бинокль, потому что боялся упустить что-то важное. Это что-то изредка появлялось среди волн, превращаясь то в машущего руками человека, то в рубку ещё одной лодки. Неожиданно весь горизонт закрыла гигантская волна. Клим едва успел опустить бинокль, как его накрыло с головой. И не спасли от воды ни прорезиненный плащ, ни высокие сапоги — он был мокрый насквозь. Лодка начала погружаться, а он так и стоял в рубке, привязанный и обречённый на гибель.

Тяжело дыша, Клим встрепенулся и увидел, что уже наступил мутный рассвет. Сверху водопадом лил тропический ливень. Потоки воды бурлили вокруг, и, лёжа между корней, Клим ощутил себя в наполненной до краёв ванной. Он вскочил и едва удержался на заскользившей под ногами глине. Вокруг всё пребывало в движении — и природа, и люди. Удо срочно скатывал спальный мешок, Пёшель метался между стволов, заглядывая за каждое дерево, будто искал пропажу. Из стены ливня появился Фегелейн и, увидев Айземанна, отрицательно махнул головой, затем произнёс:

— Там тоже нет. Растяжки я снял, но ни одна из них не была задета.

— Ты берег осмотрел? — спросил Айземанн Шмидта.

— Осмотрел, да толку с того? Ливень смыл все следы.

— Что случилось? — спросил Клим Удо.

— Проводник исчез.

— Сальвадор? — удивился Клим.

— А что, у нас есть другие проводники? Эта обезьяна выбрала самое неподходящее время!

— Он сбежал?

— Сбежал, — подтвердил Фегелейн. — Даже не пойму — когда? Да и куда?

— Куда, понятно, — ответил Айземанн. — Непонятно, когда? Я не сомкнул глаз ни на секунду. Наш проводник сумел извернуться ужом.

— Может, его похитили? — предположил Шмидт. — Те, кого ты слышал?

— Не было там никого. Нехитрый приём для новобранцев, чтоб не спали. Проводник сбежал под утро, когда начался дождь. Впереди растяжки, туда он уйти не мог. Единственное место, где их нет — вдоль берега. Он ушёл обратным путём.

— Вернёмся, в яме сгною! — заскрипел зубами Шмидт.

— Ты сначала вернись, — осадил его Айземанн.

В ответ Шмидт взял Айземанна под локоть и отвёл в сторону, под ветки, где ливень оставил сухие островки.

— Послушай, штурмбаннфюрер, — прошептал смущённо Шмидт. — Я так и не узнал твоего имени, а звания сейчас звучат нелепо, как козыряния в бане.

— Что хотел? — недовольно спросил Айземанн. — Давай короче, да будем выдвигаться дальше.

— Вот об этом я как раз и собирался поговорить. Ты не думай, вины твоей здесь не будет. Я Мюллеру всё объясню.

— Что объяснишь?

— Да посмотри, куда нам идти дальше? Проводник сбежал, с Борманом непонятно что, вокруг дикари. Ты же сам видишь, здесь нужна хорошо организованная экспедиция, чтоб людей вдвое больше, и вооружённых до зубов. Мы недооценили, за что взялись. Не думай, это не поражение, а всего лишь временное отступление. Мы подготовимся ещё раз как следует и придём снова. А сейчас нужно возвращаться.

— Я тебя не держу, — ухмыльнулся Айземанн. — Ливень смыл наши следы, но если сильно повезёт, то, может, и выберешься. Давай, оберштурмбаннфюрер, собирайся, только оставь мне компас и твою карту с пометками проводника.

Поджав губы, Шмидт склонил голову и, проворчав под нос что-то невразумительное, пошёл прочь.

— Так ты уходишь? — выкрикнул ему в спину Айземанн.

— Что? — удивлённо оглянулся Шмидт. — О чём ты? Я говорю, промокли все до нитки, обсохнуть бы, прежде чем идти дальше.

— Обсохнешь, — засмеялся во весь железный рот Айземанн. — Пар из задницы я тебе обещаю. Чего нам теперь бояться? Ты же сам сказал, что голозадых дикарей перестрелял Борман, с твоей картой проводник не нужен, а если ты недооценил, за что взялся, то я был готов ко всему с самого начала. Осталось лишь пойти и взять, что лежит и ждёт.

Он взглянул в светлеющий туман и протянул под дождь ладонь.

— Скоро прекратится. Они здесь сильные, но короткие.

Пробежавшись беглым взглядом по месту стоянки и проверив, не забыли ли чего впопыхах, Айземанн решительным шагом направился в джунгли. Ливень продолжался, а пропитанный насквозь грунт уже не впитывал воду, и вскоре они шли словно по заболоченному озеру. Всюду плавали листья, насекомые и мелкие обитатели затопленных нор. Сброшенная с веток мощным водяным потоком змея упала рядом с Климом и, извиваясь, поплыла искать новое убежище.

— А могла бы и на голову, — выкрикнул за спиной Фегелейн. — Вилли, ты везунчик, пожалуй, я буду держаться к тебе поближе.

Пообещав пар, Айземанн не обманул. Солнце, поднимаясь в небо, не разгоняло сумрак, но быстро поднимало температуру воздуха. Ливень постепенно стихал, и двигавшиеся друг за другом люди шли каждый в собственном облаке испаряющейся из одежды влаги. Вскоре дождь и вовсе стих. Ушла из-под ног вода, умолкла барабанная дробь капель в листьях, но тягучий влажный воздух по-прежнему висел густым туманом, позволяя видеть вокруг не дальше десяти шагов.

Неожиданно идущий впереди Айземанн остановился. Он огляделся по сторонам, затем осторожно приподнял лежавший у ног широкий лист.

— Что такое? — тяжело дыша, остановился рядом Шмидт.

— Ничего, — положив лист на место и перейдя на шёпот, ответил Айземанн.

— Точно?

— Ты вот что, оберштурмбаннфюрер, пройди чуть вперёд вдоль берега, а я немного прогуляюсь вправо. Остальные подождут нас здесь.

— Почему я?

— А кто у нас самый глазастый? От твоих глаз ищейки ничего не скроется.

— Не темни. Ты что-то заметил?

— Хочу лишь убедиться, что впереди всё чисто. Привычка такая.

Айземанн лёгким толчком подтолкнул Шмидта вперёд, а сам будто растворился в стряхнувших капли кустах. Несколько минут Клим слышал только треск оттуда, где продирался сквозь ветки Шмидт, но ни звука со стороны эсэсовца.

— Что я должен искать? — крикнул из зарослей Шмидт, но Айземанн не ответил.

Пробравшись к берегу реки, Шмидт закричал снова:

— Эй, я ничего не вижу! Айземанн, что мне, чёрт побери, искать?

И вдруг из тумана донёсся треск, затем глухой громкий выдох, словно эсэсовец замахнулся над поленом топором, и его торжествующий выкрик:

— Иди на мой голос! Все идите сюда!

Бросившись сквозь листья вслед за Фегелейном, Клим сначала увидел оперевшегося о дерево Айземанна, затем — лежавшее у его ног тело. Толкнувший Клима с разгона в спину Франц выглянул из-за его плеча и удивлённо спросил:

— Кто это, и в чём он?

Совершенно голое тело от пяток до макушки, включая лицо и длинные волосы, было густо измазано тёмно-зелёным соком растений и, не разглядев, водитель принял эту массу за странную одежду.

— Это индеец? — наконец сообразил Франц.

Из спины туземца, войдя по рукоятку, торчал тяжёлый армейский нож со сжимающим свастику орлом.

— Да, Ази, не хотел бы я встретиться с тобой по разные стороны фронта, — заметил, присмотревшись, Фегелейн.

Последним появился Шмидт. Он наморщил лоб и, склонившись над телом, удивлённо спросил:

— Какого чёрта?

Затем его осенило. Он медленно выпрямился, словно желая казаться выше, и, ни слова не говоря, бросился к дереву, от которого начал свой путь к берегу. Подняв злополучный лист, он увидел вдавленный в мокрый грунт чёткий отпечаток босой ноги.

— Сволочь, — прошипел он сквозь зубы с наливающимся кровью лицом, затем, не сдержавшись, закричал: — Привычка у тебя такая?! Сволочь, ты использовал меня как живца!

— Ну, хоть какой-то от тебя толк! — засмеялся Айземанн.

— Я тебя пристрелю! — решительно размахивая «Вальтером», бросился обратно Шмидт.

— Спрячь, — брезгливо скривившись, перехватил его руку Фегелейн, затем склонился над телом и перевернул. — Он мог быть не один.

— Не думаю. Скорее всего, это разведчик. Обрати внимание на его жабий камуфляж. Сливаясь с листьями, он постоянно исчезал с моих глаз.

— Но всё же не исчез?

— Спасибо Шмидту, тот полностью завладел его вниманием. Мне лишь оставалось подождать, когда он подставит спину. А швырнуть нож для меня — что попасть вилкой в рот.

— Довольно мелкий, — продолжая изучать туземца, сказал Фегелейн. — В нём не больше полутора метров. Телосложение ребёнка, хотя по лицу видно, что уже зрелый.

Фегелейн огляделся вокруг и увидел вылетевшее из рук дикаря копьё. Примотанный к тонкому древку жилами животных, белел костяной с зазубринами наконечник.

— То самое, — сделал он и так всем очевидный вывод.

— Они вели Бормана, ещё когда заметили его за водопадом, — кивнул Айземанн. — Долго следили, а затем напали.

— Почему? — спросил Ганс.

— Да кто же их поймёт? Значит, был повод. Может, потому что те зашли на их территорию, а может, они мстили за убитых.

Неожиданно из джунглей донёсся голос Пёшеля.

— Господин Шмидт, подойдите сюда!

— Что он там делает? — оглянувшись и не обнаружив рядом Пёшеля, удивлённо спросил Айземанн.

— У меня тоже свои привычки. Я приказал Пёшелю пройти ещё немного вдоль берега, — объяснил Шмидт.

— Господин Шмидт, быстрее все сюда!

— И похоже, что не зря, — направился на голос Шмидт.

Пёшель стоял на берегу и, не отрывая глаз, смотрел на противоположную сторону. Река в этом месте не могла похвастаться широкими берегами, и заросли тростника напротив были видны как на ладони. Они носили явные следы недавней борьбы. Посреди примятых стеблей лежало тело в серой солдатской форме. Единственное, для чего пришлось напрячь зрение, — чтобы рассмотреть лицо, но вместо него темнело кровавое месиво.