Казалось, влажность здесь ещё сильнее, чем на подводной лодке. Клим уже не обращал внимания на заливающий глаза и спину пот и шёл как машина, с трудом вытаскивая ноги из бурой шипящей жижи. Воздух висел неподвижный, насыщенный, сырой, как в парилке, и насквозь пропитанный запахом трав. Если ещё вчера Клим считал, что он уже в настоящей знаменитой сельве, то только теперь понял, что там была безобидная роща. Подлинная преисподняя начинается лишь сейчас. Они пробирались по едва заметной звериной тропе, тесно друг за другом, шаг в шаг, но всё равно он каждый раз терял из виду мокрую спину бредущего впереди Германа. Вокруг царил неописуемый разгул растений. Деревья, лианы, кусты, перегораживающие путь поваленные гнилые брёвна, из которых доносились подозрительные шорохи, — и всё это с такой невероятной плотностью на квадратный метр, что, казалось, отойди в сторону на пять шагов, пару раз обернись, и больше никогда не вернёшься обратно. А ещё тучи свирепствующих насекомых. Потревоженные, они взмывали вверх, затем набрасывались из листьев голодной стаей.

— Всем сюда! — донесся искажённый зарослями голос Шмидта.

Он стоял, измождённый, опираясь на карабин, как на посох и тяжело дышал. Заняв крохотный клочок сухой земли, вокруг него собрались и остальные. Вид у всех был измученный, и даже Айземанн с тяжёлым мачете в руках, весь забрызганный зелёным соком, не выдержав, обессилено опустился на поваленное бревно.

— Что? — только и смог он произнести.

— Передохнём, — коротко ответил Шмидт.

— А потом?

— Не знаю.

— Не знаешь?

— По компасу туда, — Шмидт махнул рукой в заросли, затем кивнул на проводника. — Он ведёт туда, — теперь рука махнула в сторону на девяносто градусов. — А кого слушать, одному чёрту известно.

— Зверь обязательно выведет к реке или ручью, — оправдывался Сальвадор, указывая на едва заметную звериную тропу. — Идти будет легче.

— Он прав, — согласился Айземанн. — Да и к тому же здесь я нигде не вижу следов Бормана. Если, конечно, он вообще здесь был.

— Тогда туда, — не стал спорить Шмидт, кивнув на притоптанные листья.

Однако тропа вывела не к реке, а на широкую поляну, с двух сторон окружённую жёлтой банановой рощей.

— Хорошо! — первым её заметил Каспар и, натянув верёвку с проводником, рванул вперёд. — Очень хорошо.

Его радость тут же поддержали остальные.

— Как вовремя! — вырвался вперёд Ганс. — Люблю бананы!

Каспар не хотел отдавать первенство и бросился его обгонять. Он натянул верёвку, но внезапно остановился, потому что Сальвадор, схватившись за канат двумя руками, замер столбом.

— Что такое? — не понял Каспар.

— Я не пойду, — ответил проводник.

— Что он сказал? — спросил идущий рядом широким шагом Шмидт.

— Эта латинская обезьяна отказывается идти!

— Почему он не хочет идти?

— Почему ты не хочешь идти?! — вызверился на проводника Каспар.

— Пауки.

— Что? — тут же остановился Шмидт. — Какие пауки?

— Банановый паук самый ядовитый в мире, — спокойно ответил Сальвадор. — Не один гаучо не посадит рядом со своим домом банановое дерево. Но вы можете идти. Вы же не гаучо, вы считаете себя умнее.

Уже почти добежавший к роще Ганс остановился и недоверчиво обернулся:

— Что он, чёрт побери, несёт?

— Будет лучше, если ты подождёшь, — ответил Шмидт.

Он оглянулся и неожиданно указал на Удо:

— Ты пойдёшь!

— Ещё чего! — отступил на несколько шагов моряк. — Никогда не любил бананы.

— Пусть он идёт, — вмешался Айземанн, указав глазами на Ганса.

— Почему я? — посмотрел на Шмидта, ища защиты, Ганс.

— Потому что ты уже рядом!

— Иди, — согласился Шмидт.

Ганс поник головой и послушно подошёл к ближайшему дереву. Он осторожно взялся за ветку с широкими листьями, тряхнул и тут же отпрыгнул. Посыпались жухлые листья и сухая кора.

— Врёт он всё! — выкрикнул довольный Ганс. — Я не вижу никаких пауков!

— Пауки живут в гроздьях, — ответил Сальвадор.

— Да чтоб тебя!

Подобрав длинную палку, Ганс сбил самую тяжёлую гроздь и, зацепив, подтащил к ногам Шмидта. Тот внимательно осмотрел бананы, затем оторвал самый жёлтый.

— Чисто.

— В таком случае, в следующий раз можете меня не слушать, — спокойно ответил проводник.

— На минутку, герр Шмидт, — неожиданно вмешался Фегелейн. — Пару слов с глазу на глаз.

Шмидт удивлённо поднял голову, но, ничего не сказав, послушно отошёл.

— Слушаю.

— Давайте договоримся сразу, — глядя на Шмидта сверху вниз, качнулся с носков на пятки Фегелейн. — Своими людьми командую я.

— Вашими?

— Я имею в виду Удо и Вилли.

— Дружище! — брезгливо ухмыльнулся Шмидт, вспомнив, что у его шефа Мюллера именно с подобной мимики и фразы мгновенно получалось поставить собеседника на место. На самого Шмидта этот приём действовал безотказно. — Нет здесь ваших людей. И быть не может!

— Я вас понимаю, но всё же впредь обращайтесь сначала ко мне.

— Эй! — выкрикнул водитель Франц. — А пауки здесь есть!

Он поднял на вытянутой руке банан и показал перебирающего чёрными лапами вдоль плода золотистого паука, затем стряхнул его и растоптал. Шмидт повертел в руках доставшийся ему банан, надорвал кожуру и, надкусив, невозмутимо заметил:

— Не будем ссориться, Герман.

— Хотите сказать, ещё не время? — нагло ухмыльнулся Фегелейн.

— Хочу сказать, что для меня ты меньшее из зол. Есть куда худшее.

— Например, Айземанн?

Но Шмидт уже уходил прочь. Он вернулся к группе во главе с Айземанном, поедавшей бананы, и, опустившись рядом, протянул руку.

— Пока мы ещё не видели ни одного следа Бормана, — Шмидт оторвал и себе банан. — Странно.

— Хороший вопрос для него, — ткнул кожурой в проводника Айземанн. — Может, Бормана и не было здесь никогда? Может, он вообще ушёл на север, а мы пришли покормить комаров, потому что доверчивые дураки. Что скажешь? — подмигнул проводнику Айземанн. — Мы уже по уши в дерьме, так что можешь рассказать нам правду.

— Сальвадор, — неожиданно приторно-ласковым голосом произнёс Шмидт. — Ты же нас не обманываешь? Скажи нам, что у тебя и в мыслях не было ничего подобного? Ты же знаешь, за такие шутки ты сразу не умрёшь. Казнить мы будем тебя жестоко и медленно.

— Я знаю, куда пошёл Пабло, — бесстрастно пожал плечами проводник. — Но каким путём, мне неизвестно. Я веду коротким, и он должен был идти так же.

— А куда он пошёл?

— Сельва большая и труднодоступная, но есть место, куда не забирались даже самые отчаянные. Когда Пабло рассказал об этом месте, ваш Борман захотел именно туда.

— Где же это место?

— Там, где могучая Парана разливается на сотни ручьёв, водопадов, болот и озёр.

— Ладно, ладно, — примирительно отмахнулся Айземанн. — Похоже на завывания твоих шаманов. Нам это ни о чём не говорит. Ты только знай, что, если что, я тебя ему не отдам, — Айземанн, играясь забрызганным соком мачете, указал лезвием на Шмидта. — Я выпотрошу тебя сам.

Айземанн встал, отряхнулся и, вскинув рюкзак на плечо, крикнул:

— Всё, хватит! Проводник, вперёд, остальные в колонну по одному!

— Я команду не давал! — возмутился Шмидт.

— Её дал я.

Раскалённый, неподвижный воздух такой густой, что с трудом проникает в лёгкие. Воздух, который можно пощупать. Теперь солнце поднялось в зенит, и казалось, что они окунулись в горячий туман. Испарения поднимались отовсюду и оседали на лицах грязными потёками. Клим поймал себя на мысли, что отдал бы что угодно за вылитое на голову ведро ледяной воды. Идти и дышать одновременно казалось делом невозможным. Стоило открыть рот, как в него тут же залетала вездесущая мошкара. Но если не открывать, то очень быстро наступало удушье. Сколько осталось позади часов таких мучений — Клим сбился со счёта. Всё, что он видел, — это хлеставшие по спине Германа ветви. С них слетала роса, вспыхивая в падавших сквозь кроны солнечных лучах ярким ореолом. Да ещё со всех сторон доносились стрекотания, треск и шорохи. Испуганные обитатели сельвы разбегались от проламывающегося сквозь заросли локомотивом Айземанна. Он без устали размахивал налево и направо мачете, превращая едва заметную тропу в прорубленный тоннель, и все спутники шли на этот шум. Неожиданно треск стих, и, как по команде, колонна тут же замерла. Не видя и не слыша Айземанна, каждый рисовал картины одну страшнее другой. Шедший в середине Шмидт осторожно прошёл вперёд и облегчённо выдохнул, лишь когда увидел чёрный рюкзак.

— Чего встал? — спросил он в спину Айземанну.

— Тише, — закрыл тот на мгновение глаза, — послушай.

Шмидт прислушался, и ему показалось, что где-то впереди он слышит едва различимый шелест.

— Что это?

— Надеюсь, река.

Айземанн перебросил рюкзак с плеча на плечо и, словно отыскав в нём второе дыхание, снова бросился рубить ветки. Ближе к реке деревья стали реже, затем их оттеснили заросли тростника, и, наконец, путники вышли к воде. Назвать рекой этот мутный, грязный поток можно было лишь с большой натяжкой. Бурая вода текла медленно, подмывая илистые берега, из которых паутиной свисали корни. Со дна поднимались шипящие пузыри, на поверхности застыли гигантские листья болотных лилий, отчего казалось, что это скорее и не река вовсе, а возомнившее себя рекой болото. Вся эта густая тёмная жижа медленно двигалась вдоль берегов, то сужаясь до двадцати шагов от края до края, то разливаясь до сотни. Но единственный неоспоримый плюс от неё был. Большие деревья отступили, а идти сквозь заросли травы оказалось гораздо легче. Айземанн обратил внимание, что из всех них только водитель Франц был в высоких, выше колен, охотничьих сапогах. Он вытолкнул его вперёд, а сам стал позади.

— Будешь противоминным тралом, — засмеялся он железными зубами, объясняя своё решение.

— Здесь мины? — не понял Франц.

— Здесь змеи, — ответил Айземанн уже вполне серьёзно.

И снова изнурительный марш-бросок, с той разницей, что сейчас Клим видел всю колонну от начала до конца. Пробковый шлем Шмидта теперь маячил где-то в середине строя. Он больше не претендовал на лидерство, молчал и свалил всё на Айземанна. Сквозь заливавший глаза пот Клим иногда видел блестящую на солнце голову Айземанна далеко впереди, затем опускал взгляд на шипящую под ботинками болотную траву. Напоминание о змеях заставило следить за каждым шагом. От духоты голова налилась свинцом. В висках ухают барабаны, а в глазах всё плывёт, и очертания ботинок расплываются, превращаясь в бесформенные ласты. Клим снова поднял взгляд и заметил, что на этот раз Айземанн стал гораздо ближе. Он вытер рукавом лицо и теперь рядом с Айземанном разглядел проводника. Они стояли и дожидались остальных. Клим не понял, в чём причина, но неожиданной остановке обрадовался, как недавно — долгожданному дождю. С трудом соображая, что происходит, Клим понял только одно — на этот раз проводник Сал чему-то очень рад.

«А если проводник рад, — рассудил он здраво, — значит, есть хорошие новости. И скорее всего, сейчас объявят привал».

Затем Клим заставил себя прислушаться.

— Они здесь были! — торжествующе тыкал пальцем в грязь проводник.

— Это ещё ни о чём не говорит, — возразил Айземанн, — так могло натоптать стадо кабанов или оленей. Покажи отпечатки ног, а не копыт.

— Здесь прошли гружённые мулы, — не сдавался Сальвадор. — Мокрая трава не сохраняет человеческие следы, а нога тяжёлого мула глубоко продавила землю.

— Хотелось бы верить, — с сомнением качнул головой Айземанн. — Но этого мало.

Измученный и еле передвигавший ноги Шмидт долго смотрел, куда показывал проводник, но, ничего не обнаружив, сподобился лишь на короткое:

— Где?

Сальвадор опустился на колени и раздвинул примятую траву, показав всем глубокий след копыта.

— Вот! И там! И там! — указал он на круг радиусом не менее трёх метров.

— Стадо упитанных кабанов оставило бы точно такие же, — стоял на своём Айземанн. — Поверю, когда увижу след подошвы ботинка.

— Они шли этим же берегом! — махнул вперёд Сальвадор. — Будут ещё следы, будут и ботинки. Я оказался прав! — искренне радовался он, поочерёдно заглядывая каждому в лицо. — Мой Пабло был здесь!

— Так что теперь дальше делать? — не в силах хотя бы улыбнуться, спросил Шмидт.

— У нас в разведгруппе было правило — перед рывком обязательно отдохнуть. Три минуты на отдых, и шагаем дальше, — ответил Айземанн.

Три минуты пролетают как три мгновения. Айземанн строго смотрит на часы, затем медленно встаёт. Подняться следом за ним ни у кого нет сил. Тогда он молча уходит вдоль берега, и на остальных это действует как удар хлыста. Все тяжело поднимаются, идут безмолвно, долго, экономя каждое движение и повторяя шаг в шаг. Река делает один поворот, затем другой, сужается, разливается, и всё это как в плохом замедленном фильме с дёргающимися кадрами. Слышно лишь тяжёлое дыхание впереди идущего да шипение из-под травы грязевых пузырей. Когда Клим увидел, что Айземанн снова остановился, то с надеждой подумал, что появятся ещё три счастливые минуты. Но он заблуждался. Теперь Сальвадор указывал не на следы, а на другой берег.

— Здесь они переправились.

На этот раз невозмутимый Айземанн снизошёл до лёгкого кивка.

— Точно? — не поверил Шмидт, подозрительно взглянув на мутный поток. Перспектива в него окунуться его никак не прельщала. — Он не ошибается?

— Тот, кто оставил эти следы, — поддержал проводника Айземанн, — действительно перешёл на ту сторону. Очевидно, здесь неглубоко. Будем переправляться.

— А как же правило трёх минут? — неожиданно застонал Шмидт.

— Три минуты, — согласился Айземанн.

Между берегами действительно не более тридцати шагов. Но в грязной воде абсолютно не видно дна. Удо почти что с ненавистью взглянул на заросли на той стороне реки и недовольно проворчал:

— Чем ему там лучше, чем здесь?

— Надеюсь, что всё не зря, — растянувшись на траве и не обращая внимания на то, что затылок по уши ушёл в мокрую жижу, ответил Фегелейн. — Если этот Сальвадор устроил нам бесполезный тур по джунглям, я буду первый в очереди, кто захочет его отблагодарить. — Фегелейн замолчал, затем с чувством выпалил: — Знал бы он, чего мне всё это стоит!

— Кто?

— Наш фюрер.

— А-а… — протянул, разваливаясь рядом, Удо.

— Три года назад я замерзал в лесу под Смоленском. Тогда я был уверен, что точно околею и никогда уже не увижу своих. Мы искали партизан, но в тот раз я отчего-то совсем не хотел их найти. От мороза в автомате завязло масло, и единственное, на что он был годен, — дать по хребту нашему фельдфебелю. Тот терпеть не мог холод, и пока ещё шевелились пальцы, хотел повеситься на собственном ремне.

Фегелейн смолк, глядя в ослепительно белое небо. Удо выждал и нетерпеливо спросил:

— Так вы выбрались?

— Как видишь. В тот хорошо мне запомнившийся февраль я гнал всех, не щадя ни их, ни себя. Слабак и нытик Шварц не мог держать темп, и я без сожаления бросил его замерзать.

— Понимаю, — вздохнул Удо. — Оправдываешь Айземанна?

— Думаю, кто из нас будет первым Шварцем?

— Хуже всего Пёшелю. Он уже еле передвигает ноги. Зачем его только взял Шмидт?

— Подъём! — не дал ответить Фегелейну Айземанн. И, словно слышал его разговор с Удо, добавил: — Кто не хочет, может оставаться. Чем могу помочь, так разве что оставить наедине со своей слабостью и пистолетом с одним патроном. Желающие есть?

Желающих не было. Первым в реку вошёл Айземанн, закинув на плечо автомат, а на него привязав рюкзак. Сделав всего несколько шагов, он ушёл в воду по пояс. С берега Клим видел, как вокруг немца закипели пузыри и зашевелились водоросли. Потревоженные скрытые обитатели реки шарахнулись в стороны, оставляя на поверхности мелкие водовороты. Затем настала его очередь. Вода была тёплая и, как всё вокруг, густая и тягучая. Она нехотя достигла ремня на поясе и больше не поднялась ни на дюйм. Клим медленно двигался по илистому дну к противоположному берегу и чувствовал, как под ногами кишит невидимая жизнь. Его осторожно трогали за колени, дёргали за ботинки, скользили по брюкам. От таких ощущений сердце стучало церковным колоколом. Он с ужасом ждал, что любопытная мелочь вскоре может уступить место подкравшемуся хищнику. Однако они медленно двигались к приближающемуся берегу, и по-прежнему ничего не происходило. Как ни пытался Клим разглядеть обитателей реки, но бурая, цвета красной глины, вода надежно скрывала свои тайны. Оторвав взгляд от играющей плавниками поверхности, он увидел, что Айземанн уже взбирается на опутанный корнями обрыв. Дождавшись, когда реку перейдёт идущий последним Пёшель, он указал на примятый вдоль берега тростник.

— Кто бы это ни был, но они пошли туда.

— Борман? — спросил, задыхаясь, Шмидт.

— Я так не говорил, но уже склонен поверить, что это были люди. Стадо свиней ушло бы в лес.

Айземанн проводил взглядом шарахнувшееся из тростника в воду неизвестное существо и направился в его сторону.

— Что это было? — заволновался Шмидт. — Кто-нибудь успел увидеть?

— Нет, — ответил за всех Айземанн. — Но оно боится тебя не меньше, чем ты его. Так пользуйся этим.

Он переступил то место, где секунду назад пряталась неведомая тварь, и, не оборачиваясь, пошёл вдоль реки. Рядом с собой Айземанн вёл проводника, а за ними, натянув верёвку, едва поспевал Каспар. Река сделала очередной поворот, и неожиданно тростник уступил место густым зарослям. Ко всем «прелестям» сельвы теперь добавились лианы. Благодаря обилию влаги здесь они вырастали толщиной с руку. Поваленные деревья были настолько изъедены насекомыми и грибами, что рассыпались при лёгком нажатии плеча. Чтобы не потерять из вида идущего впереди Фегелейна, Клим снова сократил расстояние до вытянутой руки. Но теперь позади него увязался Удо. Моряк тяжело дышал, однако не отставал и даже пытался шутить.

— Вилли, ты успел повесить себе на шею хомут?

— Что? — не понял Клим.

— Женат?

— А-а… — Клим отплюнулся влетевшей в рот мошкой. — Нет.

— А знаешь, чем женщина похожа на гранату?

Клим промолчал, но Удо это ничуть не смутило.

— Как только ты хочешь с ней порвать и снимаешь кольцо, твой дом тут же исчезает. Моя стерва обобрала меня до последней марки. Она натравила на меня адвокатов, и мне пришлось бежать на флот. И всё это время я удачно скрывался в подводной лодке. Уморительно, правда?

— Наверное, — отмахнулся Клим.

— Наверное? Тебе не смешно? — не унимался Удо. — А эту шутку ты знаешь?

Он догнал Клима и теперь говорил ему, чуть ли не заглядывая через плечо:

— Может ли кенгуру прыгнуть выше дома? Ну-ка, отвечай!

— Не знаю, — нехотя ответил Клим.

— Конечно, нет! — расхохотался ему в ухо моряк.

— Дома не могут прыгать!

Клим на секунду остановился и посмотрел на него как на умалишённого.

— Что, опять не смешно? — возмутился Удо.

И вдруг улыбка сбежала с его лица.

— Герман! — выкрикнул он в спину Фегелейну. — Я раскусил нашего малыша Вилли! Он не немец.

— А кто? — откликнулся Фегелейн.

На мгновение Удо задумался.

— Австриец! Эти никогда не понимали нашего юмора.

— Тихо! — неожиданно остановился Фегелейн.

Он бросил под ноги рюкзак и потянул со спины карабин. Медленно, чтобы не издавать металлического лязга, Герман отработал назад-вперёд затвором и, всматриваясь сквозь ветки, встал на одно колено.

— Что такое? — одними губами спросил Удо.

— Тихо, — повторил Фегелейн, кивнув вперёд. — Там что-то заметили.

Клим прислушался, но вокруг лишь трещали насекомые. Вдруг из листьев послышался хриплый шёпот Айземанна:

— Всем ко мне.

Он стоял, прижавшись к дереву, и медленно водил стволом автомата вдоль ещё недавно проломанной тропы. Рядом, прижав к груди тяжёлый «парабеллум», прятался в кустах Пёшель. В мгновение оценив, откуда исходит опасность, Фегелейн присел рядом и прицелился в заросли. Клим и себе нашёл подходящее дерево и, готовый ко всему, встал за ним боком. Так они простояли несколько минут. Наконец, первым не выдержал Фегелейн.

— Что происходит, чёрт возьми? — спросил он тихо, ни к кому не обращаясь.

В ответ Айземанн протянул ему блестящую автоматную гильзу.

«Наша», — лёгким кивком согласился Фегелейн и снова взял на прицел джунгли. Напряжение повисло в наэлектризованным воздухе. Тресни ветка, и на неё тут же обрушится град синца. Так прошли ещё несколько томительных минут. Клим сжал в руках карабин, выбрав пальцем свободный ход курка. Мелькни впереди тень, и он, не раздумывая, выстрелит. Однако шло время, а он лишь слышал над ухом треск невидимого насекомого. Клим осторожно приподнял лист и обнаружил гигантского чёрного жука. Медленно выдохнув, он вернул лист обратно. Наконец, Айземанн встал и, жестами показав остальным, куда направить стволы, крадучись, пошёл вперёд. Он ненадолго исчез, затем из кустов появилась его рука и призывно взмахнула, приказывая подойти. Первым подкрался Фегелейн, и Айземанн показал ему на ствол пальмы с обрубленной веткой. Рядом чернела засохшим соком глубокая выемка.

— Пуля, — прокомментировал собственный жест Айземанн.

— Там тоже, — указал на соседнее дерево Фегелейн. — И там, дальше.

— Здесь был бой.

— Кого с кем?

— С одной стороны, наверняка, были немцы. Гильзы от нашего оружия, — прошептал Айземанн. — А вот в кого они стреляли, пока не пойму.

Постепенно к ним подошли остальные.

— Что-то выяснил? — спросил Шмидт.

— Хорошие новости, — ответил Айземанн. — Похоже, что Борман действительно был здесь. Но не один.

— А кто ещё?

— Хотел бы я знать.

— Здесь повсюду гильзы, — обвёл жестом круг Фегелейн.

— Повсюду, — согласился Айземанн. — И палили во все стороны.

— Кто-то ещё преследует Бормана? — не унимался Шмидт. — У нас появились конкуренты?

Неожиданно Шмидт повёл носом и спросил то, что и так у всех крутилось на языке:

— Чем воняет?

— Падалью, — произнёс Айземанн, оглядываясь в поисках источника запаха. — Так воняет разлагающийся труп.

Он обвёл всех снисходительным взглядом и неожиданно улыбнулся:

— Выдохните, уже можно расслабиться. Здесь никого нет. А вот труп придётся найти. Всем растянуться в шеренгу на три шага друг от друга, и прочешем этот загородный сад от края до края.

— Может, это воняет сдохшая антилопа или свинья, — недовольно проворчал Шмидт. — Зачем нам её искать?

— Может, и свинья, а может, и кто-то другой.

— Взгляни туда, — указал вперёд Фегелейн на расчищенное от веток пятно с выкорчеванной опалённой травой.

— Граната, — даже не посмотрел в ту сторону Айземанн. — Я уже видел. И дураку понятно, что здесь держали оборону, осталось выяснить — от кого?

Клим оказался на правом фланге вытянувшейся цепи, рядом с водителем Францем. Франц вымученно улыбался, напоказ бодрился, но Клим заметил, что он исподволь пытается пропустить его вперёд. Останавливается перед каждой обломанной веткой или сучком и подолгу изучает, ковыряя в коре ногтем. Но как ни изворачивался Франц, найти труп выпало на его долю. Клим первым увидел впереди гору сваленных веток, словно кто-то собирался разжечь гигантский костёр. Он обошёл её по кругу, решив, что рухнула сломанная ветром вершина дерева. Тем более, что в этом месте сверху падали, разрезая зелёный сумрак, солнечные лучи. Уже много часов солнечный свет был редким явлением. Франц должен был обойти кучу веток с другой стороны, но снова остановился, дожидаясь, когда первым это сделает Клим. Клим презрительно хмыкнул, заметив, с каким вниманием водитель принялся изучать узоры на широких свернувшихся листьях. Франц поднял одну ветку, вторую, а затем его глаза вылезли из орбит и, закрывая нос от ударившего в лицо зловония, он отпрыгнул, беззвучно разевая рот. Затем его прорвало:

— Эй! Сюда! Все сюда! О Господи!

Договорить ему не дали подкатившие к горлу спазмы. Из сплетения веток к водителю тянулась, растопырив пальцы, будто собираясь схватить за ногу, синяя распухшая рука. Подошедший Айземанн хладнокровно разбросал кучу, открыв тело, одетое в серый комбинезон, целиком. На ногах трупа были сапоги с подошвами, подбитыми шестигранными шляпками. Этого ему оказалось достаточно.

— Кто-нибудь его знает? Это немец.

Айземанн отошёл, предоставляя возможность посмотреть другим. Задержав дыхание, подошёл Шмидт и, заглянув в свинцово-чёрное лицо, отрицательно качнул головой и поспешил отойти. Затем подошли Пёшель с Каспаром и моряк Удо с Фегелейном. Никто убитого раньше не видел. И снова отличился водитель Франц. Он сумел справиться с приступами взбунтовавшегося желудка и, взглянув издалека, уверенно сказал:

— Я его видел. В нашем гараже. Имя не помню, но знаю точно — он всегда крутился рядом с Борманом. Может, охранник, а может, как и я — водитель.

— Значит, Борман, — довольно кивнул Айземанн. — Наконец-то хоть что-то определённое. Мы на верном пути.

— Но кто его убил? — спросил Шмидт. — И когда он успел так…

Шмидт хотел сказать: «распухнуть», но, задохнувшись, замолчал. Айземанн его понял.

— Жара и влажность, — объяснил он и принялся отбрасывать оставшиеся ветки. — Разложение происходит ураганно. Помогите.

Присев на корточки рядом с телом, Айземанн принялся его изучать. Одежда во многих местах была порвана, и он расширял лезвием мачете каждую дыру, пытаясь определить, что её проделало. Наконец, это ему надоело, и он с треском срезал все пуговицы, обнажив распухшую грудь. Теперь он увидел то, что хотел.

— Взгляни, — поманил он Шмидта. — Ты же у нас полиция. Что скажешь?

Айземанн кончиком лезвия потрогал торчавшую из груди белую кость.

— Ребро? — через силу склонился Шмидт.

Не моргнув глазом, вдавив лезвие в грудь так, что зашипел вырвавшийся газ, Айземанн поддел кость изнутри и достал вместе с куском плоти.

— А если так? Что напоминает?

— Нет, это не ребро, — присмотрелся Шмидт. — Похоже на фрагмент кости крупной рыбы.

— Это наконечник, — произнёс, заглянув через его голову, Фегелейн. — Обломанный костяной наконечник. И судя по всему, в нём он не один.

— Верно, — согласился Айземанн. — Его нашпиговали, как рождественского гуся. Хотя бедняга испустил дух уже после первого удара. Вот этот удар, — словно патологоанатом скальпелем, Айземанн ткнул мачете в правую руку убитого, сжимающую такой же торчавший под горлом белый обломок кости. — Ещё живой, он пытался выдернуть обломок, но не смог — из-за загнутых зубьев. Осталось только найти, кто это сделал. Не верю, чтобы люди Тиллесена не настреляли с десяток этих любителей рыбных костей.

Айземанн встал и, бросив через плечо: «Ждите здесь!», — исчез среди зарослей. Хотя никто и не думал идти за ним следом. Шмидт потянулся к веткам, чтобы снова накрыть тело, но его остановил Фегелейн.

— Что это? — указал он на глубокий надрез от уха к подбородку. — Крови нет, резали труп.

— Пытались отрезать голову? — предположил Шмидт.

— Тогда бы резали шею.

— Ему хотели срезать лицо, — неожиданно напомнил о себе Сальвадор.

Всё это время проводник безучастно наблюдал за происходящим, не проронив ни слова, и о нём словно забыли.

Все разом, как по команде, обернулись в его сторону.

— Что ты сказал?

— Духи сельвы срезают лица. Мы зашли на их земли.

Фегелейн переглянулся со Шмидтом и спросил:

— Ты что-нибудь об этом знаешь?

— Ничего.

— Тогда почему решил, что это духи?

Проводник молчал.

— Сал! — вмешался Шмидт.

Как случалось и раньше, когда надо было вытянуть из арестованного нужную информацию, Шмидт начал говорить елейно-ласковым голоском.

— Сал, что ты от нас скрываешь? Говори, если знаешь. Кто его убил?

— Духи.

— Ну вот, опять заладил. Ты же и сам в это не веришь. Духов не бывает.

— Ваших, может, и не бывает, а духи сельвы были всегда. Кто хоть однажды побывал в сельве, тот не сомневается никогда.

— Пусть будет так, — примирительно кивнул Шмидт. Он вдруг почувствовал себя в полицейском участке и привычно начал выстраивать в уме линию допроса. — Никто же не говорит, что тебе не верит. Давай уточним детали.

— Детали! — фыркнул проводник. — Да вы даже не представляете, куда сунулись! Что вы знаете о сельве?! Что вы о ней можете знать, самоуверенные гринго?

— Вот ты нам и расскажи, — улыбнулся Шмидт тому, что так легко смог вывести проводника из себя.

— Представь, что мы глупые дети, а ты наш учитель. Начни с сельвы, раз уж так она тебе нравится, а потом дойди то того, кто его убил, — Шмидт небрежным движением носка ботинка указал на труп. — Давай, Сал, мы тебя слушаем.

— Сельва — прекрасная дева с поцелуем змеи, — начал проводник.

— Я так и знал! Конечно, змеи! — не удержался от колкости Шмидт. — Да ты продолжай, продолжай.

— Много не расскажу, но знаю точно, что тот, кто побывал в сельве и остался живым, навсегда запомнит два дня: первый и последний. В первый день, когда впервые видишь сельву, ты слепнешь от её могущества, волшебства и красоты. Ты думаешь, что попал в рай. Но существует последний день. Если тебе повезло до него дожить, и ты не сошёл с ума, то благодаришь Господа, что бежал из этого зелёного ада.

— Всё это красиво, — устало кивнул Шмидт. — Но кто его убил?

— Духи.

Все слышали пробиравшегося зарослями Айземанна, но не удержались от нервного вздрагивания, когда тот появился среди кустов.

— Что он говорит? — услыхав последние слова проводника, спросил Айземанн.

— Здесь промышляют духи, — хмыкнул Шмидт.

— Духи сельвы.

— Для духов они слишком много наследили. А ещё брызжут кровью и мозгами. Хотя и хорошо прячутся, если сумели застать Тиллесена врасплох.

— Туземцы, — уверенно произнёс Фегелейн. — Так я и думал.

— Дикие туземцы, — согласился Айземанн. — Отряд Бормана шёл оттуда, — он махнул рукой туда, откуда появились они сами. — Здесь их уже ждали. Первым шёл он, — Айземанн указал на лежавшее рядом тело. — Первым и получил. Эти одичавшие духи швыряют копья с обламывающимися наконечниками. Мне попались отломанные бамбуковые древка. Хотя и немного. Они их собирают, чтобы привязать новые кости. Но вот что удивительно: я видел много крови, но ни одного тела. Их тоже забрали. Хотя этого не тронули.

— Пытались срезать лицо, — напомнил Шмидт.

— У каждого свои привычки, — невозмутимо пожал плечами Айземанн. — Иногда дурные. Больше здесь делать нечего. Уходим!

Будто сжалившись и дав им небольшую передышку, джунгли внезапно расступились, и впереди показалась река. Текла она неторопливо, представляя собой разлившуюся пойму из нескольких сливающихся в единое целое небольших ручьёв и речушек с крохотными, заросшими кустами островками. Выбравшись из сумрака на солнце, Клим невольно закрыл глаза. Откуда-то издалека доносился гул. Монотонный гул, словно гудел потревоженный улей. Все его слышали, но никто не рискнул предположить причину. И только когда они прошли вдоль берега ещё час, и гул стал похож на рёв самолёта, стала понятна его причина. Река медленно, неспешно, без волн и ряби, течёт через сельву, и ничто не предвещает, что скоро этой воде придётся низвергнуться вниз, упасть и разбиться в пыль, струи, потоки, взлететь вверх облаками брызг и водяным туманом. Клим смотрел вниз на ревущий водопад с замиранием сердца. Где-то далеко внизу, без конца и края, простирался зелёный океан. Они стояли на гигантском обрывающемся плато, словно на краю гигантской чаши, краёв которой не было видно. Недалеко срывался ещё один водопад, за ним другой. Десятки спокойных тихих рек находили здесь свой конец, срываясь в преисподнюю, чтобы внизу снова раствориться в бескрайних зелёных джунглях.

Перекрикивая рёв водопада, Айземанн попытался заглянуть за край плато.

— Придётся спускаться! Где-то должен быть путь!

Он стоял на самом краю пропасти, рядом с падавшим со стометровой высоты потоком, и, борясь с поднимавшимся снизу ветром, водил биноклем вдоль отвесной скалы.

— Где-то же они спустились?

Рядом с ним стояли Каспар с проводником, за ними, не рискнув подойти к краю, — Шмидт с водителем. Чуть дальше, вдоль обрыва, наслаждались открывшимся чудом Фегелейн, моряк Удо и Клим. За рёвом водопада никто друг друга не слышал, но каждый жестами пытался выразить свои чувства. А чувство у всех было одно — потрясение. Все натянуто улыбались, подставляли ветру лица и, закрываясь от солнца, смотрели вниз. В нахлынувшей эйфории никто не понял, отчего вдруг у Каспара из плеча взлетел кровавый фонтан. Разлетевшись на ветру в мелкие брызги, фонтан красным облаком осел на лице проводника, превратив его в маску с тысячей веснушек. Каспар удивлённо, всё ещё продолжая улыбаться, взглянул на свою руку и начал оседать. Первым опомнился Айземанн. Сбив проводника с ног, он рухнул рядом и, пытаясь перекричать водопад, срывая голос завопил:

— Ложись!

Клим рухнул в траву и пополз прочь от края. Он успел удивиться, почему не услышал выстрела, но тут же понял, что за оглушительным рёвом водопада не услышал бы и орудийный залп.