Даже во сне Герман Фегелейн не переставал думать о золоте. Оно выстраивалось штабелями ящиков, россыпью блестящих гор, грудами необработанных самородков. Он заворочался, затем вскочил и, включив свет, в который раз развернул карту. Систему озёр и водопадов он выучил наизусть, и, казалось, карта уже и не нужна. В сотый раз Фегелейн мысленно прошёл вдоль берегов, вспоминая всё в мельчайших деталях. Неровной спиралью он отметил место, где осталась убитая анаконда. Затем заштриховал тот участок джунглей, где на них напали туземцы. Ещё прочертил прерывистую линию пути вдоль реки. Вся карта была изрисована вдоль и поперёк линиями маршрутов, цифрами глубин, знаками, символами, зубьями водопадов. Не было только главной отметки — той, которая бы указывала на исчезнувший клад. Фегелейн откинулся на подушку и мыслями снова унёсся на берег озера. Где бы он сам спрятал золото, будьа месте Бормана? Что знал Борман, чего не знает он, Фегелейн? Заскрипев зубами, он снова сел на край кровати, свесив ноги. Ничего нового в голову не приходило. Тогда он встал и подошёл к окну. Светало. По двору гуляли проснувшиеся куры. Ловивший всю ночь в конюшне крыс хозяйский кот, напротив, теперь выбрался под первые лучи солнца и готовился спать. Заржали лошади, и Фегелейн подумал, что давно не посещал конюшню, а стоило бы. Лошадей он любил больше, чем людей. Зевнул, потянулся, а затем вдруг увидел то, что заставило его вмиг забыть о лошадях. Напротив окна всегда висело тяжёлое деревянное ведро. Раньше хозяин использовал его для подъёма воды из озера, но когда обзавёлся лёгкими жестяными вёдрами, деревянное оставил за ненадобностью. Из ведра торчал черенок короткой лопаты, хотя ещё вечером оно было пусто. Это был знак. Его бывший сослуживец по кавалерийскому полку, а ныне — завербованный агент из охраны виллы Антон Конрад хотел что-то сказать. Антон не отличался смелостью и боялся рисковать, опасаясь кому-нибудь признаться, что они с Фегелейном знакомы, но по этой же причине испугался отказаться от вербовки. Слишком много о нём знал Фегелейн, чтобы Конраду показывать характер, но с другой стороны, группенфюрер не злоупотреблял своим влиянием и прибегал к услугам агента лишь в самых крайних случаях. За всё время их жизни на вилле вызов на разговор случился лишь третий раз, а значит, Конрад пошёл на риск, узнав что-то очень важное. Фегелейн предусмотрительно занял комнату у самого выхода, дабы всегда иметь возможность покинуть дом незамеченным. Наскоро одевшись и накинув плащ, он вышел и проскользнул вдоль стены в конюшню. Конрад его уже ждал. Завидев Фегелейна, он поднялся со стога сена и выглянул в окно.

— Меня никто не заметил, — поспешил успокоить Фегелейн. — Антон, что-то случилось?

— Мой группенфюрер, — несмотря на заверения, Конрад недолго выждал, осматривая двор, затем продолжил, — мой группенфюрер, я решил, что вы должны кое-что знать. Ночью начальника охраны Мейендорфа посещал некто Райхенбах.

— Райхенбах? — Фегелейн задумался, пытаясь вспомнить, кто это.

— Поговаривают, что это правая рука Эйхмана.

— Припоминаю. Кажется, они вместе занимались евреями.

— Верно, — согласился Конрад. — То же сказал и Мейендорф. Райхенбах оставил машину недалеко от виллы и в темноте пришёл пешком.

— Погоди, но ведь Эйхман ещё в Европе?

— В том-то и дело. Сейчас Райхенбах будет освобождать место для Эйхмана и готовить почву, чтобы сделать из него нового фюрера. Так решил Временный комитет по спасению Германии.

— Не слыхал о таком.

— После гибели Бормана и Мюллера такой создали, он просуществует, пока не прибудет Эйхман.

— У нас есть фюрер, — возразил Фегелейн. — Зачем ещё один?

— Многие сомневаются в его способности создать новый рейх, — смущённо отвёл взгляд его агент. — Комитет уже принял решение, исходя из прибывшей директивы от Эйхмана, на которого они полностью сделали ставку. Сегодня, в течение дня, прилетит гидросамолёт, как сказал Райхенбах, — за Гитлером и его окружением. Мейендорфу был передан письменный приказ, в котором охране предписано не препятствовать, и что бы ни происходило — не вмешиваться. За этим и прибыл Райхенбах.

— В этом ничего нового нет, — успокоился Фегелейн. — Того же хотел и Борман. Отправить нас подальше с глаз долой, в джунгли. Гитлер не согласится.

Конрад нервно взглянул на поднимающееся солнце.

— Мне нужно торопиться. Мейендорф сказал, что любимчик Гиммлера Эйхман — далеко не Борман. Его не связывают с Гитлером партийные узы и узы старой дружбы. Он отправил в газовые камеры миллионы, и избавиться от лишней обузы для него проще, чем держать под своим креслом бомбу, пусть даже спрятанную далеко в джунглях. Для тех немногих, кто ещё симпатизирует Гитлеру, так и будет объявлено, что фюрер доживает в созданном для него раю счастливую жизнь, завещав своё дело Эйхману. Но приближённые к Райхенбаху не строят иллюзий. У него есть чёткое распоряжение: вывезти вас самолётом и спрятать тела где-нибудь в глубине сельвы.

— Тела? — оторопел Фегелейн.

— Не знаю. Возможно, вас убьют здесь, а может, уже и там. Думаю, что скорее там, дабы случайные свидетели не разрушили созданную легенду. А сейчас, мой группенфюрер, я ухожу. Я и так сильно рискую, покинув дежурную комнату.

— Спасибо, Антон, — шепнул Фегелейн вслед исчезнувшему Конраду.

Он почувствовал, как вмиг вспотели ладони. Эйхман, Эйхман, Эйхман… даже среди гестаповцев Мюллера ходили слухи о его невероятной жестокости. Это был тот случай, когда убийцы боялись убийцу за убийства. Нет, Фегелейн ни на секунду не усомнился в словах Конрада. Наступил тот момент, когда впору было вспомнить добрым словом тихушника Бормана. Партайгеноссе хоть и был жаден, циничен, и уж очень напористо стремился к самостоятельности, но он не опустился бы до элементарной физической расправы. Чистокровный андалузец, к которому Фегелейн успел проникнуться любовью, фыркнул и протянул морду за привычной сладостью, но Герман его не заметил. Вернувшись в дом, он открыл шкаф и вытащил обувную коробку. Здесь у него хранился пистолет. А почувствовав в руке его тяжесть, он вдруг ощутил невероятный подъём. Так всегда бывало в моменты опасности. Фегелейн обожал себя в такие минуты. Он словно перерождался. Мозг начинал работать со скоростью полёта пули, мышцы превращались в сжатую пружину, все чувства обострялись до предела. Он неожиданно услышал, как в комнате Гитлера заскрипела кровать, хотя раньше не слышал, что творилось за собственной дверью. Фегелейн криво ухмыльнулся — нет, так просто им его не взять! Надев свой лучший костюм, он вышел на террасу и занял плетёное кресло с видом на озеро.

«Антон сказал, что самолёт прилетит уже сегодня, — размышлял он, глядя на тихую зелёную гладь, — а в нём наши палачи. Сколько их может быть? Сколько человек вмещает частный гидросамолёт, способный сесть на такое крохотное озеро? Если учесть, что потом им ещё нужно взять пятерых пассажиров? Пять, шесть головорезов? Не бог весть какая армия. Бывало и хуже. Отпора они не ждут, оружие спрячут, будут изображать радушие и почтение. А это только усиливает фактор встречной внезапности. Эх, будь у меня пулемёт! — Фегелейн намётанным глазом уже нашёл для него место, с которого причал был как на ладони. — Конечно, есть ещё охрана. Конрад говорил, что охране дано указание не препятствовать людям Райхенбаха, но и не велено помогать, а значит, их вмешательство маловероятно. После исчезновения Бормана можно попытаться переманить Мейендорфа на свою сторону, взывая к близости его шефа и фюрера. Гитлеру придётся приложить всё своё красноречие — пусть хоть какая-то от него будет польза! А если ещё уничтожить Райхенбаха и его людей в первые секунды, то проблем с охраной и вовсе не должно возникнуть. На Мейендорфа хорошо организованная операция наверняка произведёт впечатление. Остаётся вопрос — как это сделать? На доктора надежды нет. Штумпфеггер никогда тяжелее шприца в руках ничего не держал. Адмирал? — Фегелейн задумался. — Скорее нет, чем да. Здесь нужна ювелирная работа, а из Фридебурга стрелок такой же, как из меня моряк. Опять всё делать самому…»

Чувствуя в крови адреналин охотника, Фегелейн встал и прошёлся по вымощенной камнями тропинке к озеру.

«Да… будь у меня пулемёт, я свалил бы самолёт ещё при заходе на посадку, решив все проблемы одним махом!»

Неожиданно Фегелейн замер. А ведь самолёт нужен им самим! Неповреждённый. И обязательно с пилотом.

Мысль стремительно понеслась в новом направлении. Предстоящая картина предстала перед глазами в совершенно новом свете: «Сев на озеро, самолёт заскользит с запада на восток, затем подрулит к причалу. От террасы до причала пятьдесят метров. Придётся выйти им навстречу. Узость причала не даст бойцам Райхенбаха стрелять одновременно, не перестреляв друг друга, а мне достаточно трёх секунд, чтобы разрядить магазин! Пилот останется в кабине и не пострадает. Он из частной компании, аргентинец, и, завидев пистолет, играть в героя не станет!»

— Герман, как это для тебя нетипично.

Позади стояла Ева. Фегелейн вздрогнул и ругнул себя, что непростительно увлёкся, не услышав её шагов.

— Ты обычно выходишь к завтраку.

— Становлюсь сентиментальным, — улыбнулся он, спрятав за улыбкой замешательство, — меня начинает завораживать вид сонного озера.

— А мне оно осточертело. Здесь всё сонное, а я хочу в Берлин, хочу суету, услышать шум Унтер-ден-Линден. Чтобы всё как прежде. На улицах цветут каштаны, звучит «Лили Марлен».

— Сейчас в Берлине звучат советские марши.

Лицо Евы исказилось:

— Вовсе незачем напоминать. Наша краснокожая рептилия спрашивает, что тебе подать на завтрак.

Догадавшись, что Ева имеет в виду хозяина виллы, Фегелейн нехотя отмахнулся:

— Пусть подаёт, что хочет.

— Ты становишься неразборчив. Это признак впадания в безразличие.

— Это признак того, что у него на завтрак всегда одно и то же: сок гуавы и жареный бомбас. Ева, за завтраком я хотел бы обсудить со всеми кое-какие вопросы.

— Опоздал, — хмыкнула Ева. — Мой Ади уже позавтракал, доктор и адмирал предпочитают не выходить из своих комнат. Если случилось что-то важное, ты можешь обсудить это со мной.

— Ну что ж, — вздохнул Фегелейн. — С тобой так с тобой. Нам нужно ускорить поиски золота. Времени мало. Вероятно, счёт уже идёт на часы.

— Ха! Ускорить! Я не поспеваю за твоими мыслями. Не ты ли говорил, что нам необходим самолёт? И пока у нас не появится этот чёртов самолёт, о золоте остаётся только мечтать?

— Возможно, очень скоро он у нас появится.

— Вот как? — хитро усмехнулась Ева. — Понимаю… тебе удалось нанять самолётпозавчера, когда ты выезжал в город? И ты молчал? Ах ты, затворник! Что ещё ты нам не рассказал? А вот когда я что-нибудь узнаю, то…

— Ты можешь помолчать? — перебил, поморщившись, Фегелейн, словно ему тронули больной зуб. — Самолёт я беру на себя, и для тебя этого достаточно. Я хочу, чтобы вы с фюрером приготовились к экспедиции, так, чтобы для всех это осталось полнейшей тайной. С доктором и Фридебургом я поговорю сам.

— К экспедиции? — удивилась Ева.

— Ты не ослышалась! — нервно оглянулся Феге-лейн. Откровенное тугоумие Евы начинало выводить его из себя. — Экспедиции за золотом. Это наш последний шанс. И вопрос не столько о власти, сколько о нашем выживании.

— Герман! — Ева неожиданно вздёрнула подбородок, всем своим видом давая понять, что не позволит собой командовать, и последнее слово всегда останется за ней. — Сейчас не лучшее время для твоих авантюрных фантазий. Ты уже обещал найти золото сам, так что ищи, но только без нас. У Ади участились приступы, адмирал впал в депрессию, а доктору самому нужен доктор — вчера он жаловался на артрит. И потом, о какой экспедиции ты говоришь? Взгляни на меня! Даже не представляю, какое бы платье я могла надеть?

У Фегелейна потемнело в глазах. Ему стоило огромных усилий удержать себя в руках и не отвесить Еве хорошего фельдфебельского леща. И всё же он сорвался. Больно сжав локоть Евы, он с чувством прошептал ей на ухо:

— Послушай, безмозглая устрица, может так статься, что уже сегодня к вечеру нам всем понадобится не доктор, а могильщик. И то, если сжалятся и не оставят на корм падальщикам. Ты сейчас же вернёшься в дом, соберёшь всё необходимое, но так, чтобы даже мышь под полом не догадалась о наших планах. Затем будешь сидеть тихо и ждать моего сигнала. Фюрера накачай всем, что только у тебя есть. Мне нужно, чтобы он из развалины превратился в солдата, и не ползал, а бегая, дал бы нам всем фору!

Неожиданно Фегелейн увидел, что за ними наблюдает Гитлер. Стоя за дверью, со стеклянной рамой он удивлённо смотрел на искажённое болью лицо Евы и беззвучно шевелил губами. Затем, догадавшись, что его не слышат, прихрамывая, вышел на террасу.

— Генрих, что происходит?

— Мой фюрер! — щёлкнул каблуками Фегелейн, мгновенно отпустив руку Евы. — Плохие вести.

Гитлер окинул его мрачным взглядом, и, поискав глазами кресло, произнёс:

— Хорошие давно закончились, зато плохих в избытке. Докладывай.

— Ади, Герман хотел поговорить о золоте, — вмешалась Ева.

— Не совсем так. Если позволите, мой фюрер, пройдёмте в ваш кабинет.

Подняв на Фегелейна изумлённый взгляд, Гитлер недовольно проворчал:

— Уже и ты мне указываешь, что делать?

«Как бывало прежде в таких случаях, извержения вулкана не предвидится», — не подав виду, в душе ухмыльнулся Фегелейн. Выдержав продолжительную паузу, он произнёс безнадёжным, театрально осипшим голосом:

— Мы все в опасности.

Не произнеся ни слова, Гитлер неуклюже развернулся и, заваливаясь на левый бок, заковылял в кабинет. Фегелейн проводил его презрительным взглядом, затем посмотрел на Еву. Ему вдруг пришла в голову догадка, что если их экспедиция и состоится, то это будет экспедиция инвалидов. А вслед прилетела ещё одна мысль, но уже крамольная. Он иногда подумывал — а зачем они ему? Истеричка и выдохшаяся развалина, пусть и с громким прошлым? И не раз спрашивал сам себя, а найди он сейчас золото, что станет делать? Отдаст на строительство фантома по имени Четвёртый рейх? Или направит на что-то реальное и близкое? Нет нет, да и возникало в груди щемящее чувство, что мог бы исчезнуть, а затем восстать в другой жизни таинственным графом Монте-Кристо из любимого романа детства.

Фегелейн стряхнул наваждение и, войдя в кабинет, плотно закрыл дверь.

— Откуда опасность? — повалившись в кресло, угрюмо спросил Гитлер.

— От Эйхмана.

— Он уже здесь?

— Нет. Но есть информация, что уже в пути.

— Так чего же ты боишься?

Как же хотелось Фегелейну сказать, что проблема не в Эйхмане, а в нём, в Гитлере! Разве не его вина, что, прибыв в Аргентину, он не смог взять власть в свои руки? Где тот фюрер, который одним лишь словом зажигал миллионы сердец? Где тот лидер, усмирявший взглядом многотысячную неиствующую толпу? Даже те, кто уже перебрался в Аргентину, и кому известно о спрятавшемся здесь Гитлере, больше не хотят видеть его в роли вождя. Среди немецких диаспор противниками начали насаждаться слухи, что именно Гитлер виновен в поражении Германии. Было время, когда огонь пылал ярко, но сейчас это всего лишь зола. Будь здесь прежний Гитлер, разве мог бы Эйхман даже подумать об их ликвидации? Дабы не расстраивать фюрера, Фегелейн предпочёл об этом умолчать. Он внимательно всмотрелся в уставшее одутловатое лицо, и вновь возникло гадкое чувство, что явно поставил не на ту лошадь.

— Эйхмана я знаю хорошо, — заговорил Гитлер. — Хорошо и давно. Ты, Герман, наверное, удивишься, но мы с ним ходили в одну школу в Линце. За малый рост и характерный нос его называли «маленький еврей». Вот они, превратности судьбы: «маленький еврей» вырос и уничтожил половину всех евреев. Когда он прибудет в Аргентину, пусть его приведут ко мне. Я думаю, он будет более исполнителен, чем Борман.

— Мой фюрер, — еле сдерживаясь, почти издевательским тоном произнёс Фегелейн. — Ещё не успев прибыть в Аргентину, этот «маленький еврей» уже подослал к нам убийц. И они уже в пути, — глядя, как у Гитлера начало вытягиваться лицо, Фегелейн по привычке взглянул на руку, где у него раньше были часы, затем перевёл взгляд на настенные с фосфорными стрелками. — Если учесть, что они не отказали себе в завтраке, и только после этого вылетели, то от Буэнос-Айреса им лететь… — он на секунду задумался, — по всей видимости, их следует ждать с минуты на минуту.

— Вздор! — Гитлер сделал попытку встать, но тут же снова сел. — Эйхман идеологически стоек и ни на шаг не отступит от моих идей национал-социализма. Это преданный боец за наше дело, а того, кто его оговорил, — убей! Он вражеский провокатор.

— Предательство, мой фюрер, сейчас не такой уж и осуждаемый грех. Скорее наоборот. После исчезновения Бормана Перон делает вид, что нас здесь и нет вовсе, а если мы исчезнем, он будет только рад. От него защиты ждать не приходится.

— Перон затаился и выжидает, куда подует ветер, но он никогда меня не предаст.

— К сожалению, ходят слухи, что ветер уже развернул флюгер Перона не в нашу сторону. На него вышла американская разведка, и не удивлюсь, если сейчас вовсю идёт торговля нашими жизнями.

На этот раз Гитлеру удалось вскочить, и он нервно пересёк комнату от стены к стене.

— Ты ничего не смыслишь в политике! В Аргентине тысячи моих единомышленников! Они во всех слоях общества. Банкиры, промышленники, дипломаты! Задумай Перон подобное, и они тут же его сметут. Простой же народ так и вовсе боготворит меня и Германию.

— В Аргентине у нас не осталось единомышленников, — жёстко ответил Фегелейн. — Ни среди местных, ни среди немцев. Все ваши единомышленники находятся в этой комнате. Конечно, мы могли бы купить новых. Не мне вам говорить, что верность имеет цену, но вся беда в том, что нам нечем их купить. В Европе национал-социализм сейчас выкорчёвывается с корнем, и надо сказать, весьма успешно. Теперь в Германии наступило время покаяния, а газетные статьи пестрят заголовками, что немцам наконец-то открыли глаза. Так что сейчас предать — это и не предать вовсе, а, как модно говорить, предвидеть. Я часто выезжаю в город и вижу перемены. Мы остались одни. Эйхмана прочат в новые фюреры, а к нам летят посланные им убийцы. Увы, мой фюрер, но такова правда, какой бы безжалостной она ни казалась.

Фегелейн замолчал, устремив взгляд поверх головы Гитлера.

— Это ужасно, — прошептала потрясённая Ева.

— Не верю, — насупился Гитлер. — Ты попался в сети наших врагов, и тебя водят за нос. Будь здесь Канарис, он бы показал тебе, как развязываются подобные клубки интриг.

— А я верю Герману! — возразила Ева. — В прошлый раз лавочник отказался меня обслуживать, когда услышал мою немецкую речь.

— Помолчи, — устало закрыл глаза Гитлер. — Герман, откуда такие слухи?

— От моего информатора. Вы правы, мой фюрер, я не Канарис, и у меня нет той разведсети, какая была у адмирала. Но сейчас для нас мой агент куда ценнее бывшей разведки Германии. Охране уже отдано приказание закрыть глаза, когда люди Эйхмана будут с нами расправляться. Мы остались одни. И не можем рассчитывать ни на Перона, ни на прибывающих в Аргентину немцев. Мир перевернулся. А наши немцы собираются отстраивать новый мир уже другим и, к сожалению, без нас. Они даже создали комитет, главная цель которого — предать ваше имя забвению. Это не слухи, мой фюрер, именно так выглядит лицо беспощадной реальности.

В кабинете повисла такая тишина, что было слышно, как снаружи бьётся в окно муха. Фегелейн уже увидел, что смог пробить глухую оборону Гитлера, но не торопился, давая тому возможность самому испить горькую чашу прозрения до дна. Часы безжалостно отбивали такт, будто молотком вбивая гвозди. Когда они громко скрипнули пружиной, первой не выдержала Ева.

— Ади, скажи хоть что-нибудь!

Уронив на ладони голову, Гитлер начал монотонный монолог, и обращался скорее к себе, чем к Еве. Его речь походила на покаяние, адресованное в никуда. Пустое и унылое.

— Когда я был маленьким, я мечтал иметь велосипед. Мои родители не могли сделать мне такой подарок, и тогда я просил велосипед у Бога, и каждый раз, выходя утром во двор, я искал его в кустах шиповника. Так проходили недели, а велосипеда всё не было. Тогда я понял, что Бог работает немного иначе. Я отобрал велосипед у мальчишки с чужого двора, а потом попросил у Бога прощения. С тех пор мы с ним отлично ладили и понимали друг друга. Но сейчас вы хотите сказать, что Бог меня бросил? Вознеся меня, фюрера Великой Германии, на вершину власти, и провозгласив первым на земле после себя, бросил? Зачем тогда всё это? Зачем Господь спас меня в прошлогодний июль? Разве не это был его знак, что он в меня верит? Говоришь, все меня бросили? А как же клятвы верности, присяги до победного конца? Что всё это значит? Моё имя приводило врагов в ужас, моя армия топтала чужие земли, стоило мне указать пальцем. Я был велик, богат, всемогущ, а теперь моя жизнь не стоит ломаного сентаво? Ты это хочешь сказать? Если этот мир рухнул, тогда ответь, Герман, как мне его вернуть? Новый я не приму. Верни мой мир, и я сделаю тебя первым после себя, своей тенью, я сделаю тебя всем!

— Именно об этом я и хотел поговорить.

Фегелейн нащупал в кармане под курткой сложенную карту озёр, решив, что настало время напомнить о золоте, но затем отвернулся к окну и прислушался. Где-то тонко и назойливо жужжал попавший в паутину комар. Его писк усиливался, множился, понемногу крепчал и постепенно перешёл в рёв. Затем окна задрожали, и по террасе пробежала тень самолёта.

— Дьявол! — бросился он к двери и внезапно замер.

Дверь вела на открытый со всех сторон двор. Нужен был другой путь.

— Мы выберемся через окно! — неожиданно проявил чудеса сообразительности Гитлер.

Рёв самолёта повторился, и через террасу пробежала ещё одна тень. Теперь самолётов было уже два. Это немного спутало планы Фегелейна, но лишь на мгновение. Он подхватил тяжёлый резной стул и запустил в окно. Смахнув рукавом острые осколки стёкол, он занёс ногу, выбираясь на задний двор.

— Прячьтесь в кустах у причала и ждите моего сигнала!

Теперь Гитлер и Ева казались само послушание. Заглядывая ему в рот, они покорно кивали, внимая каждому его слову. Ева запуталась, подбирая платье, тогда Гитлер её оттолкнул и, скривившись от боли, проворно полез в окно вслед за Фегелейном.

Пробежав вдоль стены и выглянув из-за угла, Фе-гелейн увидел, что первый самолёт уже скользил поплавками по озеру, а второй, сделав круг, заходил на посадку. В открытой двери, свесив ноги, сидели трое с автоматами и сверху показывали, откуда следует начинать обыск. Разбудив озеро пенистыми бурунами, синий самолёт с двумя вращающимися винтами подрулил к причалу, и, не дожидаясь полной остановки, на помост принялись выпрыгивать автоматчики в серой униформе полевой жандармерии.

«Радушие? — Фегелейн скрипнул зубами от непростительной недооценки врага. — Почтение? Спрячут оружие? Да они даже не удосужились устроить маскарад, переодевшись в налоговых чиновников или миграционных инспекторов!» Не успела первая группа покинуть причал, как вторая уже высыпала следом. «Двенадцать!» — насчитал Фегелейн, с тоской взглянув на пистолет с единственной обоймой. С таким арсеналом против двенадцати автоматов всё равно, что с булавкой против топора. Он оглянулся на спрятавшихся в кустах терновника Гитлера и Еву. Кажется, у Евы назревала истерика. Её губы тряслись, градом катились слёзы, но пока ещё беззвучно. «Если выскочит под пули, — подумал Фегелейн, решив ничего не предпринимать, — не велика потеря». Сейчас его куда больше занимали люди Райхенбаха. Фегелейн легко догадался, что гости плохо ориентируются на вилле, — первая группа бросилась в крыло, где проживали доктор и адмирал, вторая — в хозяйский дом. Стоило им скрыться внутри виллы, как Фегелейн, спрятав сзади за поясом пистолет, быстрым шагом направился к причалу. К его удивлению, в первом самолёте находились два лётчика. Да и размерами этот самолёт был куда крупнее второго. Второй был с один лишь двигателем и небольшой кабиной, в которой едва вмещался единственный пилот. На ходу меняя планы, Фегелейн приветливо помахал экипажу руками и улыбнулся так широко, как только смог растянуть рот. Кажется, оружия у них не было, но оба напряглись, сверля его недоверчивыми взглядами. Когда до них оставалось не больше пяти шагов, Фегелейн, всё ещё продолжая улыбаться, выхватил пистолет и выстрелил сквозь стекло кабины. Плексиглас вспыхнул кровавыми брызгами, и на секунду Фегелейн потерял из виду второго пилота. Это его и спасло. Рывком сбросив прозрачную дверь, пилот вывалился в воду под поплавок самолёта и, нырнув, поплыл вдоль причала. Вслед ему грохнул второй выстрел, однако Фегелейн догадался, что промахнулся. И словно вторя ему, из хозяйского крыла прозвучала длинная автоматная очередь. Она подстегнула прятавшихся Еву и Гитлера. Не дожидаясь сигнала, они выбежали на террасу и метались, потеряв Фегелейна из виду. А когда увидели, бросились вдогонку, проявляя удивительное проворство.

— Герман! — кричала, протягивая руки, Ева. — Не бросай меня!

Но Фегелейну было не до неё. Ни в коем случае нельзя было упустить пилота второго самолёта. И на этот раз, кажется, повезло. Окна в кабине, достаточно широкого для побега, у того не было, и когда лётчик появился в двери основного выхода, Фегелейн уже был рядом. Не задерживаясь ни на мгновение, он опрокинул пилота обратно в салон и, повалив, вжал ему под подбородок ещё тёплый ствол.

— Тихо, недоносок! Возвращайся на место и взлетай!

Кажется, тот его понимал, чем серьёзно облегчил Фегелейну задачу.

— Ты делаешь, что говорят, и продолжаешь жить. Соображаешь?

— Да, сеньор, да! — часто закивал пилот.

— Прекрасно. — Фегелейн убрал пистолет. — Значит, мы с тобой поладим.

Хотя бы здесь всё прошло гладко, как и планировалось. Но не давал покоя сбежавший пилот первого самолёта. Фегелейн выглянул, намереваясь заглянуть под причал, однако спрыгнуть не дали Гитлер с Евой. Они ввалились в салон как два переполненных мешка, едва не сбив его с ног. Растянувшись на дюралевом полу, Ева попыталась встать, но Фегелейн прижал её коленом. В приоткрытую дверь самолёта он увидел, как во двор вытащили доктора Штумпфеггера. Не нужно было обладать даром чтения жестов, чтобы понять, чего требовали от доктора. Штумпфеггер охотно указал на окно Гитлера, после чего получил пулю в затылок. Дождавшись, когда двор снова опустел и остался лишь лежавший труп доктора, Фегелейн закрыл дверь самолёта. Но перед тем, как закрыть, в окне крыла дома, где обитала охрана, он увидел лица Мейендорфа и Конрада.

«Наивные, — ухмыльнулся Фегелейн, — глупые и наивные. Вы стали свидетелями того, чего не должны были видеть. И глядя сейчас на Штумпфеггера с выбитыми мозгами, вам впору и себе подбирать рядом место».

Закрыв на рычаг дверь, Фегелейн взялся за пилота. Почти по-дружески подняв его на ноги и подтолкнув в кабину, он похлопал того по плечу, указав через плексиглас на тело доктора:

— Следующие будем мы, если ты сейчас же не запустишь свою швейную машинку!

Дважды уговаривать пилота не пришлось. Ещё не успев сесть в единственное в кабине кресло, он принялся щёлкать тумблерами, и Фегелейн почувствовал над головой дрожь двигателя, а затем его мощный рёв. Самолёт отвалил от причала и, развернувшись, помчался вдоль озера. Поплавки уже были в воздухе, когда двор виллы заполнился людьми Райхенбаха. Судя по характерно поднятым рукам, им вслед стреляли, но всё это уже было бесполезно, и Фегелейн не удержался от издевательского прощального взмаха рукой.

— Сеньор! — перекрикивая шум двигателя, напомнил о себе пилот. — Прикажете отвезти вас в Буэнос-Айрес?

— Буэнос-Айрес? — удивлённо взглянул сверху вниз Фегелейн, а затем расхохотался. — Нет, дружище, мы полетим туда, где гудят водопады, а голозадые туземцы пьют из людей кровь! Ещё там тучи змей и прожорливых рыб. Эти краснопёрые сволочи обгладывают скелет быстрее, чем я успеваю проглотить поджаренный братвурст.

Не знакомый с национальными немецкими колбасками пилот поднял на Фегелейна затравленный взгляд, но Герману было всё равно. В прекрасном расположении духа он смотрел на пробегающую под крылом красную саванну и чувствовал себя королём мира. Теперь у него обязательно всё получится. Он даже не рассчитывал, что сбежать удастся так легко, а увидев по курсу поднимающийся диск солнца, принял его за свою счастливую путеводную звезду.

— Думаешь, я сошёл с ума? — сжал пилоту плечо Фегелейн.

— Нет, сеньор!

— Тогда скажи, как тебя зовут?

— Сальвадор, сеньор. Можно просто Сал.

— Сал? — удивился Герман. — Знал я одного Сала — знатока сельвы. Прыткий оказался паршивец.

— У нас это имя часто встречается. Сеньор, мы уже долго летим на юг, а вы так и не сказали, куда вы хотите, чтобы я вас отвёз.

Фегелейн достал из-под куртки карту.

— Сальвадор, ты богат?

— Нет, сеньор, — засмеялся пилот. — Те люди ничего не успели заплатить, и от хозяина меня ждёт штраф за израсходованный бензин и потраченное время.

— Я дам тебе золота столько, сколько ты весишь сам.

Улыбка сошла с лица Сальвадора. Он вдруг понял, что когда предлагают так много, то это означает только одно — дела его куда хуже, чем он предполагал раньше.

— Сеньор, не убивайте. У меня трое детей, и жена готовится родить четвёртого.

— Ты отвезёшь нас сюда! — Фегелейн положил перед пилотом карту и ткнул пальцем в жирный крест.

— Отвезёшь, и клянусь, я исполню своё обещание. Ты сможешь выкупить этот самолёт и послать своего хозяина ко всем чертям, но только если будешь выполнять каждое моё приказание. Считай, что теперь я твой новый хозяин!

В это мгновение Фегелейн верил, что именно так и поступит. Ему вдруг стал симпатичен этот испуганный аргентинец, с бронзовой, как у Будды, кожей, и захотелось сделать для него что-то хорошее. Без самолёта с пилотом никак не обойтись, а потому на время в их команде прибыло.

— Вы хотите лететь на восток, в джунгли? — испугался Сальвадор, и Фегелейн понял, что с приглашением в клуб кладоискателей придётся повременить. Отвагой пилот явно не отличался.

— Сколько может поднять твой самолёт?

— Шесть пассажиров, сеньор, и сто килограмм багажа.

«Придётся делать не один рейс!» — нервно двинул скулами Фегелейн.

— Ты знаешь эти места?

— Нет. Сеньор, над сельвой никто не летает. Откажитесь от этой затеи, там очень опасно.

— Это ты мне будешь рассказываешь о сельве?! — разозлился Фегелейн, с силой вдавив Сальвадору в спину ствол. Он вдруг понял, что трусы ему ещё более отвратительны, чем убийцы Райхенбаха. — Что у тебя с топливом?

— В Буэнос-Айресе мне залили полные баки! — поспешил успокоить его Сальвадор. — Сеньор, только не стреляйте, иначе вы все погибнете.

— Летим на это озеро. И запомни, Сал, я до сих пор потому жив, что не боюсь ходить по лезвию ножа. Ты чувствуешь его остриё, и это как глоток спирта в жестокий русский мороз. Хотя, что я тебе говорю, разве ты можешь знать, каково это, когда от мороза распухают пальцы? Изнеженные ленивые бездельники! Не зли меня трусостью, и, возможно, я тебя озолочу.

Фегелейн выглянул в салон. Полулёжа на полу, обхватив губами ингалятор, Гитлер часто дышал, а Ева рылась в сумочке, трясущимися пальцами пытаясь достать сигарету.

— Герман, мы от них сбежали?

— Я проворачивал и не такие дела.

Она подняла на Фегелейна взгляд, полный ненависти:

— Ты можешь просто сказать: да или нет?

В ответ он скрипнул зубами и вернулся в кабину. И это благодарность! Мало того, что они висят на его плечах откровенной обузой, так ещё продолжают вести себя так, словно он провинившаяся прислуга.

— Сал, нам с тобой придётся поработать.

— Сеньор, я сделаю всё, что прикажете, только не убивайте.

— Хватит повторять одно и то же. Я немец и ценю послушание, а в ответ умею быть благодарным. Что ты скажешь об этих озёрах? — Фегелейн снова потряс картой. — Сколько нам лететь?

— Я должен сделать кое-какие расчёты, — Сальвадор протянул руку. — Вы позволите?

Отдав карту, Фегелейн искоса поглядывал в окно. Теперь внизу краски сменились с оранжево-красных на сочно-зелёные. И как он не храбрился, но воспоминание о сырости сельвы, сумрачных и кишащих миллионами тварей тёмных джунглях сжимало сердце неприятным холодком.

— Сеньор, нам лететь больше часа, — окликнул его пилот.

Достав из планшета под креслом карандаш и транспортир, Сальвадор начертил на карте линию, сделал в столбик пару вычислений и теперь смотрел с надеждой, что смог испугать своего нового хозяина, и как результат — сейчас ему дадут команду на разворот.

— Всего лишь? — ухмыльнулся Фегелейн. — Твой самолёт тебя разбаловал, Сал. Тот путь, что ты нарисовал, не так давно я проделал ногами.

Кажется, пилот не поверил. Он промолчал, но на секунду пробежавшая по его лицу гримаса была куда красноречивее слов. Похлопав его по плечу, Фегелейн вспомнил о Гитлере и вернулся в салон. Здесь витали клубы дыма, а извергавшая его Ева, закрыв глаза и развалившись в кресле, беззвучно шевелила губами, то ли напевая, то ли разговаривая с собеседником, видимым только ей. Пройдя мимо, Фегелейн сел рядом с Гитлером, занявшим последнее кресло, подальше от Евы.

— Мой фюрер, как вы себя чувствуете? — изобразил он участие.

Однако на этот раз собственное здоровье для Гитлера отошло на второй план.

— Герман, что ты задумал? С самолётом у тебя получилось неплохо, но что дальше?

«Неплохо? — у Фегелейна потемнело в глазах. — Неплохо! И это всё, чего я заслужил?! — рука невольно легла на рукоятку пистолета. — Неблагодарные животные!»

— Мой фюрер, мы летим туда, — выдохнув и взяв себя в руки, Фегелейн опустил глаза, дабы они его не выдали, — где нас ждёт золото.

— Но ведь ты его не нашёл?

— Тогда не нашёл. А сейчас найду.

В хвосте самолёта гул двигателя не так сильно заглушал слова, и Фегелейн обернулся, чтобы убедиться, что Ева тоже его слышит. Однако она продолжала витать в только ей видимом мире, и он догадался, что её сигареты явно отличаются от обычных.

— Я много думал и определил круг поисков. Я пытался думать, как думал бы Борман.

— Ты не можешь думать, как Мартин, — Гитлер брезгливо отвернулся и взглянул в окно. — У тебя солдафонский склад ума, а это нечто другое. Мартин был гений и мог предугадать мою реакцию лучше меня самого. Я всё чаще чувствую, как мне его не хватает.

А вот это уже было обидно. Фегелейн не смог скрыть недобрый взгляд, и Гитлер это заметил.

— Хороших стрелков у меня много, а вот расчётливых политиков — единицы.

— Настолько расчётливых, чтобы обокрасть вас и партию? — не удержался от колкости Фегелейн. — Для нас Борман встал в один ряд с Герингом и Гиммлером. Ещё один предатель, каких в последнее время вокруг вас сотни. И не окажись сейчас рядом меня, то и говорить было бы не о чем.

— Я ценю это, — отвёл взгляд Гитлер, заметив, как грубо его поставили на место. — И обязательно что-то придумаю, чтобы тебя отблагодарить. Ты, кажется, говорил о золоте?

— Оно вернёт нас к власти. Я найду его, перепрячу, а после покажу, что тоже могу быть тонким политиком. Когда у тебя под ногами золотые россыпи, нетрудно сменить мундир на смокинг дипломата. Нам всем придётся много работать. Взбираться в гору куда труднее, чем катиться вниз. К сожалению, мы растеряли уже слишком много. Так много, что оказались на дне. Для начала покончим с Эйхманом, а затем начнём строить всё с нуля. Новые связи, новые люди, новые цели. И кому-то придётся взвалить всё это на свои плечи.

Фегелейн искоса взглянул на Гитлера — понял ли тот его откровенный намёк? Как там у классика: фюрер сделал своё дело, теперь нужен новый фюрер. Неистовому Адольфу давно пора признать, что он выдохся, растерял не только здоровье, но и былое преданное окружение. Теперь без жалости на него может взглянуть разве что инвалид с протянутой рукой у ворот рынка. А раз так, то впору подумать о преемнике. Молодом, энергичном, с железной хваткой. Если Гитлер не хочет, чтобы на его костях водрузился Эйхман, то должен оглянуться в поисках того, кто сможет остановить зарвавшегося «маленького еврея» и возродить утерянную империю. И здесь выбор очевиден. Нет нужды далеко искать — достаточно протянуть руку.

Гитлер молчал, но Фегелейн видел, что он всё понимает. Фегелейн мысленно даже попытался заглянуть в голову Гитлеру. О чём он сейчас думает? Наверняка испытывает страх. Ещё плохо скрываемую злость. На лице читается этакий коктейль чувств из бессилия политического импотента, загнанного в угол еле живого зверя и всё ещё цепляющегося за власть мечтателя. Прежде чем смириться с принятием неизбежного, Гитлеру придётся пройти не одну стадию. Но он, Герман, готов подождать.

Фюрер смотрел в окно на проплывающую внизу сельву, и Фегелейн заметил, что, к сожалению, все его мысли сейчас не о преемнике, а о ней.

— Я не вижу внизу ничего, кроме джунглей, — растерянно произнёс Гитлер.

— Борман знал, где прятать, — с наигранным безразличием ответил Фегелейн.

— Он проделал этот путь, не использовав самолёт?

— Так же, как и я.

— Я недооценивал Мартина. Он оказался куда крепче, чем я думал.

— Что не помешало ему стать лакомством для анаконды, — язвительно заметил Фегелейн. — Хотя вынужден заметить, скорее это был жест почтения туземцев. Связав и подав нашего партайгеноссе живьём на обед своему богу, они дали понять, что тоже приравняли его к богу. Прекрасный конец, достойный такого великого политика, как Борман.

— Иногда ты становишься невыносим, — не открывая глаз, неожиданно произнесла Ева.

Фегелейн не удержался от улыбки. Она слышала весь разговор, а значит, придётся брать в расчёт и её. Напрямую сломать Гитлера сложнее, чем сделать это через Еву. А уж её-то коктейль отнюдь не изобилует сложными компонентами, как у фюрера. Выпить его не составит особого труда.

— Если вам будет угодно, я покажу, где было последнее пристанище партайгеноссе. Хотя не обещаю, что он всё ещё там. В джунглях следят, чтобы еда не успела протухнуть.

— Замолчи, — Ева открыла глаза и отвернулась к окну. — Этому зелёному морю нет конца и края. Ты везёшь нас в ад.

Теперь пересев ближе к ней, Фегелейн тоже посмотрел вниз через затёртый грязный иллюминатор.

— Издалека у этого ада довольно красивое лицо. Наше озеро в кольце водопадов, и они играют в воздухе сотнями радуг. Если не обращать внимания на обитателей озера, то предстаёт вид, достойный кисти живописца.

Ева не нашлась что ответить, и лишь молча глядела на проплывающую внизу сельву. Ей, изнеженной столичной богеме, не видевшей ничего крупнее городского парка, джунгли казались огромным живым ковром, способным проглотить не то что самолёт, но и целиком Берлин.

— Сеньор! — выглянул из кабины Сальвадор. — Мы подлетаем!

Фегелейн почти с нежностью погладил плечо Еве:

— Мы ещё поговорим об этом.

Самолёт пересёк гряду обрывов и теперь летел вдоль бегущих сквозь джунгли мутных рек, туда, где вдалеке петляющие, будто змеи, потоки воды впадали в сверкающее круглое озеро. Фегелейн сразу его узнал.

— Садимся здесь! — показал он пилоту вниз пальцем.

Сальвадор толкнул штурвал от себя, и верхушки гигантских деревьев стремительно побежали под крылом, едва не задевая брюхо самолёта зелёными листьями. Присмотревшись к покачивающимся веткам, он прокричал:

— Ветер попутный! Садиться будем с противоположной стороны!

Фегелейн понимающе кивнул. Он уже слышал, что самолёты всегда садятся против ветра. Сальвадор заложил вираж, и джунгли в окне кабины исчезли, уступив место голубому небу. Облака вращались вместе с горизонтом, убегая назад, затем опять появилась зелень деревьев, и вдруг прямо по курсу Фегелейн увидел чёрный силуэт на фоне светлого неба. Словно проведённый углём штрих на белом полотне.

— Что это?! — ударил он в спину Сальвадору, хотя уже и сам догадался.

— Самолёт!

— Откуда?

— Не знаю, сеньор!

Тёмный штрих изменил курс, и теперь стали отчётливо видны вращающиеся винты двух возвышающихся над крыльями двигателей.

— Всё это время они летели вслед за нами! — выкрикнул Сальвадор. — Сеньор, я не виноват! Я не знал!

Быстро приближаясь, самолёт летел, пересекая их курс.

— Что делать, сеньор?

— Немедленно садись!

— Здесь опасно, давайте дотянем до центра озера.

— Я сказал — садись!

Стоя позади и сжав плечи пилота, Фегелейн давил, словно сам держал штурвал, заставляя самолёт снижаться к воде. Стремительно промелькнула береговая черта с тонкой песчаной линией, густые заросли травы, листья с белыми кувшинками, и вдруг кабину окатила туча брызг. Двигатель взвыл, рубя винтом зелёные побеги, затем Фегелейна подбросило вверх, сзади истошно закричала Ева, самолёт накренился и зацепил крылом воду. Резкий рывок — и Фегелейна отшвырнуло в салон. Покатившись вдоль кресел, он увидел, как сорвало дверь, и снаружи забурлили пеной водовороты. Сверху навалился Гитлер, пытаясь что-то прокричать на ухо, но лишь беззвучно шевелил губами. А затем в салон хлынула вода. Не дожидаясь, пока самолёт полностью прекратит движение, из кабины вывалился Сальвадор, юркнул в дверной проём и бросился вплавь к зеленевшему рядом берегу. Немного отплыв, он встал на ноги. Фегелейн заметил, что вода доходила ему всего лишь до пояса. Толкнув Гитлера следом за пилотом, Фегелейн с силой выдернул из кресла Еву. Вцепившись в подлокотник, она ни за что не хотела покидать вдруг ставший таким уютным и родным салон самолёта и яростно отбивалась, пытаясь кусаться. Оказавшись в воде, Ева взвыла и, борясь с мгновенно намокшим платьем, тяжело передвигая ногами, направилась к берегу. Выпрыгнув последним, Фегелейн оглянулся на середину озера. Самолёт преследователей, снижая скорость, уже скользил по воде, разворачиваясь по плавной дуге в их сторону. Берег был рядом, не дальше полусотни шагов, однако илистое дно засасывало, и передвигаться получалось, только с трудом переставляя ноги. Сальвадор уже почти вышел из воды и широкими шагами, поднимая тучу брызг, бежал в джунгли. У него не возникло даже мысли о том, чтобы помочь Гитлеру или запутавшейся в платье Еве, и сейчас он лишь благодарил Бога, что они безнадёжно отстали.

— Стой! — выкрикнул Фегелейн. — Стой, сволочь!

Пилот на мгновение оглянулся и бросился бежать ещё быстрее, заподозрив, что сейчас в него будут стрелять. Фегелейн так бы и сделал. Он выхватил пистолет и, вытряхнув воду, передёрнул затвор, но неожиданно между ним и Сальвадором поверхность озера вскипела, словно с неба обрушился крупный град. А затем за спиной послышался треск автоматных очередей. Стреляли совсем рядом, и Фегелейн. не оглядываясь. бросился к берегу. Гитлер уже выбрался на песчаное дно. Спотыкаясь, падая, но он упорно пробирался вперёд. Ева сильно отстала, и когда Фегелейн её догнал, на неё было жалко смотреть. Лицо перекосил панический ужас, вылезшие из орбит глаза глядели в небо, кричащий рот искривлялся, будто разорванный. И вдруг она исчезла. Не успел Фегелейн протянуть ей руку, как она с ходу погрузилась с головой, словно остаток пути собиралась проплыть под водой. Сквозь тёмные водоросли он видел её светлое платье, а затем оно скрылось за стремительно расплывающимся кровавым пятном. Нащупав её руку, Фегелейн поднял Еву, и ему даже удалось поставить её на ноги. Она глядела на него ничего не понимающим затравленным взглядом, а затем попыталась снова упасть. Только тогда он заметил её рану. Пуля лишь слегка задела плечо и вырвала из платья большой лоскут.

— У тебя только царапина, — попытался он её успокоить, — надо идти, осталось немного.

Ева тяжело сделала пару шагов, а Фегелейн заметил, как в том месте, где расплылась её кровь, вода неожиданно закипела сотнями пузырей. Догадавшись, кто слетелся на запах крови, он ринулся бежать, отталкиваясь ото дна и мощными бросками преодолевая метр за метром к берегу. Когда он рискнул оглянуться, Евы уже не было. Чуть дальше за их полузатопленным самолётом с оторванными поплавками неспешно двигался синий самолёт с открытой настежь широкой дверью. Не желая замочить ног, из двери выглядывали шесть-семь стрелков, и, будто в тире, стреляли одиночными выстрелами или короткими очередями. Решив, что Фегелейн никуда не денется, они пытались достать почти скрывшегося в траве Гитлера. Тогда Фегелейн почувствовал свой шанс. Он рванул вперёд, помогая себе руками и подпрыгивя, со вспыхнувшей надежной видя, как быстро приближается берег. Вода постепенно отступала, бежать становилось всё легче и легче, и вдруг Фегелейн ощутил, как в бок его словно ужалила пчела, остро и пронзительно вогнав жало. Взглянув на место укуса, он с ужасом заметил ещё не заплывшее кровью пулевое отверстие.

«Ничего! — попытался он себя приободрить. — Я даже не чувствую боли!»

Берег уже был совсем рядом. Впереди взлетел тонкий фонтан, затем пуля подняла фонтан ближе, а через мгновение Фегелейн почувствовал страшный удар в спину, и его швырнуло лицом вперёд. Тело парализовало, в глазах померкло, но он всё ещё слышал, как рядом жужжат ввинчивающиеся в воду пули. Последними угасающими проблесками сознания Фегелейн ощутил вокруг себя движение. Привлечённые кровью обитатели озера осторожно начинали пробовать его на вкус, но группенфюреру СС Герману Фегелейну уже было всё равно.

Взвыв двигателями, самолёт медленно приближался к берегу. Когда поплавки стали задевать песчаное дно, из него начали выпрыгивать люди. Растянувшись цепью, они медленно пошли прочёсывать джунгли. Вжавшийся между корней Гитлер осторожно выглянул и понял, что отсидеться не получится. Как минимум двое с краю цепи выйдут на его укрытие. Подняться сил не осталось, тогда он пополз, тяжело перебирая локтями. Пробравшись к спрятанному в траве ручью, Гитлер погрузился в него лицом, жадно всасывая воду. А напившись, он заметил, что ручей кишит мелкой живностью, и запоздало зажал руками рот, почувствовав подкативший к горлу ком. Затем снова несмело выглянул из травы. Позади перекрикивались, и крики приближались, подгоняя, будто плетью. Тогда он пополз, стараясь не замечать онемевшую левую ногу, горящие огнём лёгкие, дрожащие дряблые руки. Только бы спастись! Только бы выжить! Глубже в заросли, туда, где его никто не найдёт! Но неожиданно ручей вывел обратно к озеру. За короткой песчаной отмелью возвышалась стена из высоко вздымающихся отвесных скал. Широкими пенистыми потоками с их уступов низвергались водопады. Один за одним, на мгновение замирая на преградах, образованных гранитными выступами, водяные потоки дробили катившую сверху реку. Гитлер обречённо растянулся на песке. Он понял, что прижат к стене. Дальше бежать некуда. А погоня, будто чувствуя его след, с каждым треском ветки подходила всё ближе и ближе.

Самый близкий к нему водопад не отличался высотой или особо мощным гулом. Он срывался с нависшей козырьком каменной глыбы широкой, но сравнительно спокойной искрящейся синей лентой, и, падая на гранитные выступы, мирно растворялся в водах озера. Ещё не понимая, что ему делать дальше, Гитлер пополз к камням, туда, где вода бурлила небольшим водоворотом и дарила надежду найти спасительную щель. Оказавшись у стены, он переполз через мокрую глыбу, однако полностью спрятаться за ней оказалось невозможно. Как он ни вжимался в воду, наружу обязательно выглядывала голова или спина. Тогда он пополз к следующему камню, на который непрерывно лился падавший сверху поток. Водопад вымыл в песке небольшую расселину, и Гитлер втиснулся в неё, задыхаясь в пропитанном насквозь влагой воздухе. Сквозь непрекращающийся гул разбивающейся о камни воды прозвучал одинокий хлопок выстрела. Казалось, стреляли совсем рядом. Там, откуда он только что приполз. Тогда, подгоняемый ужасом, Гитлер бросился в обрушивающуюся сверху водяную стену. Поток поглотил его, согнул пополам, тело больно вжало в камни, но стоило сделать ещё один болезненный рывок, и давивший огромной массой груз исчез. Прижавшись к каменной стене, Гитлер оглянулся и не смог поверить в собственную удачу. Падавший сверху водопад гудел на расстоянии вытянутой руки. Однако между отвесной скалой и водяным потоком образовалась пустота — Относительно спокойный воздушный мешок, в который залетали лишь редкие брызги. Водяная стена скрывала его от посторонних глаз, но пропускала свет, и внутри царил лёгкий сумрак. Губы Гитлера задрожали. Он вдруг поверил, что спасён. Провидение пусть и запоздало, но вспомнило о нём и, послав неожиданное укрытие, спрятало от преследователей и их пуль. Прижавшись спиной к холодному камню, Гитлер, раскинув в стороны руки, вновь наслаждался собственным величием. Нет, небесами он не забыт. И уже потерянная было вера в себя внезапно вспыхнула с новой силой. Бог верит в него, спас сейчас, будет спасать и впредь! Сквозь гул водопада загрохотала автоматная очередь, и уже было начавший читать благодарственную молитву Гитлер осёкся на полуслове. Он принялся двигаться вдоль стены в глубь мешка, где уже было не так светло, но просторнее. Мешок расширялся, лавина воды отдалялась, каменная стена начала закругляться, пока не исчезла вовсе. Перед ним возникла полутёмная пещера. Гитлер стоял у входа и, в недоумении вытянув руки, трогал нежданно возникшую пустоту. Свет сюда пробивался тусклыми проблесками, внутри было темно, над головой нависал каменный свод, под ногами хлюпала собравшаяся в большую лужу вода. Дождавшись, когда глаза привыкнут к темноте, и разглядев выступы стен, Гитлер решился на первый шаг. Низкий свод исчез, и дальше он смог идти, выпрямившись в полный рост. Внезапно подвела напомнившая о себе хромая нога. Гитлер застонал и, повалившись, нащупал перед собой неожиданно возникший тёмный выступ. Выступ показался идеально гладким, с резко очерченными углами, покрытый сеткой тонких верёвок. Поднявшись, Гитлер удивлённо потрогал скользкую поверхность. Это не мог быть камень. Напрягая глаза, он опустил лицо, едва не касаясь сетки носом. Затем он отпрянул. Всё говорило о том, что перед ним не творение природы, а дело рук человеческих. Перебирая пальцами, прошёл вдоль чёткой грани, пока не наткнулся на петлю кожаного ремня. То, что лежало перед ним, казалось очень знакомым. Он ещё раз потрогал гладкий холод и неожиданно понял, что так на ощупь чувствуется железо. Внезапно показалось, что в пещере он не один. Гитлер испуганно оглянулся, обшаривая темноту взглядом. И чем дольше он вглядывался, тем больше начинал видеть детали. Каменные выступы стен, капающая сверху вода, редкие свисающие корни, и никого, кроме него. Громко выдохнув, Гитлер снова посмотрел на лежавший перед ним предмет. На этот раз он рассмотрел его целиком, узнал и почувствовал, как задрожали руки. Если бы у него был фонарь, он увидел бы под сеткой, спеленавшей цинковый контейнер, распростёршего крылья орла, сжимающего свастику. Стандартный контейнер, в котором прячут от сырости ценный груз. И он здесь был не один. Гитлер обходил их все с бешено колотящимся сердцем.

— Мартин! — не сдержавшись, выкрикнул он. — До этого мог додуматься только ты!

На большом контейнере лежал ящик поменьше, затянутый в резиновый мешок. «В этом наверняка бриллианты или платина», — догадался Гитлер. Он уходил всё дальше вглубь, перебирая руками острые углы цинковых швов. От счастья хотелось рыдать. «Ты вернулось ко мне! — гладил он очередной контейнер, обнимая его и ощущая, как от прикосновения к металлическому холоду кружится голова. — Вот он, перст Провидения! Рано вы от меня отвернулись! Нет, я не ломаный сентаво, я как прежде велик! Я фюрер!»

Внезапно руку пронзила острая боль. Гитлер отшатнулся и почувствовал на рукаве тяжесть. Он встряхнул рукой, желая избавиться от непонятного предмета, и внезапно увидел, что руку обвивает гибкая чёрная лента. Он бешено затряс рукой, схватив ленту другой, свободной, затем почувствовал боль и во второй руке. Лишь только после этого змея ослабила хватку и, упав ему под ноги, исчезла в темноте. Потрясённый Гитлер смотрел ей вслед недоумевающим взглядом. Он отступил на шаг и схватился за грудь. Дышать неожиданно стало тяжело. Лёгкие требовали воздуха, но грудь отказывалась делать вдох. Потом мир и вовсе покачнулся, и начал меркнуть. Гитлер тяжело осел, повалившись рядом с контейнером. Он протянул к нему руку, словно собираясь забрать с собой в преисподнюю, но внезапно снова ощутил, что он здесь не один. Запрокинув голову на уже немеющей шее, Гитлер увидел рядом с собой ноги в кожаных штанах со свисающей вдоль швов бахромой. Ноги плавно перешли в тело, которое он угадывал с трудом, и наконец, взгляд достиг головы. Кажется, голова была окутана косами, и эти косы шевелились и тихо шипели. Кажется… или это были его видения? Гитлер напрягал глаза, пытаясь разгадать какую-то вдруг ставшую очень важной загадку. Но мир вокруг продолжал темнеть, темнеть и темнеть, пока его не поглотила тьма.