— Самое отвратительное, — неожиданно произнёс Олаф, — что перед походом я ничего не бросил с трапа. Как-то завертелось всё, не до обычаев тогда было.

— Ты можешь помолчать? — беззлобно бросил Вайс, уткнувшись лицом в окуляр перископа.

Повиснув на рукоятках перископа, он сделал с ним полный оборот и, удовлетворённо кивнув, заметил:

— Светает.

— Торопились мы, — ничуть ни смутившись, продолжал Тапперт. — Никогда не нарушал обычай, а тут вдруг тревога, и лодка уже в море. Я всегда что-нибудь бросал в воду. Пуговицу или монету. Один раз ничего в кармане не нашёл, так выбросил грязный платок. Сигард, а ты в приметы веришь?

Вайс оторвался от перископа и озадаченно уставился на Тапперта.

— Что?

— Как-то не по себе мне, — вздохнул Олаф. — Кошмары всю ночь спать не давали. Я столько этого ждал, а как дождался, то вдруг стало гаденько внутри, сыро и скользко. В общем, на душе погано и муторно, если ты понимаешь, о чём я, — он подышал на перстень и потёр его о плечо. — Богиня моя вдруг давить начала, палец, что ли, распух?

— Хватит глазеть, — штурман бесцеремонно отодвинул Вайса от перископа и, покрутив настройки, прильнул глазом к окуляру. — Может, вам ещё сонник поискать? Вы где должны быть по боевому расписанию?

Сигард брезгливо фыркнул:

— Ну ты вспомнил. Я, Рольф, хочу всё видеть из первого ряда, — он оглянулся на забитый центральный пост, — и не я один.

Всё, что ещё осталось от экипажа, собралось между двумя переборками центрального поста, ничуть не смущаясь, что мешают штурману работать. Хартманн недобро скрипнул зубами. Ещё не так давно за подобное обращение к унтер-офицеру рядового матроса стоило бы последнему суда, если не жизни. Однако сейчас это уже была другая команда.

— Рикен! — нашёл он глазами боцмана и угрюмо кивнул. — Взгляни.

Тонкая полоска рассвета тянулась между двух островов, словно хрупкая светлая нить, связывающая тусклые каменные глыбы. Бледные береговые линии едва угадывались за утренней дымкой, медленно поднимающейся над спокойной сонной водой. Полный штиль. Настолько полный, что круги от нырнувшей за рыбой чайки добежали до трубы перископа и, раздвоившись, спокойно укатились с глаз за корму.

— Редкая тишь, — согласился боцман. — Тебя что-то смущает?

— Наш единственный оставшийся угорь не электрический, а старый — парогазовый. След будет виден сразу же, стоит нам его выпустить. Вовремя заметив, могут и увернуться.

— Не успеют. Бить будем в упор, да и с чего бы им глазеть по сторонам? Война для них давно закончилась. Зато нам добивать их из орудия — одно удовольствие!

Штурман в сомнении скривился и снова прильнул к перископу. Солнце стремительно поднималось над горизонтом, освещая неподвижно застывшее море. Он развернулся всем телом вправо, в сторону острова, закрывающего материк. Оттуда должен появиться пароход. Обогнув россыпь мелких островков, судно могло возникнуть только из-за скалистой глыбы, поднявшейся из воды каменным частоколом. Дальше оставалось пройти пару-тройку миль мелководья, вплоть до моргающего маяка у входа в бухту. Над бухтой высились песчаные стены крепости гарнизона. Хартманн ещё раз навёл резкость на орудия в амбразурах округлых башен. Сомнений нет — калибр мелкий, скорее для защиты подступов к порту, чем для борьбы на дальних рубежах.

— Есть сигнал! — вдруг выкрикнул радист, оторвав штурмана от разглядывания крепости.

После этих слов Мюллер неловко вывалился из радиорубки, и Хартманну показалось, что с ним что-то не так. Глаза радиста не могли ни на чём сосредоточиться и блуждали по стенам скользящим невидящим взглядом. Наконец он разглядел в круге распахнутого люка озадаченный взгляд боцмана, уже недвусмысленно сжавшего кулак, и, хихикнув, козырнул, приложив руку к голове:

— Вышло! Судно вышло! Так и сказали — скоро будут.

Непослушные губы выдали Мюллера окончательно, и, догадавшись, что разоблачён, он поспешил спрятаться за дверью радиорубки. Однако Рикен уже нырнул в люк и успел схватить его за воротник. Вытащив радиста в проход, он заглянул под рацию и ничего не обнаружил. Тогда, быстро пошарив у радиста по карманам, боцман достал уже опустошённую ампулу морфия.

— Ах, ты!.. — он не нашёлся, что сказать. — Я же всё забрал!

— Значит, не всё, — ехидно произнёс Хартманн. — Оставь его, скажи лучше, кто будет забивать данные в торпеду?

— Ты!

Штурман задумчиво почесал подбородок:

— Не уверен, что так будет лучше. Со счётно-решающим прибором всегда работали командир или первый помощник. Они этому учились.

— Да мы выпустим её, считай, в упор! Как тут промазать?

— Не скажи. Я прикинул: почти семьсот метров, а ближе под водой не подойти — сядем на мель, — Хартманн смущённо отвёл взгляд. — Что тебе ещё сказать… я даже не знаю, что тебе сказать. Поверь, я бы мог попробовать, но торпеда у нас всего одна. Да что я говорю — конечно, я бы так и сделал, если бы не был уверен, что есть тот, кто сможет сделать лучше.

— Бауэр? Эта недобитая крыса не вылезет из своего угла.

— У него есть выбор? Разве что получить ещё одну пулю, но теперь не в зад, а в лоб.

— Хорошо, — согласился Рикен. — Пойдём его притащим. А вы, — обернулся он к экипажу, — чтобы все были готовы! Снаряды притащить к трапу, рулевым — по местам! Как только влепим пароходу в борт угря, на всплытие даю двадцать секунд, а дальше чтобы носились у меня, как ужаленные пчёлами! Стреляем, пока они не спускают шлюпки. Дальше — стоп! Экипаж садится в лодки и удирает, а мы на полном ходу на абордаж! Борт к борту! Делать всё быстро. Разбежались как тараканы по щелям, выгребли всё подчистую — и сразу назад. Самое ценное искать в трюме. Потом делайте что хотите, а сейчас чтобы ни один засранец не подвёл и не споткнулся! Жалеть не буду. Не хочешь рвать жилы — пошёл вон! Другим больше достанется! И никакой дури! — Рикен красноречиво посмотрел в глаза Тапперта. — Ни одного глотка пойла! — прошёлся он взглядом по лицам, скрытым в тёмных углах.

— От кого унюхаю — закусит собственными зубами!

И вдруг лицо боцмана перекосила злобная гримаса:

— Если бы вы знали, как мне осточертели ваши рожи!

Затем, успокаиваясь, он двинул квадратной челюстью и недовольно спросил:

— Кто видел, где Бауэр?

— В носовом. У него там матрац между торпедных труб, — подсказал Майер.

Рикен сгрёб со стола придавивший угол штурманской карты «Парабеллум» и нырнул в люк соседнего отсека. За ним вышел Хартманн. Дождавшись, когда боцман и штурман исчезнут, Олаф негромко произнёс, склонив голову и прикрывая рот ладонью:

— Скотина. Какое ему дело, что я в себя колю? Что за сволочная натура? Всюду ему нужно всунуть свою рожу. Рассказать бы ему, как на лодке Клауса Кёльнера произошла странная ситуация именно с боцманом, так ведь не поймёт же. А боцман там был редкое животное — с офицерами подхалим, с матросами сволочь. Как-то в его вахту сыграли воздушную тревогу. Вахта вниз, люк на стопор, а боцмана нет. И никто не видел, куда он делся. Нырнули, но уходить с места не стали. Решили переждать самолёт, потом всплыть и подобрать боцмана. Все знали, что плавал тот хорошо, и раз не успел, то пусть побарахтается, пока всё не утихнет. Но получилось как-то не так. Ремнём от бинокля боцман зацепился за антенну пеленгатора и всё это время пережидал самолёт под водой вместе с лодкой. Когда всплыли, он так и стоял на мостике, словно дальше нёс вахту, подвешенный за шею. Офицеры экипажа эксперимент проводили — как можно накинуть ремешок на круг антенны? Пришли к выводу, что никак, если только кто-то не помог. Кёльнер из вахты душу вытряс, но те стояли на своём: не видели, не знаем, когда мостик покидали, с боцманом всё было в порядке. Так на том всё и заглохло. Кёльнер дал сообщение на берег о несчастном случае, дабы не привлекать гестаповцев и не бросать тень на экипаж, а вахтенных потом по-тихому с лодки убрали. Как вскоре оказалось, тем на счастье: может, до сих пор живы, а Кёльнер точно рыб кормит.

— С нашим так не получится, — сплюнул сквозь зубы Дирк. — Здоровый боров. Этот сам кого хочешь повесит. Хотя в одном он прав: чем меньше нас останется, тем больше достанется другим.

— Это ты о чём? — напрягся Вайс.

— Не хотелось бы получить пулю в спину, когда ты или твой дружок Тапперт увидите ящики с деньгами.

— Эй! — взвился Олаф. — Я не о нас, я говорил о боцмане. Эта свинья отобрала у Мюллера весь морфий, а я без него, как дохлая вобла!

— Тихо! — Майер оглянулся на люк, за которым ему послышался шорох. — Пароход ещё нужно взять, а потом уже делить.

— Возьмём, — уверенно кивнул Олаф.

— Тогда где он? Ты его видишь?

— Мюллер слышал по рации разговоры и сказал, что пароход уже вышел.

— Под морфием с Мюллером даже рыбы разговаривают, не то что рация!

Закрытый прежде люк в корму неожиданно распахнулся, и все разом смолкли. Выпрямившись, Адэхи обвёл центральный пост мрачным взглядом и ухмыльнулся:

— Уже делите?

— А то как же! — вдруг закусил удила осмелевший Тапперт. — Вождь, а что не так? Или ты от своей доли откажешься? А может, хочешь сказать, что мы эту награду не заслужили? — Олаф пробежался взглядом по лицам, ища поддержки. — За наши мученья и страдания? Наконец-то небеса над нами сжалились и вознаградили! — экспромтом выстроенная и, как показалось Тапперту, идеальная логическая цепочка собственных рассуждений так ему понравилась, что он, обрадовавшись, уверенно заявил: — Ну конечно же, как я сразу не догадался — это дар свыше!

— Ну-ну… — хмыкнул Адэхи. — Одно время я тоже был уверен, что всё хорошее даётся свыше, но после падающих сверху бомб изменил своё мнение. А сейчас идите с Вайсом в машинное. Как дадим ход, поможете Ломану и русскому.

— Нам бы лучше здесь, — заупрямился старшина. — Не хуже, чем с дизелями, я управляюсь с пушкой. Да и пойдём мы под электромоторами, и без нас справятся.

— Делайте, что я сказал, — двинул желваками Адэхи.

Тапперт и Вайс зло переглянулись, но спорить не стали. Без них в центральном посту стало чуть просторнее, и Адэхи сел на ещё тёплое место короткой скамейки. Закрыв глаза, он погрузился в дрёму — стойкая привычка всех главных инженеров. Сон для самой беспокойной должности на лодке — редкая роскошь, а потому используется любой подвернувшийся момент. Из этого же люка, откуда минуту назад появился Адэхи, выглянул акустик Ланзо Штарк и, открыв уж было рот, тут же его захлопнул. Приглядевшись к спящему индейцу, шёпотом спросил:

— Где боцман?

— Что хотел? — не открывая глаз, ответил Адэхи.

— Кажется, я слышал шумы винтов.

— Кажется?

— Шумы частят и веерные, словно от нескольких судов. Не разобрать. Но пеленг совпадает с ожидаемым.

— Так корабль один или не один? — наконец открыл глаза Адэхи.

— Скорее, один, — неуверенно произнёс Штарк. — Но из-за скал и мелководья шумы дробятся. Здесь не самое лучшее место для моей работы.

Тяжело поднявшись и дотянувшись к висевшему над штурманским столом микрофону, Адэхи нажал тангенту.

— Внимание, акустик взял судно, всем боевая готовность! В механическом подать напряжение на электромоторы, запуск по моей команде. Рули: носовые десять, кормовые пять на всплытие. С дачей хода продуть балластные, с пуском торпеды всем приготовиться к экстренному подъёму!

Не успел он договорить, как в центральный пост влетели штурман с боцманом. Первым в люк они втолкнули первого помощника.

— Где? — бросился к перископу Хартманн.

— Штарк взял пеленг по курсу, откуда и ждём.

Бауэр скривился от боли и попытался присесть, но Рикен указал ему на трап.

— Твоё место в командирском посту.

— Я не смогу подняться, — застонал Бауэр.

— Сможешь! — толкнул его в спину боцман. — Эй, помогите герру оберлейтенанту!

Отмахнувшись от помощи, Бауэр неуклюже полез по трапу в рубку. Примостившись боком на крохотном, похожем на велосипедное сиденьи, он припал к командирскому перископу.

— Дайте пеленг.

— Смотри справа на двадцать, — подсказал Хартманн.

Штурман вертелся внизу, обхватив навигационный перископ и сдвинув фуражку на затылок, нервно покусывал губы:

— Там он где-то. Некуда ему деваться. Другого пути нет.

И вдруг все в центральном посту услыхали, как над головами в рубке дрогнул голос Бауэра.

— Это он?

Из-за скалы, прижимаясь к острову, показался белый нос судна с обвисшим зелёным бразильским флагом на короткой мачте. Две трубы извергали в небо дым ровными чёрными столбами. Разглядев добычу на палубе, между дымными столбами кружили чайки. Корабль медленно шёл вдоль берега, опасаясь напороться на мель, и вдруг Бауэр увидел, как с мостика судна хорошо различимый силуэт в белой безрукавке выстрелил вверх ярко вспыхнувшей ракетой.

— А то как же, — отозвался с центрального поста Хартманн. — Салютуют гарнизону. Выглядит мило. Бауэр, не молчи! Что забивать в торпеду?

Первый помощник нагнулся к люку:

— Скорость угря тридцать, скорость цели семь.

— Не много? — засомневался штурман.

Бауэр пропустил его замечание мимо ушей.

— Гироскопический угол десять. Курс справа налево двести сорок. Пеленг восемнадцать.

— Целься в машинное отделение.

— Глубина хода торпеды пять.

— Подойдёт, — на этот раз согласился Хартманн. — Нам не надо его топить, только остановить. Пуск?

— Пуск.

В полной тишине, скорее не ушами, а ногами, все услышали, как вздрогнул нос лодки, освобождаясь от торпеды. В то же мгновение, не отрывая лицо от тубуса, Хартманн запустил секундомер.

— Эй! — вдруг выкрикнул он.

На спокойной тёмной воде белый след торпеды был виден, как меловая линия на школьной доске, прочерченная школьником по линейке. Только вот школьник оказался не очень аккуратен. Вместо того, чтобы разделить доску, как требовалось, пополам, линия полезла в угол. Хартманн неожиданно понял, что таким ходом торпеда проскочит перед судном далеко впереди по его курсу.

— Ты что наделал! — штурман удивлённо отпустил перископ и поднял взгляд на люк. — Вернер, эта свинья просто взяла и выбросила нашу единственную торпеду!

— Я не виноват! — выкрикнул сверху Бауэр. — У неё явно дефект гироскопа!

— Явно?! Дефект? Убью! — Хартманн запрыгнул на трап и, заглянув в рубку, схватил Бауэра за ботинок. — Сволочь! Дай мне достать до твоей глотки!

Бауэр взбрыкнул ногой, но ранение тут же дало о себе знать, и он взвыл от боли. Схватившись за переплетавшие стенку рубки трубы, он даже сумел провисеть пару секунд, затем его пальцы разжались, и первый помощник свалился в центральный пост безвольным тюком. На него тут же налетел шквал ударов. Боцман по привычке хотел приложиться кулаком, однако, увидев, как Хартманн безжалостно и расчётливо вгоняет носок ботинка Бауэру в бок, не отказал и себе в удовольствии пнуть его, целясь в спину. И вдруг грянул выстрел. Пуля выбила искры из стальной переборки и, чудом никого не зацепив, взвизгнув парой рикошетов, ушла в потолок. Эффект оказался впечатляющим. Все, кто находился в центральном посту, вповалку распластались на полу. Единственный кто продолжал стоять, — боцман Вернер Рикен. Скорее по причине природной заторможенности, чем бесшабашной храбрости, он глядел на дымящийся ствол «Вальтера» в руках Бауэра и в полной растерянности моргал глазами. И не оттого, что прогремел выстрел, а потому, что боцман не понимал — как он вообще мог произойти? Разыскав первого помощника между труб торпедных аппаратов, первым делом он отобрал у него пистолет. Однако Бауэр не был бы Бауэром, если бы после того, что с ним случилось, не прятал под курткой не один, а два компактных офицерских «Вальтера».

— Все назад! — он отступил к переборке носового отсека. — Кто сунется — пристрелю!

Приволакивая ногу, Бауэр, пятясь, нырнул в люк, и оттуда донеслось, как он заревел на акустика:

— Прочь с пути, ублюдок!

— Дайте мне его пристрелить, — хрипло произнёс, поднимаясь, Хартманн. — Это конец.

Он взглянул на ехидно ухмыляющегося Адэхи и мрачно добавил:

— На эту торпеду была вся надежда, и я уже видел себя на вилле под Рио-де-Жанейро.

— Вы живёте лишь для того, чтобы обслуживать собственное тело, — не упустил возможность изречь очередную мудрость Адэхи. — Мне вас жаль.

— Вождь…

Хартманн хотел что-то ответить, но что именно, для всех осталось загадкой, потому что его внезапно перебил боцман.

— Чёрта с два! — заревел Рикен. — Ничего не потеряно! Вождь, полный ход, немедленно всплываем, все к орудию! Клянусь, я буду до конца жизни сосать молоко козла, если мы его не остановим!

Лодка напряглась, словно догадываясь, что в её беспокойной жизни наступает последняя атака. Захрипев освобождаемыми балластными цистернами, она рванула к поверхности, набирая скорость. По полу покатилась посуда Мартина, слетел висевший перед дверью огнетушитель, хлопнула стальная дверь.

— Быстрее, быстрее! — торопил боцман.

Дверь в корму теперь громыхнула в обратную сторону, и оттуда выглянули Вайс и Тапперт.

— Началось? — спросил Тапперт.

— Лодка на поверхности! — выкрикнул рулевой, и Вайс первым бросился в рубку отвинчивать люк.

Прохладный утренний воздух обрушился вниз свежим водопадом, подорвав весь экипаж к трапу. Выскочив на мостик, Вайс бросился на площадку зенитной пушки, но появившийся следом боцман его остановил:

— Сигард, оставь! Все к орудию!

Несмотря на появившуюся из воды лодку, на судне по-прежнему ничего не происходило. Оно медленно двигалось, пересекая курс, и, казалось, ни прочертившая перед носом белый след торпеда, ни всплывшая рядом подводная лодка не могут поколебать невозмутимость его экипажа.

— Сейчас, сейчас… — приговаривал Вайс, свинчивая со ствола герметичную заглушку. — Сейчас мы вас разбудим. Олаф, доставай контейнер.

Рядом с орудием под палубным настилом прятался специальный контейнер на двадцать восемь снарядов. Ещё двадцать находились в рубке. Остальные в «оружейке» во втором с носа отсеке. Чтобы передавать оттуда снаряды наверх к орудию, экипаж обычно выстраивался в цепочку вдоль всей лодки. Но сейчас, глядя на увеличивающийся на глазах белый борт, боцман Рикен приказывать этого не стал. Он был уверен, что с такого расстояния и в подобных идеальных условиях они положат каждый снаряд точно в цель, и имеющихся под рукой будет достаточно. Да и почти весь экипаж уже находился на верхней палубе, и от желающих помогать Вайсу не было отбоя. Те, кому не осталось места у пушки, метались взад-вперёд, размахивая автоматами и подначивая друг друга радостными выкриками. Тапперт достал первый четырнадцатикилограммовый снаряд и, неуклюже раскачиваясь, вогнал его в ствол.

— Веселье начинается! — поцеловал он перстень.

Затем грохнул выстрел, обдав всех пороховой гарью. Снаряд пошёл выше борта, но всё же нашёл свою цель. Дымовая труба, как подрубленное дерево, медленно осела на палубу, и поваливший дым скрыл рубку и мачты. И лишь только теперь на них отреагировали. Судно судорожно рвануло в сторону, подставляя корму.

— Поздно! — ухмыльнулся Рикен. — Эй, кто там с семафором? Передай им, чтобы стопорили ход и немедленно покинули корабль, иначе перебьём всех как куропаток!

— «Малоя», — подсказал запоздало появившийся на мостике Мюллер. — Это корыто зовётся «Малоя».

Боцман удивлённо оглянулся.

— А я уж и забыл о твоём существовании.

— У них там паника. Всё взывают к какому-то «Ахиллесу».

— Кто это?

— Не знаю, — рыгнул Мюллер, и боцман брезгливо отвернулся.

Рикен и Хартманн навели бинокли на судно. Если раньше расстояние между ними быстро сокращалось, то теперь возникло ощущение, что оно начало увеличиваться. А разорвавшийся на корме второй снаряд лишь придал ему ускорение, и позади забурлили пенистые водовороты.

— Эй, у пушки! — перегнулся через ограждение мостика боцман. — За мной не заржавеет, если сшибёте ему винты! Да шевелите задницами, или вы забыли, как швырять в эту топку поленья?!

— Странно, — заметил штурман, — он поворачивает обратно в море. На его месте я бы прорывался к острову, под защиту пушек гарнизона.

— Тогда ему придётся подставить борт, — возразил Рикен. — А так он пытается сбежать за остров.

Хартманн задумчиво почесал биноклем переносицу и, не удовлетворившись таким ответом, снова повторил:

— Всё равно странно.

Приноровившись, Вайс довёл стрельбу до предела, и грохотавшие залпы едва ли не сливались в единый рёв. В короткие паузы доносился треск автоматов. Самые нетерпеливые уже начинали поливать корабль безрезультатными очередями. Вскоре под палубой судна полыхнула багровая вспышка, и бурун за кормой начал стихать.

— Есть! — радостно потёр ладони Рикен. — Хартманн, они наши!

— Почему не спускают шлюпки?

— Дай им время, сейчас спустят.

Стоявший на нетвёрдых ногах радист толкнул боцмана в спину, и тот тут же ответил ему локтем в живот.

— Пошёл вон, свинья!

— Матерь божья! — охнул Мюллер.

— Скройся с глаз, если не хочешь добавки.

— Что это? — не торопясь уходить и словно отбиваясь от наваждения, Мюллер замахал перед лицом ладонью.

В погоне за судном лодка обошла остров, оставив его справа на траверзе. Увлечённые стрельбой, все глядели только вперёд, и лишь один Мюллер увидел то, чего не замечали другие. В его замутнённом морфием сознании остров вдруг раздвоился. Одна половина, цветущая и зелёная, плавно смещалась за корму, но другая, серая и стремительная, бросилась им наперерез.

— Матерь божья! — повторил Мюллер, вцепившись в плечо штурмана. — Эта глыба плывёт?

Хартманн взглянул в том направлении, куда указывала рука радиста, и почувствовал, как сердце внезапно ухнуло вниз. Из-за острова, вздымая форштевнем белый водяной вал, мчался корабль в ломаном чёрно-сером камуфляже. Его носовая и кормовая пушки, уже развёрнутые в сторону лодки, качали стволами, ловя её в прицел. Расчехляя пулемёты, на палубе метались матросы в белых бескозырках.

— Вернер! — выкрикнул Хартманн, рванув боцмана за руку. — Вернер, оглянись!

Его крик утонул в грохоте пушки, однако Рикен уже и сам заметил мчавшийся вдогонку сторожевик. Вайс ещё ликующе вздымал к небу пилотку, радуясь удачному попаданию снаряда в рубку судна, взрывом скрывшим её в белом дыму, когда сторожевик вдруг озарился яркими вспышками. Стреляло всё. Тяжёлые зенитные «Эрликоны», каждый ощетинившийся четырьмя стволами, пулемёты калибром поменьше, размещённые вдоль бортов на треногах, пушки за квадратными бронеплитами, и даже те из экипажа, кто был свободен, целились из автоматов и карабинов. Через мгновение на лодку обрушился шквал металла. Вода вокруг закипела, лодка задрожала, от носа до кормы покрываясь красными сполохами. Звон, грохот, огонь и дым — всё в одно мгновение смешалось во вращающемся урагане. Вайс крикнул наводчику, который разворачивал пушку по горизонту, вращать ствол вправо, но тот вдруг неожиданно исчез. О том, что ещё мгновение назад он находился на своём месте, напоминало лишь кровавое пятно на сиденьи. Затем над головой вспыхнуло второе солнце, и Вайса обдало волной нестерпимого жара. Медленно, словно в рапидной съёмке, Вайс сполз по станине орудия, распластавшись на чудом сохранившейся палубе. На мгновение он оглох, ослеп и превратился в бревно. Вокруг всё кипело, бурлило, взлетало ввысь фонтаном осколков, частями разорванных тел, но это его не касалось. Он парил над адом высоко и недостижимо. И вдруг, возвращая в преисподнюю, перед ним возник Тапперт. Олаф вращался волчком, с широко раскрытым ртом и глазами безумного человека. Кажется, он что-то кричал. Вайс смотрел на него как через толстое стекло, не слыша и не понимая. Затем звуки неожиданно ворвались в его голову оглушительным рёвом.

— Где, где, где, где…?!

Тапперт лез ему в лицо, тараща глаза, и Вайс вдруг понял, что именно так выглядят глаза сумасшедшего.

— Богиня, богиня, моя богиня!

На секунду в глазах Тапперта блеснул разум, и он зарыдал:

— Сигард, я её потерял! Перстень, перстень, помоги найти перстень!

Секунда пролетела быстро, и лицо Тапперта вновь исказила гримаса безумия. Вайс взглянул туда, где у Олафа должен был быть перстень с так им любимой богиней Эринией. Перстня не было, как не было и руки. Из предплечья свисали обрывки сухожилий, кровавой плоти и осколки кости. Ещё через секунду изо рта Тапперта повалила кровавая пена, он, наконец, замолчал и, перекатившись боком, проскользнул под леерным тросом. Оставив вдоль борта кровавый след, Тапперт исчез под водой, словно на ноге у него висела гиря — бесшумно и стремительно. Удивительно, но Вайс всё ещё был жив. Контуженная голова гудела, волосы обгорели, но у него не оказалось ни одной царапины. Пули и осколки облетали его стороной. Он поднялся и, переступая через растерзанные тела, направился к рубке, инстинктивно понимая, что только там спасение — внутри! Так было всегда: при первой опасности — ныряй в лодку! Не задумываясь, ноги всегда сами несут под защиту её стальных стен. Непослушными пальцами он взобрался по трапу на мостик, стащил с люка мешавшие тела штурмана и боцмана, затем полез в рубку. Руки машинально закрыли и завинтили крышку. Спускаться по трапу было тяжело. Лодка ещё по инерции двигалась, но уже с сильным креном. Вайс срывался с трапа, затем в полной темноте нащупывал ступени и полз дальше, в центральный пост. Здесь горел единственный плафон тусклым кровавым светом. В полумраке угадывались валявшиеся в углах тела, с лицами, похожими на оплывшие огарки свечей. Под штурманским столом корчился ещё кто-то живой, пытаясь принять позу эмбриона. Вайс нагнулся и перевернул ближайшее тело. Кок Мартин хрипел загнанной лошадью, сжимая в руках два дыхательных аппарата.

— Дай.

Вайс выдернул оба аппарата, а кок будто только того и ждал. Он мгновенно затих, словно из него выпустили воздух. И лишь сейчас Вайс обратил внимание на наступившую тишину. А вместе с тишиной начали возвращаться чувства. В носу и горле запершило от поднимающегося клубами хлора из залитых водой аккумуляторных батарей. Вода была повсюду. Она медленно прибывала из щелей тёмной массой, неторопливо пожирающей ноги. Постепенно приходя в себя, Вайс протёр рукавом стеклянные кругляшки приборов. Глубиномер показывал двадцать метров. Лодка лежала на дне. Затем Вайс заметил, что в сумраке центрального поста живой он не один. Уловив за спиной движение, он обернулся.

— Довоевались?

Бауэр стоял, облокотившись на цилиндр трюмной помпы. Поигрывая «Вальтером», он протянул руку к дыхательным аппаратам.

— Дай их мне.

— Нет, — отступил на шаг Вайс.

— Хочешь выжить? Не в этот раз. Ты разве не слышал, что всегда выживает тот, у кого в руке пистолет? Ну же!

Оберлейтенант требовательно потряс ладонью.

— Ты всегда был упрямой вонючей свиньёй, как, впрочем, и все остальные. Дай их мне.

Вайс скосил взгляд на люк в корму. Он был открыт, и если попытаться совершить удачный бросок, то можно и успеть.

— Даже не мечтай, — легко разгадал его намерение Бауэр. — Положи аппараты на стол, иначе я могу их повредить.

Но Вайс продолжал прижимать ребризеры к груди, словно закрываясь щитом.

— Как знаешь.

Ствол поднялся на уровень глаз, так что Вайс увидел его глубину. А дальше глубина полыхнула пламенем. Переступив через тело, Бауэр поднял выпавшие из его рук аппараты и осмотрел их со всех сторон. Они казались вполне работоспособными. Теперь следовало подумать, что делать дальше. Выход через рубку исключался. В его состоянии он не сможет открыть прижатый огромным давлением люк. В подобных случаях практика показывала, что подводники умудрялись спасаться через торпедные аппараты. Однако носовой отсек уже был затоплен, и продвижение воды пока ещё сдерживала герметичная дверь, которую Бауэр сам закрыл, вместе с оставшимся за переборкой торпедистом Дирком. Оставалась торпедная труба в корме. Покачнувшись и схватившись за перископ, он всё-таки неудачно напрягся, и рана на ягодице открылась. Бауэр сцепил зубы и застонал, пытаясь справиться с болью.

— Сволочи! — прошептал он, ковыляя к люку в корму.

Люк был распахнут, и прибывающая вода уже подбиралась к его нижнему краю. Бауэр нагнулся, но внезапно отпрянул, увидев появившуюся в тёмном круге голову. Кто-то пробирался навстречу. Он принялся искать заткнутый за пояс пистолет, однако рукам мешали ребризеры. А затем и вовсе замер, разглядев направленную на него мушку.

— Адэхи?

— Ты стрелял?

— Стрелял? Нет… хотя да. Адэхи, наше дело дрянь, но я знаю, как спастись. Опусти пистолет, у меня в руках два счастливых билета наверх. Глубина небольшая, вместе мы сможем. Помоги мне добраться в корму, а потом выберемся через торпедный. Я так делал на тренировках в Мюрвике, ничего сложного, если тебе есть кому помочь.

— А ведь он ещё живой, — Адэхи кивнул на подёргивающуюся руку Вайса.

— Что? — Бауэр посмотрел себе под ноги. — Нет, это конвульсии. Послушай, вождь… я никогда так тебя не называл, но сейчас мы в одной шлюпке, и этим я хочу подчеркнуть своё уважение. Вот два ребризера, ты поможешь выйти мне, потом выберешься сам. Там наверху корабль, он нас спасёт.

— За что же ты его так?

— Да забудь ты о нём, сейчас время подумать о нас.

— Вайс был хорошим механиком, — мрачно констатировал Адэхи. — Грамотным, надёжным, сообразительным. Я его ценил, потому что всегда мог на него положиться.

— Дался тебе этот Вайс! Дьявол, вода усиливается! — Бауэр почувствовал, как под ногами забурлил поток, и, испугавшись, отступил. — Дай мне пройти, и закроем этот чёртов люк. Ты меня слышишь? Время не ждёт! И убери наконец этот пистолет!

— Да… — задумчиво произнёс Адэхи. — Вайс был отличным механиком. Он был куда лучшим механиком, чем ты первым помощником.

— Что ты хочешь сказать? — почувствовав неладное, Бауэр перехватил одной рукой дыхательные аппараты, другой полез за пояс, нащупывая давивший в бок ствол.

— Давай я тебе помогу.

— Отойди!

Стоя по колено в воде, Бауэр медленно отступал, пока не упёрся спиной в трап. Он дёрнул ремни ребризеров, однако в них уже крепко вцепились пальцы Адэхи.

— В корме ещё есть живые. Отдай, они там нужнее.

— Идиот! — опешил Бауэр. — Ты полный кретин!

Происходящее не укладывалось у него в голове. Дыхательные аппараты — это его законная добыча, и только его! И право на жизнь заслуживает только он, а не кто-то там в корме!

Он наконец нащупал рукоятку пистолета.

— Ах ты, вонючий индеец, пошёл вон с моего пути! Оставайся вместе со своими кретинами!

В полумраке Бауэр проморгал, когда поднялась замысловато скрюченная рука Адэхи. В глазах неожиданно вспыхнул фейерверк искр, ноги подкосились, он опрокинулся на спину и, погрузившись с головой, набрал полные лёгкие воды. Барахтаясь, Бауэр выхватил «Вальтер» и выстрелил туда, где должен был находиться индеец. Он ожидал выстрела в ответ и, оттолкнувшись от палубы, выстрелил ещё раз. Рядом с его головой оказалась голова погрузившегося в воду тела Вайса. Бауэр нервно дёрнулся и в конце концов встал. Адэхи в центральном посту уже не было, как не было и дыхательных аппаратов. Люк в корму оказался закрыт, и, чувствуя, как палуба уходит из-под ног, Бауэр подошёл и дёрнул стопорный рычаг. Тот не поддался. Жертвуй повреждённым отсеком, дабы спасти уцелевший. Закон спасения лодки теперь работал против него. Наглухо задраенный люк сейчас превратился в единое целое с бронированной переборкой центрального отсека, и даже давление трёхсотметровой глубины не смогло бы его разрушить. Губы Бауэра затряслись, в припадке отчаяния он принялся палить в стальной круг, пока не звякнул опустошивший обойму затвор. Затем, зарыдав, он принялся бить рукояткой в люк.

— Открой, краснокожее ничтожество, ты не можешь так со мной поступить!

Вода стремительно прибывала бурлящими водоворотами, отрывая его от ручки люка, но Бауэр продолжал нырять, не теряя надежды сдвинуть рычаг с места. Затем, выбившись из сил, он сдался. Погрузившийся в воду фонарь зашипел и с треском погас. В наступившей темноте Бауэр ещё держался на поверхности, замечая, как стремительно исчезает воздушная подушка. Уже теряя ощущение реальности, он почувствовал, как всплывшее рядом тело обнимает его скользкими ледяными руками, но сбросить их не смог. Бурлившая вода и давление сплели конечности Вайса и Бауэра в жуткие узлы. Они так и парили в обнимку, прижатые к трубам и кабелям центрального поста, превратившегося для них в последнее вечное пристанище.

Лёгкий внешний корпус подводной лодки — всего лишь заполняемая водой обтекаемая оболочка, её покрывало, вуаль, паранджа. Внутренний крепкий корпус — её тело. И сейчас это тело кровоточило десятками ран. В механическом отсеке вода сочилась отовсюду, падая на дизеля крупными каплями и шипящими струями.

Клим подтащил Ломана к двигателю, затем расстегнул ворот его промокшей куртки. Вздувшаяся вена на шее немца часто пульсировала, и Клим похлопал его по щеке.

— Ну же! Открывай глаза, я же вижу, что ты жив.

Из уха Ломана непрерывно сочился тонкий кровавый ручеёк. Клим сдвинул его пилотку набекрень, чтобы не видеть бурые капли на бледной тонкой шее.

— Ломан, очнись.

Нет, Ломан его не слышал — или делал вид. Самое странное, что ещё не так давно он был вполне здоров и, даже метаясь между приборами электродвигателей, обгонял Клима. Когда лодка попала под обстрел, их отсек вдруг взорвался какофонией грохочущих звуков, словно набитая камнями бочка, катящаяся с горы. Всё вокруг сорвалось со своих мест и заплясало в диком безудержном танце. Схватившись за голову, Ломан бросился в соседний отсек, а когда следом выскочил Клим, тот уже лежал в узком проходе между двигателей с тихим безмятежным видом, словно собирался поспать.

— Что с ним? — спросил появившийся с ребризерами Адэхи.

— Не знаю.

Индеец склонился и приподнял Ломану веко.

— Должен очухаться, если хочет жить.

— Адэхи, что произошло?

— Произошло то, к чему упорно стремились. Мы лежим на дне, вода прибывает, а над нами двадцатиметровая глубина. Но это не так уж и критично. Приводи его в чувство, и готовьтесь.

— К чему?

— Выйдете через торпедную трубу, — Адэхи бросил Климу дыхательный аппарат. — Знаешь, как им пользоваться?

— Их всего два. А ты?

— Я? — лицо Адэхи помрачнело. — Моё место тут. Здесь моё всё, а за пределами этой лодки у меня не осталось ничего. Помоги поднять Ломана, и перебираемся в корму. Первым пойдёшь ты. Как только я закрою за тобой крышку торпедного аппарата, откроется внешний люк. После выравнивания давления не задерживайся, сразу выбирайся наружу.

— Адэхи, так не пойдёт. Мы должны выйти все вместе. У меня получится без дыхательного аппарата, на задержке дыхания. Если там всего двадцать метров, я смогу.

— Не сможешь. И прекрати со мной спорить, лучше посмотри, что с Ломаном. Поищи над генератором аптечку, там должен быть нашатырь.

Перетащив Ломана в кормовой отсек, Клим усадил его рядом с электрощитом. Вода добралась уже и сюда. Она медленно прибывала из-под палубы, и посадить Ломана пришлось в лужу, постепенно превращающуюся в озеро.

— Он всё ещё без сознания, — произнёс Клим, водя перед носом Ломана надломанной ампулой.

— Надеюсь, его всего лишь оглушило. Скоро придёт в себя, — отозвался Адэхи. — Поищи мне кувалду!

Склонившись у торпедного аппарата, Адэхи упёрся ногами, пытаясь сорвать с места рычаг, но тот не сдвинулся ни на миллиметр.

— Воздуха в баллонах нет! — прокомментировал он свои действия. — Нужно попытаться вручную!

Они вместе навалились на неподатливый рычаг, но с таким же успехом можно было пытаться сдвинуть стену.

— Что с ним? — испуганно спросил Клим.

— Здесь всё смято, разорвано и заклинено. Нашей черепахе досталось от носа до кормы.

Замахнувшись тяжёлой кувалдой, Адэхи лишь выбил искры и оглушительный стальной звон. Всё оказалось напрасно. Он обессилено сел и закрыл глаза. Тогда за кувалду взялся Клим. Он бил с разных сторон, сбивал белую краску с металлических частей, разнёс в пыль оказавшиеся на пути деревянные панели, крушил, гнул, громил, пока не рухнул рядом с Адэхи.

— Мы в ловушке.

— Да, — согласился Адэхи, безразлично глядя на прибывающую воду. — Мне жаль, Клим. Я и впрямь считал тебя счастливчиком, но я ошибался.

— Сколько нам ещё отпущено?

— Полчаса. Может, час. Хлор прибывает из всех щелей. Нас ждёт страшный конец от удушья. Мне, индейцу, нельзя, но ты можешь облегчить свою участь.

Подняв глаза на Клима, Адэхи протянул пистолет.

— Нет.

— Сойти с ума куда страшнее.

— Нет, — повторил Клим.

Кап, кап — медленно капала с потолка тягучая жидкость. Тёмная смесь топлива, воды и кислоты. Под палубой из аккумуляторных отсеков струйкой пузырей начал пробираться хлор, и дышать становилось всё труднее. Адехи поднял руку и пошарил на столе, достав мешок с калиевыми патронами. Один он взял в рот, ещё два подал Климу.

— Это продлит нашу агонию, но с ними хлор не выжигает лёгкие.

Разжав челюсть Ломану, Клим вставил патрон ему, потом себе. Адэхи наблюдал за ним с безучастным, отсутствующим видом. Взглянув на ладонь, на так и не востребованный пистолет, он положил его на стол.

— Если передумаешь.

Вода медленно продолжала прибывать. Заметив, что она дошла Ломану до пояса, Клим тяжело поднялся, и голова тут же пошла кругом.

— Помоги.

Вместе они подняли так и не пришедшего в себя Ломана и положили его на цилиндр генератора, прислонив к стене. Сами сели на стол, глядя на подступающую к ногам воду.

— Адэхи, так не должно быть, — тяжело произнёс Клим, чувствуя, как с каждым мгновением слова даются всё с большим трудом. — Мы должны искать выход.

— Его нет.

— Вот так просто? Ты даже о нём не думаешь? Но о чём-то ты сейчас думаешь?

— Все мои мысли о Пикчу. Скоро мы встретимся и поскачем по прериям к берегам полноводных рек. Туда, где я стану свободен. Там мы будем охотиться на могучих бизонов и быстроногих оленей. Уже скоро…

Внезапно вода забурлила пузырями вырывающегося хлора и, закашлявшись, Адэхи замолчал. Закрыв глаза, он положил голову на плечо Климу, уронив длинные спутанные волосы себе на грудь.

«Так вот как оно всё происходит», — подумал Клим, догадываясь, что его сознание ещё держится лишь на тонкой хлипкой нити. Сейчас эта нить оборвётся, сознание его покинет, чтобы не возвратиться никогда. «Подводники не умирают, — неожиданно вспомнились слова Олафа Тапперта, — они проваливаются в ад на отдых».

Соскользнув с генератора, в воду с громким всплеском повалился Ломан. Он пропал с головой, но затем всплыл.

«Надо его вытащить», — сквозь накатывающий мрак пробивался к свету слабый росток мысли. Но Клим не смог сдвинуться с места, и всё вокруг поглотила тьма. И вдруг всё изменилось. Исчез душный отсек, насквозь пропитанный ядовитыми испарениями, исчез моргающий плафон аварийного освещения, исчезли свисающие над головой кабели, трубы, стеклянные глаза приборов. Теперь повсюду сверкал яркий солнечный свет. Он отражался от воды густыми переливами радуги и возвращался в небо, зачерпнув из реки прохладной свежести. А вокруг, на сколько хватало глаз, простирались сочные зелёные поля. Конь под ним мирно щипал траву, чутко поводя ухом, словно кого-то ждал. Неожиданно он поднял голову. Встрепенувшись, конь заржал и, встав на дыбы, забил копытами. Ощущение ожидания чего-то важного не покидало и Клима. Он знал, что сейчас что-то произойдёт. То, что наполнит его свободой, перевернёт всю его жизнь! А затем он увидел его. Вздымая брызги, вдоль берега реки мчался всадник. Закрывшись ладонью от солнца, Клим глядел, как он приближается, и чувствовал в груди невероятный подъём. Он уже догадался, кто это. Всё было так, как и описывал Адэхи. Острые сверкающие глаза всадника пронзали Клима насквозь. В левой руке его зажат изогнутый лук, а волосы… они шевелились тысячей змеиных голов! Поравнявшись с ним, Пикчу вздыбил своего коня, затем, развернувшись, поскакал прочь. Они не сказали друг другу ни слова, но понимали друг друга так, как не смогли бы объясниться и тысячами слов.

— Скачи за мной! — звал Пикчу. — И да пребудет с нами славная охота!

Клим рванул следом, но вдруг понял, что не может сдвинуться с места. Что-то держало его, как держит якорь судно, пеньковый канат — воздушный шар, как держит утопленника на дне цепь с пудовой гирей.

Пикчу удивлённо остановился и замер, сверля его пронзительным взглядом угольно-чёрных глаз.

Внезапно Клима осенило! Он не может вот так взять и уйти. Резвиться в лесах, подобно индейцу, загоняя добычу, ловить рыбу в полноводных реках, купать на перекатах коня — всё это ему недоступно, потому что держит его тяжёлый груз. И груз этот — неисполненный долг. Не должен убийца миллионов остаться жить. Это несправедливо, возмездие должно быть неотвратимо. Мир рухнет, исчезнет смысл существования жизни, если зло восторжествует над добром! В душе Клима бушевала буря, и Пикчу её почувствовал. Он глядел на него долгим, изучающим взглядом, а затем, приложив руку к сердцу, как прикладывают индейцы, подчёркивая душевное родство, неожиданно склонил голову.