Пробуждение оказалось жестоким. Клим встрепенулся, почувствовав, как на него навалилась сопящая масса, издающая резкий запах чеснока и пота. Затем ему заломили руки за спину, за этим последовал удар под рёбра, и он ощутил лицом холодное железо палубы. Его ещё раз ударили, перевернули и снова ударили, хотя он и не сопротивлялся. Да и не мог. Руки оказались связаны. Пыхтящая туша в полумраке постепенно обрела очертания толстяка с закатанными рукавами, в нахлобученной до бровей вязаной шапке. Толстяк был не один. Кто-то из темноты произнёс сиплым прокуренным голосом:

— Отойди.

И тут же на голову Климу обрушилось ведро воды.

— Очухался?

— Хватай под руки! Давай его к кэпу.

Теперь уже их стало трое. Клим попытался взбрыкнуть, но ноги тоже оказались туго связаны в коленях верёвкой. Его бесцеремонно тащили волоком по трапу, били головой о комингсы, невзначай пинали под рёбра, пока не бросили в центре небольшой каюты с круглым иллюминатором и таким же круглым тюфяком в углу. Всё в каюте было круглое. Глядя снизу вверх, Клим видел круглый плафон, круглый спасательный круг на стене, там же блестящий круг часов. Толстяк в шапке отпустил его ногу и положил на круглый стол конверт и пистолет.

— Кэп, это было у него в карманах.

Невидимый кэп присвистнул, а затем выглянул из-за стола, уставившись на Клима круглыми стекляшками пенсне.

— Так ты, мистер, оказывается, гангстер? А почему молчишь? Диего, что-то он какой-то вялый. Пьяный, что ли?

— Нет. Симон сказал, что вроде как болен. Горит, температура и всё такое.

— Угу, — промычал кэп, — а к нам залез подлечиться? Эй, ты кто?

Кэп дотянулся до подбородка Клима и повернул его лицом к свету. Клим застонал, и тогда снова вмешался толстяк Диего:

— Не наш. Белый. Похож на янки. Он во сне вроде бредил и лопотал не по-нашему. Я ничего не понял.

— Развяжите, — попросил Клим.

— О! — удивился кэп. — А ты говоришь — янки. Этот заяц из местных гринго. Пусть Хавьер доложит в порт.

— Сделаем, кэп! А с ним-то что делать?

— Развяжите, раз просит. Я надеюсь, ты будешь смирным?

— Как скажете, сеньор, только мы останемся с вами, — склонился над Климом Диего, развязывая узлы. — Взбрыкнёшь, и не останется ни одного зуба, — для убедительности он поднёс к лицу кулак. — Я не Симон, жалеть не стану.

— Помогите сесть, — попросил Клим, чувствуя, как от слабости трясутся ноги.

Ему помогли подняться и сесть на диван у стола. Кэп поспешно убрал пистолет. Затем он открыл конверт и достал то, что осталось от промокших насквозь билетов.

— Любопытно… — разгладил он самый целый. — Билет на «Патанию»?

— Я опоздал на пароход, — разминая затёкшие руки, устало ответил Клим.

— Здесь ещё два? У тебя были подельники? — заволновался кэп. — Лукас, Родриго, живо обыщите весь трюм!

— Незачем, сеньор, — отмахнулся Диего. — Мы это сделали сразу, как только нашли этого. Внизу всё чисто.

В каюту вошёл ещё один матрос, шею которого обхватывали сдвинутые с головы наушники. Увидев его, кэп вопросительно вздёрнул брови:

— Что скажешь, Хавьер?

— Мар-дель-Плата требует, чтобы мы вернулись.

— Вернуться? Из-за него? — возмутился кэп. — Мы в пути уже почти сутки! Кто мне оплатит топливо? Да и нет у нас времени!

— Сеньор, они говорят, что это опасный преступник.

Наморщив лоб, кэп посмотрел на Клима поверх пенсне и, прицокнув языком, почесал в затылке.

— Значит, я правильно сказал, что нас навестил гангстер. Ничего, что мы вас встретили без виски и джаза? У бандитов, кажется, так принято? Что же ты такого натворил, сеньор гангстер?

Клим отрешённо смотрел в иллюминатор на бегущие по морю волны и молчал. Кэп задумчиво проследил за его взглядом и неожиданно произнёс:

— Не могу.

— Господин капитан, они требуют в очень жёсткой форме, — словно извиняясь, произнёс Хавьер.

— Наши трюмы забиты перезрелым кивано, и для меня это важнее, чем благодарственная грамота от полиции.

— Что же мне ответить?

— А так и ответь, что везу скоропортящийся груз, вернуться возможности не имею. Следующая остановка — Камаронес, вот там и сдадим его, — кэп кивнул на Клима, — полиции. Пусть забирают, мне он не нужен.

Хавьер кивнул и вышел.

— Так что ж ты натворил? — отбарабанив по столу пальцами частую дробь, спросил кэп. — И где подельники?

Клим не ответил, но и капитан настаивать не стал.

— Ладно, полиция из тебя сама всё вытрясет. Диего, Родриго, отведите его вниз. В котельном отделении пустует кладовка — пусть там посидит.

— Вид у него дохлый, — засомневался Родриго. — Выдержит ли? В той кладовке даже павиана не сумели довезти. Как бы и этот не сдох.

— Я его к нам не звал, — хмыкнул кэп и, сменив гнев на милость, нехотя произнёс: — Ладно, скажи Симону, чтоб чего-нибудь дал там из своих припасов, а то ещё и в самом деле не довезём, — внимательно посмотрев Климу в лицо, кэп добавил: — На малярию не похоже, но пусть проверит.

Клима снова потащили по трапам, только теперь сверху вниз и с развязанными ногами. Несмотря на его болезненный вид, его всё-таки побаивались и вели втроём, приставив к спине лезвие ножа. В трюме к ним присоединился четвёртый. Сопроводив их до стальной двери, он вошёл со всеми внутрь кладовки и раскрыл небольшой саквояж.

— Выпей, — протянул он Климу стакан с мутной жидкостью, попутно потрогав лоб.

— Ну и что скажешь? — поинтересовался Родриго.

— У него сильный жар.

— Тогда кладовка — то, что ему надо! — засмеялся Диего. — Тут быстро остынет.

— Ему нужен постельный режим.

— Так разве ж я против? Пусть лежит. Ладно, Симон, дал своей бодяги и проваливай, а то кэпу твоя самодеятельность не понравится.

— Покормить не забудьте.

— Позже чего-нибудь принесу.

Дверь звонко грохнула металлом о металл, и Клим остался один. На полу тёмной кладовки плескалась вода, воняло ржавчиной и нечистотами. От стены до стены не более полутора метров, и всё пространство поглощают рёбра пустых стальных полок. Свет падал в отверстие иллюминатора, хотя сам иллюминатор отсутствовал, и круглая дыра была перегорожена двумя прутами арматуры, приваренными крестом. Вместе с солнечным светом в дыру задувал холодный ветер и залетали брызги волн, бивших о борт. В довершение всего за переборкой грохотал двигатель, отчего полки дрожали мелкой дрожью. Повалившись на нижнюю, Клим подложил под голову руку и почувствовал, как сознание снова становится сумеречным, уже не отличающим реальность от больного воображения. Хоффман возвращался к нему чаще других. Живой, молчаливый и вовсе не пытающийся оправдываться или сопротивляться. Айземанн же, напротив, ругался и не закрывал полный железных зубов рот. Круговоротом мелькали лица. Ухмыляющееся лицо Фегелейна, белое, без единой капли крови лицо водителя Франца. Его сменило перекошенное лицо Ганса, держащегося за живот и кривящегося от боли. С каждым новым появлением Ганс менялся, пока не оказался в маске вождя туземцев. Но всё это были персонажи его аргентинских воспоминаний, поэтому, когда вдруг появился Адэхи, Клим удивился даже во сне. Он открыл глаза, почувствовав, как зубы и всё тело трясутся крупной неконтролируемой дрожью. Клим сел, свесив ноги, и заметил, что воды в кладовке прибавилось. Теперь, отзываясь на качку судна, она с шипением перекатывалась от двери к борту пенистыми потоками, неся с собой нетонущий мусор и пустые банки. Вода была чёрная как мазут и вонючая как мазут. Рядом на полке Клим скорее нащупал, чем увидел алюминиевую миску с кашей и кружку с водой. Кукурузная каша, похожая на клейстер, застряла в горле, а воду он выпил залпом, как заблудившийся в пустыне путник. Едва освещающий кладовку свет падал из соседнего помещения через вентиляционную решётку над дверью. На всякий случай Клим дёрнул ручку, хотя и так был уверен, что дверь заперта. Губы пересохли, голова кружилась, мутило, тело ломило от боли. Тяжело поднявшись, он подался к дыре иллюминатора, чтобы глотнуть свежего воздуха, и только тогда заметил, что за бортом глубокая ночь, тёмная и безлунная. Судно ощутимо сбавило ход, и шум бьющих в борт волн тоже стал мягче и тише. Подобно выброшенной на сушу рыбе Клим хватал ртом воздух, вжавшись лицом в ржавые прутья. Невидимые холодные солёные капли впечатывались в горячий лоб, принося небывалое наслаждение. Шум моря распадался на тысячу звуков, и они вновь сплетались в спокойное убаюкивающее шипение. Тонкой лентой в переплетение звуков тихо вкрадывались голоса. Отчётливо услышав пару фраз, Клим обернулся на дверь, решив, что за ним пришли. Но стоило отстраниться от дыры иллюминатора, и голоса пропали. Тогда он неожиданно осознал, что голоса звучали там, за бортом! Первой его реакцией была уверенность, что голоса — это продолжение бредового сна, затем он прислушался. Говорили тихо, шёпотом, но вполне раздельно и отчётливо. А дальше… он почувствовал, как на голове зашевелились волосы. Клим разобрал несколько слов и неожиданно понял, что слышит немецкую речь. Он тряхнул головой, пытаясь отогнать наваждение. «Вот так и сходят с ума» — прилетела неожиданная разгадка. Однако голоса не исчезали, напротив, приближались и становились громче и отчётливее. Временами они казались знакомыми. Неожиданно резко и неприятно для слуха заскрипел о судно борт резиновой лодки, и в темноте сдавленно ругнулись.

«Этого не может быть! — Клим отпрянул от иллюминатора. — Меня преследуют призраки прошлого!»

Однако призраки оказались весьма говорливыми и бойкими на язык. Перемещаясь вдоль судна, резиновая лодка продолжала скрипеть, чем вызывала шквал крепких выражений.

— Бросай конец, — зашипел с другой стороны иллюминатора до боли знакомый голос. — Тебя, дебила, для чего вперёд поставили?

— Ты лучше хватайся за леера. Не видишь, слепое отродье, что нас сносит к корме?

— Свернуть бы тебе нос, умник. Подведи ближе, я уже почти достал.

— Всем тихо! Кажется, я что-то услышал.

А вот этот голос Клим узнал бы, даже бушуй за бортом штормовой шквал. Сиплый, с характерной шепелявостью, растягивающий окончания слов — Сигард Вайс! Клим отшатнулся, прижавшись спиной к двери. На мгновение показалось, что с Вайсом они едва не столкнулись нос к носу. Затем голоса переместились дальше вдоль судна и стали едва различимы. Лодка ещё несколько раз скрипнула о борт, и вскоре все звуки исчезли.

— Эй! — Клим ударил в дверь кулаком — Кто-нибудь! Проснитесь!

Металлическое рокотание двигателя легко справилось с его слабым голосом.

— Проснитесь! — закричал Клим, изо всех сил забарабанив в дверь железной кружкой. — Вставайте! Тревога, чёрт вас подери! Откройте дверь!

Но судно крепко спало, дежурная вахта наверху тоже его не слышала, и первые признаки движения появились с первыми выстрелами. Над головой загремели ботинки, зазвенели сталью люки, раздались перепуганные крики и поверх всех этих звуков — длинные автоматные очереди.

— Откройте! — продолжал обивать кулаки Клим, понимая, что уже опоздал. — Кто-нибудь!

Перед его глазами сама собой сложилась картина того, что творилось сейчас наверху. Первый шквал стрельбы стих, и очереди сменились одиночными выстрелами — это уже добивали раненых и спрятавшихся в тёмных закутках. Потом выстрелы смолкли, и лишь бряцали распахиваемые настежь двери — начался обыск судна. Клим сел на край полки, прижавшись затылком к стене, и стал ждать, равнодушно слушая приближающиеся голоса. Наконец дошла очередь и до его двери. Ржаво заскрипел штурвал, открывающий стопорные замки, и в глаза ударил яркий луч света. Кажется, в глухой кладовке ожидали увидеть что угодно, но только не человека. От неожиданности фонарь дёрнулся, его владелец нервно вскрикнул и полез за переброшенным за спину автоматом.

— Ну-ка, постой, — остановил его второй силуэт, появившийся из темноты.

Ещё один луч упёрся Климу в лицо, затем оба выдохнули в один голос:

— Вот так сюрприз!

Его ещё с полминуты недоверчиво рассматривали со всех ракурсов, и наконец неприятный для глаз свет фонарей скользнул вниз.

— Ломан, а ну-ка зови всех сюда! Чтоб я вместо любимого пойла сосал всю жизнь молоко, если это не наш русский!

— А я его чуть не пристрелил!

— Да, индеец бы расстроился. Эй, дружище, вставай, приехали. Что-то тебя здесь комфортом не баловали. Скажи честно, у нас было лучше?

Клим медленно поднялся и только сейчас разглядел лица своих освободителей.

— Привет, боцман! А вы всё воюете?

— А ты всё катаешься по морским круизам? — хохотнул Рикен. — Да ты выходи из этой конуры, пусть на тебя и другие посмотрят. Эй, вшивый сброд! — крикнул он в тёмный коридор. — Подходи, полюбуйся, кого мы здесь нашли!

Жуя и сплёвывая на ходу желтую мякоть, первым появился Тапперт.

— Вернер, тут повсюду только рогатая дыня. Хоть бы один круг колбасы!

— Олаф, ты ошибаешься, они везли не только дыни. Он хоть и не колбаса, но ему ты будешь рад не меньше.

— Старый швед! — хлопнул себя по ляжкам Тапперт, наконец заметив Клима. — Так мы что, на русскую калошу высадились? Эй, Сигард, ты только глянь, кто здесь у нас!

— И кто здесь у нас? — выглянул из-за его спины Вайс. — Ого! Стоило тебя в ту ночь спасать, чтобы ты припёрся к нам снова? Хотя Адэхи, конечно, будет рад. Он часто тебя вспоминал. Как ты здесь оказался?

— Земля круглая, старшина, — вымученно улыбнулся Клим, заметив, что лицо Вайса неуклюже расплылось и потемнело.

— Не забыл ещё, как запускать наши гремящие шкафы? — весело спросил Тапперт, имея в виду двигатели лодки. — Если бы ты только знал, где они у меня уже сидят! Ну, теперь-то станет легче. Не зря же я тебя учил!

Клим собирался что-то ответить, но вдруг понял, что все звуки поглощаются опустившейся с потолка ватой. Слова завязли на одеревеневших губах, плафон над головой потускнел и неожиданно погас. Темнота поглотила всё вокруг, а под ногами разверзлась чёрная пропасть.

— Что с ним? — пробился сквозь вату голос боцмана.

«С кем?» — хотел спросить Клим, проваливаясь в пропасть всё глубже и глубже.

Сознание возвращалось мучительно медленно, разбившись на отдельные, с трудом увязывающиеся в единую картину фрагменты. По стальным прутьям ограждения койки и мощному запаху пропитанной соляркой одежды Клим догадался, что находится в кубрике отдыха машинного отделения. Эти жёсткие, всегда холодные прутья упирались в бок даже сквозь тонкий сырой матрац, а провонявшийся свитер он подсовывал просушиться между тёплыми трубами, бегущими вдоль койки и уходящими сквозь переборку к двигателям. Восприняв всё как должное, Клим ничуть не удивился, словно никогда и не покидал лодку. Всё казалось так естественно, что он привычно вздрогнул, прислушавшись к неожиданно скрипнувшему над головой динамику. Стоило открыть глаза, и появился второй фрагмент — закрывающая плафон верхняя полка со свешивающимися босыми ногами. Рядом мятая штора. Её он всегда сдвигал ближе к подушке, закрываясь от бьющего сверху фонаря. Осталось найти третий фрагмент, и вся картина сложится воедино. Не глядя, Клим протянул руку за спину и нащупал круглый замок ящика для личных вещей. Всё так знакомо и привычно. Одно лишь казалось необычным — удивительная тишина.

— Проснулся? — бесцеремонно оттянув веко и заглянув в глаз Климу, произнёс радист Мюллер. — Вот и хорошо. Наш русский очухался! — выкрикнул он, вставая с койки, — Пойду, позову вождя.

Сверху свесился владелец босых ног Олаф Тапперт:

— Очнулся? Русский, не забудь — ты мне должен!

— За что? — еле слышно спросил Клим.

Спрыгнув с койки, Тапперт оглянулся и довольно потёр руки:

— С тебя причитается. Это я тебя на себе приволок с того корыта! Ну и дерьма в тебе было! Чем ты на берегу занимался?

— Всяким.

— Я сразу нашим так и сказал: после харчей Мартина русский на берегу отъелся как альпийский сурок.

— Олаф, сколько я здесь? — спросил Клим.

— Как отрубился, так уже сутки прошли. Это тебя Мюллер с Адэхи выходили. Радист сказал, что такой горячки в жизни не видел. Он вколол всё, что у него было в медицинской сумке, а индеец тебе точки на голове тёр, да на своём шаманил. Это Адэхи умеет. Вуду или ещё какая хрень, но как ни крути, а ты очухался. На, выпей!

— Не хочу.

— Пей, пей. У нас этого пойла много. Выследили склад контрабандистов, а потом, недолго думая, и взяли. На берегу землянка спрятанная у них была, думали жратвой разжиться, а там ящиков с бутылками — под крышу. Сигард сказал, что это вино: знаменитый аргентинский «Мальбек». Так что сейчас больше пьём, чем едим.

Олаф настойчиво протянул наполненную до краёв алюминиевую кружку и, располагаясь поудобнее, вальяжно изрёк:

— На, и не кочевряжься. Для тебя сейчас это лекарство. А я тем временем тебе одну поучительную историю расскажу. Мне же её рассказал сигнальщик с лодки Прина. Наш Гюнтер Прин, хоть и герой, но тот ещё был козёл. Его обожала вся Германия, кое-как терпели офицеры и ненавидел весь экипаж. Понятно, что было это ещё в начале войны, Прина-то на дно отправили в сорок первом. Так вот, раскололи они где-то у Норвегии английскую посудину. Набирала та воду медленно, но видно, что уверенно. Вторую торпеду тратить не стали, а с мостика наблюдали, как экипаж барахтается в воде и цепляется за что придётся. Кто за спасательный круг держится, кто за доски да пустые бочки. А двое всё норовили уйти камнем на дно. Другие этих двоих кое-как держали, но видно было, что хватит их ненадолго. Прин вошёл в самую гущу, хотел забрать капитана, но тот, раненый, решил остаться на корабле. А эти двое, хоть и целые, но будто гири на ногах. На них сразу обратили внимание. Оказалось — два кочегара, которые из всего экипажа единственные, кто не умел плавать. Прин, сплюнув, полез в лодку, и так уж получилось, что старшим на мостике остался штурман Вильгельм Шпар. Штурман сам успел побывать в передрягах, а потому сжалился и без разрешения командира сбросил кочегарам спасательную лодку, одеяло и щедрой рукой — бутылку коньяку. Потом, когда в штабе изучали английские газеты, узнали, что только эти двое живыми и остались. Закутавшись в одеяло, они пьяные проспали сутки, пока на них не наткнулся шведский рыбак. Так-то! — Олаф назидательно поднял палец. — От такого лекарства никогда не отказывайся. Оно и в чувство приведёт, и кровь разогреет.

Понизив голос и прикрыв ладонью рот, Тапперт хитро подмигнул:

— Я тебе потом ещё кое-что предложу. У Мюллера ведь не только пилюли и таблетки. Есть ещё ампулы с кое-чем поинтереснее. Раньше были под запретом, а теперь всё можно. Ему выдали перед походом — колоть на случай ранений.

Клим давно заметил, что в кубрик неслышно вошли Вайс и боцман. Они молча стояли за спиной Олафа и ехидно ухмылялись. Не догадываясь об их присутствии, Олаф задумался, чего бы ещё рассказать, пользуясь подвернувшимся под руку слушателем, и, вдруг заметив ботинок боцмана, нервно вздрогнул.

— Можешь не стараться, я у радиста сейчас же всё заберу, — насупившись, произнёс Рикен.

— А что? — полез в бутылку Олаф. — Может, я и есть что ни на есть самый раненый! Внутри у меня ничего целого не осталось. Все мы контуженые! Кто на голову, кто на душу. И не я один к Мюллеру за морфием на поклон хожу. Обер тоже захаживал.

— Ну так он-то как раз и есть раненый, — прыснул в кулак Вайс. — И не только на голову.

Затем они втроём переглянулись и, уже не сдерживаясь, загоготали, как разгулявшиеся на пастбище ослы.

— Бауэр ранен? — удивился Клим.

— В самую… — захлёбываясь, ещё громче заржал старшина, и, дабы не дать Тапперту первому рассказать произошедшую историю, торопливо закончил: — Майер всадил ему пулю аккурат между ягодиц.

— И как он? — чувствуя, что пока отсутствовал, пропустил что-то интересное, сел на койке Клим.

— Как? — внезапно смолкнув, задумался Сигард. — Пуля очень многое меняет в голове, даже если попадает в задницу. Теперь он молчалив, задумчив, похож на роденовского Мыслителя.

— Надо было Майеру стрелять оберу сразу между глаз, никто бы ему и слова не сказал. А теперь Бауэр начеку.

— Кстати, штурман Прина Шпар — единственный, кто остался живой из того экипажа, что ходил в Скапа-Флоу, — ни с того ни с сего вдруг вспомнил боцман Рикен. — Наш командир капитан-лейтенант Зимон у него учился, когда Шпар уже стал преподавателем в учебной дивизии.

Вспомнив Зимона, они нахмурились, и, словно чувствуя общую вину в его гибели, дружно отвернулись, пряча друг от друга взгляды.

— А ещё Йохан исчез, — напомнил Олаф.

— Ну, эта потеря меня как раз — то волнует меньше всего, — хмыкнул Сигард. — Его шерсть я постоянно чувствовал у себя во рту.

— Лучше шерсть, чем воду. А кот наш всегда предчувствовал беду. Эта сволочь безошибочно метила места, где скоро будет течь. И если он сбежал, то это не зря. Беда уже где-то рядом.

— Не каркай! — одёрнул Тапперта боцман. — Сам знаешь, недолго нам ещё судьбу испытывать. Самому всё до чертей надоело. Скорей бы, да уж не видеть больше ваших тупых рож.

— Кто же тогда командует лодкой? — спросил Клим.

— Считай, что никто, — ответил Вайс. — Вес имеет слово индейца, да вот Рикена ещё слушают. Ну это потому, что кулак тяжёлый. Майер после того случая с обером в почёте. Однако обер теперь даже спит с пистолетом, так что попробуй скажи хоть слово против. Бауэр после истории с Вилли превратился в отщепенца — где он сейчас зализывает рану, я и не знаю.

— Он больше в торпедном отлёживается, — подсказал Олаф.

— Вилли? Где он? — вспомнив, что до сих пор не видел его усыпанную веснушками физиономию, спросил Клим.

— Нету нашего Вилли, — скорбно ответил Олаф.

— Повесился.

— Повесился?!

— Угу. По настоятельной просьбе Бауэра.

— Просьбе? — ничего не понимая, окончательно смешался Клим.

— Ну как по просьбе… довёл он его. Обер, когда до власти дорвался, так вообще головой тронулся. Первым делом вспомнил Вилли ту вылазку на маяк. Ну и взялся его гнобить по всем правилам сволочных законов. Остальным тоже нервы порядком подпортил, но Вилли особенно. Однако мы его выходки недолго терпели. Когда нашли малыша Вилли в петле, то первым сорвался Майер. Ну а остальное ты уже знаешь. Бауэр прячется от наших глаз где-то в носу с простреленной задницей, а мы сами по себе. Но скоро всё закончится, вот сорвём джек-пот, и пропади всё пропадом! — подмигнув Климу, Олаф поцеловал перстень с лицом богини Эринии и направился к выходу. — Потерпи, моя красавица, ещё чуть-чуть, и мы станем богаты.

Несмазанными шарнирами заскрипела стальная дверь, и все обернулись.

— Оставьте нас, — произнёс Адэхи.

Дождавшись, когда все выйдут, индеец устало присел на койку напротив и окинул Клима равнодушным взглядом.

— Не перестаю удивляться причудам нашей жизни. Я тебя туда, а ты обратно. Но с судьбой спорить бессмысленно — значит, так надо.

Адэхи сильно изменился. Клим не сказал бы, что он сдал, скорее, потускнел, в свисавших на плечи косах появилась седина, в зрачках исчез блеск. Теперь на него смотрели два блеклых, выцветших глаза глубокого старика. Но самое неприятное, что от него резко несло спиртным.

— Ты стал другим, Адэхи, — не сдержался Клим.

— Не только я. Всё здесь изменилось. Кто-то ещё держится, а кто-то уже сломался.

— Я уже слышал о Вилли, — тяжело вздохнул Клим. — Так уж вышло, что там, на берегу, мне пришлось назваться его именем.

— Ты назвался его именем? — всё так же равнодушно спросил индеец. — В моём племени говорили: если хочешь убить человека — отбери его имя. Мы всегда скрывали имена от врагов.

— Это всего лишь совпадение! Случайность!

— Возможно, — не стал спорить Адэхи. — Однако всё это не имеет никакого значения. Уже завтра всё изменится и потеряет всякий смысл.

— Джек-пот?

— И ты туда же. Олаф носится с этим дурацким словом, как навозный жук с куском дерьма, и других заразил. Не верю. Слишком у них всё просто. Не будет никому никакого богатства. Не знаю зачем, но вернулся ты зря. Все мы лишь ненадолго переживём Вилли. А может, ещё и позавидуем той лёгкости, с какой он ушёл.

Клим шумно выдохнул. От слов индейца пахнуло ледяным холодом, и стало не по себе.

— Зачем же тогда этот риск? Зачем сам идёшь, если уже знаешь всё наперёд?

— Их не отговорить — они уже ослепли. А я… Что я? Помнишь нашего японца? Мацуда говорил: для самурая не важна цель, важен путь. Так и я иду, не зная куда. Лишь бы идти. Без цели, слепо, по пути, ведущему в пропасть. И меня это устраивает. Но я хотя бы сам выбрал свою дорогу. А вот зачем судьба вернула тебя — не понимаю. Я был уверен, что ты её любимчик. Да, видно, уже наигралась.

— Адэхи, всё так плохо?

— Лодка наша, что старая черепаха — сама не поймёт, как ещё держится на плаву. В целом понятно, что скоро настанет конец, и пора заканчивать с её мученьем, да и с нашим плаванием. Все надеются, что такой шанс появился, но не видят подвоха. Сейчас мы лежим на дне на двадцати метрах, в миле от острова, где располагается бразильский гарнизон. Две тысячи человек, оторванных от материка и цивилизации. Мюллер слушал их радио, как увлекательную пьесу. Пьесу о том, как забывают о солдатах, стоит закончиться войне. Полгода им не выплачивают жалование, не привозят почту, не доставляют провиант. И только когда комендант гарнизона доложил на материк, что назревает бунт, там зашевелились. Завтра на остров придёт пароход с продуктами, наградами и мешками с бразильскими песо. У нас осталась единственная торпеда и пушка с почти не тронутым боекомплектом. Торпедой боцман хочет посадить судно на мель, а затем снарядами согнать экипаж за борт. Это и есть джек-пот Олафа. Всё забрать и, утопив лодку, разбежаться по бесконечной Южной Америке.

— Напасть на корабль на глазах у гарнизона?

— У них нет ни одного плавсредства, иначе давно бы сбежали на берег.

— Но есть пушки.

— Малокалиберная мелочь — Рикен определил место атаки вне их досягаемости.

Рассказывая о планах экипажа, Адэхи внезапно ожил, глаза почернели, в них появился прежний блеск, но стоило Климу спросить: «Однако ты считаешь, что шансы равны нулю?», как он тут же осунулся и вновь превратился в уставшего сгорбленного старика. Старика, удручённого жизненным опытом и не упускающим возможность пофилософствовать, наставляя глупую молодёжь.

— Я никогда не скажу — ноль. Существование для меня — набор вероятностей. Вероятность события может быть сколь угодно мала, но никогда не равняется нулю. Невозможного нет, есть маловероятное. Так меня учила жизнь — никогда не будь ни в чём уверен окончательно, как и никогда не говори твёрдое «нет».

— Спрошу иначе — успех маловероятен?

— Тоже хочешь разбогатеть?

— Адэхи, мне обязательно нужно выбраться. Я должен вернуться домой. И это не трусливое цепляние за жизнь, есть нечто более важное.

Индеец тяжело встал.

— Ныне глубокая ночь. Потерпи до рассвета, там всё и узнаем. Но я бы на твоём месте расстался с глупыми надеждами. Если ты снова здесь, то значит, здесь и останешься. Вместе со всеми нами до конца. Я даже не спрашиваю, что ты делал на берегу. Сейчас это уже не имеет никакого значения. Одной ногой вы уже на своих небесах, а я вместе с Пикчу скачу по нашим бескрайним прериям. Каждому своё. Ну а теперь плюнь на всё и поспи. Поверь, хороший сон — царский подарок перед казнью. Я так уже и забыл, когда толком спал. Цени выпавшее счастье. Читал, что так заканчивали французские короли. Пойду я, — Адэхи нехотя потянулся к двери, — а ты отдыхай. Скоро уже… очень скоро…

Скрип закрываемой двери резанул по ушам, и Клим остался один. Откинувшись на засаленную подушку и заложив руки за голову, он задумался. Жизнь закручивала новый виток. Равнодушно, расчётливо, без жалости и компромиссов.