В Бочкарёвке нашли квартиру Черныхов. И Павел, и Елена несказанно обрадовались гостям, устроили застолье, довольно скромное, однако изголодавшимся путешественникам оно показалось царским пиром, не знали, за что хвататься. Черныхи выставили пельмени, пироги с черемшой и яйцами, жареную зайчатину (Павел сам ходил на охоту), отварную картошку с жареным лучком и шкварками; пили брусничную настойку и домашний квас, от которого газом ударяло в нос. Ох, какая ж это благодать – сытная еда в тёплом доме в окружении родных!

Дети, все трое, облепили дядьку Ивана, теребили, требовали военных рассказов. Елена ластилась к брату, старалась уделить ему больше внимания, впрочем, не в обиду Илье, потому как Черныхи позаботились и о нём: пригласили на ужин учительницу из Елениной школы, смешливую Катюшу. Молодая женщина уже больше года вдовствовала – муж по пьяной лавочке попал под поезд, – детей не было, и Катюша очень скучала. Илья после первых стопок и хорошей закуски уединился с ней в уголке и что-то рассказывал весёлое, потому что Катюша смеялась шёпотом, прикрывая рот и косясь на оставшихся за столом. Спустя некоторое время она засобиралась домой, Илья пошёл провожать и вернулся только утром.

А у Павла с Иваном шёл мужской разговор, правда, прерываемый иногда детьми и Еленой, но, тем не менее, весьма серьёзный. Павел возглавлял в Бочкарёвке большевистскую группу в ячейке объединённой социал-демократической рабочей партии, а потому агитировал шурина на предмет вступления именно в его группу.

– Большевики за простой народ, – убеждал он. – Наши лозунги: «Землю – крестьянам», «Заводы – рабочим», «Буржуев долой!». Всем всё ясно и понятно.

– А меньшевики?

– Они первым делом за созыв Всероссийского Учредительного собрания. Мол, сначала надо определить, какой должна быть Россия, а потом браться за остальные дела.

– На фронте большевики агитировали за превращение войны империалистической в войну гражданскую, призывали брататься с германцами. Мол, они тоже не за богатеев.

– Ну и как? Братались?

– Один случа́й у нас был. Пообнимались, разошлись и начали лупить друг по другу из пушек. Потом ещё и в атаку пошли, а мы в ответ – лавой. Порубали братьев на мясо.

Павел поперхнулся, закашлялся, Елена постучала ему по спине. Раскрасневшийся Черных выдохнул, покрутил головой, налил себе и Ивану брусничной, выпил залпом и успокоился.

– Вы лучше расскажите, как там наши старики, как мои Настя с ребятишками и вообще как всё обстоит в Благовещенске? – попросил Иван.

Ему было совестно, что он не спросил об этом сразу, но как-то так получалось: то одно, то другое, то чернышата, то стопка, то сестра, то закуска, то опять чернышата. Короче, спохватился только сейчас.

– Дома всё в порядке, старики здоровы, – ответил Павел, а Еленка со смехом добавила:

– Настя ждёт, казачишки растут, а ей девчонки хочется…

Павел глянул строго, и она оборвала себя на полуслове, поспешила укладывать детей.

– Язык у бабы, что помело, – сказал Павел. – Три дня назад закончился второй съезд амурских казаков. Атамана выбрали войскового. И ты знаешь, кого?

– Кого?

– Ты не поверишь! Ваньку Гамова из Верхне-Благовещенского!

– Ваньку? – изумился Иван. – Это которому я в драках нос кровянил?

– Депутат Государственной думы! – Павел даже палец поднял, чтобы звучало солидней.

– Да знаю я, его ещё в двенадцатом годе в Хабаровске депутатом выбрали. Учительствовал в разных станицах, грамоте и счёту мелких учил. Вступил в партию эсеровскую, вот и выбрали в думу. Умней не нашлось.

– Теперь он тебе всё припомнит! Все разбитые носы! – хохотнул Павел.

– Я ему однажды и зубы выбил.

Иван засмеялся, смех получился пьяноват.

– Тем паче, брат. Свои теперича береги.

– А мне плевать на него с Ефелевой башни. Подумаешь – атаман!

– Откуль? С какой башни? – прищурился Павел.

– С Эйфелевой, – сказала Еленка, снова появившаяся в горнице. – Во Франции, в Париже есть такая. Самая высокая.

Иван с уважением посмотрел на сестру. Павел усмехнулся:

– Учительша, однако. Должна всё знать.

– Всё не всё, но коечё знаю. В отличие от некоторых большевиков, – съехидничала Еленка и тут же обняла мужа: не дай бог, рассердится, поерошила чёрный чуб.

Павел в ответ аккуратно усадил её на соседний стул, погладил по руке. У Ивана при виде этой семейной ласки защемило сердце: вспомнилась Настя, её жаркие объятия, бесконечные поцелуи. Дети вспомнились, Федя и Кузя, и Машенька, которая без него родилась…

– Так чё там ещё в нашем Благовещенске? – вернулся Иван к утерянной теме.

– Да много чё. Прошли съезды крестьян, коопераций, железнодорожных рабочих, создан областной совет рабочих и солдатских депутатов. Только там меньшевики верховенствуют. Комитет общественной безопасности избрали, газету свою начали выпускать…

Иван зевнул:

– Да Бог с имя! Я в политику не лезу.

– Ну, брат, нынче мимо неё не пройдёшь: сама к тебе в дом залезет.

– Тогда и поглядим. Чёй-то Илька запропастился? Спать пора.

– А они с Катюшей ушли, навряд ли вернётся, – сказала Еленка. – Он, поди-ка, до сих холостует?

– Боится он вашего полу. С чего – не ведаю.

Голова Ивана опустилась, он вскинулся, преодолевая сонливость.

– Да уж, боится! – усмехнулась сестра. – Видали мы таких боязливых!

– Но-но-но, поговори у меня! – возбудился муж. – Видали они!

Его тоже заметно повело: брусничная начала оказывать своё действие.

– Всё, Пашенька, пора на боковую. Я Ване тут на кушетке постелю. Братик, ты не против?

– Неа, – мотнул головой Иван. – А Илька где ляжет?

– Илька нонче не придёт. Катюша его уложит.

Илья и верно появился незадолго до полудня, изумлённо-радостный, в сопровождении смущённой Катюши. День был воскресный, вторая неделя Пасхи. Павел ушёл куда-то по делам, дома была Елена с детьми.

– Мне кажется, или кого-то надо поздравлять? – с улыбкой встретила она взволнованную пару.

– Я остаюсь в Бочкарёвке, – без предисловий объявил Илья, обнимая за плечи покрасневшую учительницу. – В Благовещенске у меня никого нет, а тут теперь есть! Катюш, ты не против?

– Нет, – опустив глаза, чуть слышно сказала она и ещё пуще покраснела, запунцовела вся.

– Ой, как здорово ты, Илюшка, придумал! – радостно воскликнула Елена и бросилась обнимать Катю. – Поздравляю!

Катюша ответила на объятия, но слёзы вдруг потекли в два ручья из сияющих глаз.

– Ты чё, подруга? – испугалась Елена.

– Это я от радости, – прошептала Катя. И добавила: – Илюша замуж позвал.

– А ты-то как? Согласна?

Забывшись, Елена свои вопросы задала громко, да так, что на неё уставились все – и дети, и Илья. Катя посмотрела на них и ответила неожиданно так же громко:

– Я согласна.

Илья аж подпрыгнул и закружился на месте, сначала один, потом подхватил Катю, та – Елену, в круг тут же вклинились дети, не понимая, в чём дело, но радуясь вместе со всеми. Весёлый хоровод еле уместился в комнате.

Остановил его стук в дверь. Еленка была ближе всех к двери, она и открыла. Открыла и отшатнулась: на пороге стоял Ван Сяосун. В китайской рабочей одежде: холщовые рубаха и штаны, но ногах – чулки и тапки, на голове – шапка тюрбаном.

– Здравствуй, Еленка… То есть Елена Фёдоровна. – Он широко улыбнулся.

– Нихао, Сяосун, – медленно, ещё не придя в себя, ответила она. – Ты откуль взялся?

– Услышал, что в России люди требуются, вот и приехал. И знакомых привёл. О, Илья Паршин тоже тут! Здравствуй, Илья!

– Привет, коли не шутишь. – Веселье Ильки угасло при постороннем. – Мы пойдём, однако.

Он взял Катю за руку, и они вышли. Ребятишки сбились в кучку в уголке, исподлобья следили за взрослыми. Сяосун помахал им рукой, улыбнулся – они на улыбку не ответили.

– А что, Павла дома нет?

– По делам ушёл. Ты проходи, чё встал на пороге? Может, чаю выпьешь?

– Спасибо, не надо. Я тоже пойду. Потом увидимся. Мы тут, наверное, надолго.

– А не далековато от границы забрались?

– Так мы разве далеко? Наши собратья по всей России разошлись. Везде наша помощь нужна.

– То и плохо, что сами не справляемся.

35

Иван Михайлович Гамов, молодой черноусый мужчина с умными серыми глазами на чуть скуластом лице гурана[36], лёгким шагом по скрипучему снегу направлялся на улицу Северную. На важное собрание войскового правления не явились отец и сын Саяпины, члены правления, и войсковой атаман счёл необходимым, и уж тем более незазорным, навестить их дома лично. Авторитет ветеранов амурского казачества многие годы был незыблем, и нередко бывало, что веское слово подъесаулов Саяпиных становилось решающим. Тем более они были нужны Гамову сегодня, когда на карту поставлена судьба власти в области и городе.

Благовещенский Совет рабочих и солдатских депутатов при участии волостных комиссаров, опираясь на решение IV крестьянского съезда (очень хорошо подготовленного большевиками), объявил о роспуске избранных законным порядком областной земской управы и городской думы, а заодно потребовал упразднить добровольную гражданскую милицию и изъять у населения оружие. Земская управа и дума отказались подчиниться столь наглому покушению на законную власть. Их поддержали забастовкой служащие государственных учреждений и Госбанка. Положение усугубилось арестом командира земской милиции штабс-капитана Языкова и группы японцев из добровольной дружины, созданной для охраны собственности довольно значительной японской диаспоры. Вся милиция поднялась в ружьё, вмешались правление войска и японский консул, и большевики, ощущая нехватку сил, отступили: арестованных освободили.

Впрочем, это была не первая атака на демократию. Поползновения большевиков к захвату власти в городе и области начались сразу же, как только стало известно, что органы земства и местного самоуправления не признали октябрьский переворот и остались верны демократическим принципам. Поначалу и Благовещенский Совет, в котором верховодили меньшевики и эсеры, заявил: «Власть в Амурской области до издания законов Учредительным собранием должна принадлежать земской управе, а в городе Благовещенске – городскому самоуправлению». Но большевики распропагандировали демобилизованных солдат и безработных, добились переизбрания Совета, и 31 декабря 1917 года временный исполком возглавил большевик Мухин.

На втором областном съезде земства демократы предложили создать Народный Совет, в который вошли бы представители всех политических сил. Идею поддержало вновь избранное на IV Большом войсковом круге правление Амурского казачьего войска во главе с Гамовым, однако большевики не желали делить власть и выступили категорически против. 4 февраля они попытались захватить город явочным порядком, выставив солдатские караулы в самых важных точках города, проведя обыски и аресты, главным образом офицеров из недавно образованного «Союза борьбы с анархией». От расправы арестованных спасло своевременное появление милиции. Срочно созданная комиссия проверила обвинения в отношении офицеров и признала их надуманными.

Обыск был произведён и в гостинице, где жил Гамов. Возмущённый атаман явился на заседание исполкома Совета и потребовал немедленного освобождения арестованных, снятия караулов и извинений за обыск.

Несмотря на то что в помощь Совету из Хабаровска прибыл организатор большевистских переворотов Краснощёков со своей командой, за спиной атамана незримо маячили вооружённые казаки, и Мухин, оценив обстановку, процедил:

– Извинения за обыск приносим, а караулы несут охрану от черносотенцев и контрреволюционеров. Снять не можем. И офицеров отпустить не можем, поскольку они и есть контрреволюционеры.

– Охрану несут городская милиция и гражданские добровольцы, – спокойно парировал Гамов. – Поэтому потрудитесь отдать распоряжение о снятии караулов. Письменное. Что касается офицеров, комиссия доказала их невиновность. Извольте исполнять.

Мухин оглянулся на Краснощёкова, но тот промолчал. Председатель областного исполкома сверкнул глазами и написал распоряжение.

Таким образом демократический Благовещенск дважды не допустил переворота и оказался единственным городом на Дальнем Востоке (да, пожалуй, и во всей России), не склонившим покорно голову перед большевистским насилием. А Иван Михайлович Гамов показал себя твёрдым и решительным в критические минуты. Казаки убедились, что он достоин атаманской булавы, что в отстаивании народных прав и свобод он готов идти до конца, невзирая на опасности и лишения.

Однако, бывает, жизнь ставит человека в условия, какие и придумать невозможно, и тогда прежние устои могут дать трещину, а то и вовсе разрушиться. Похоже, именно в такие и попал сейчас войсковой атаман.

21 февраля земцы, думцы и правление войска с утра приступили к созданию Народного совета, которому предполагалось передать всю власть в городе и области. По этому вопросу и проводилось экстренное заседание правления, на которое не явились Саяпины. Конечно, простого большинства членов правления было достаточно для участия в Народном совете, однако Гамов, освоивший в Государственной думе основы демократии, желал большинства конституционного, то бишь двух третей голосов за принятое решение. Без этого – он свято уверовал – дело рано или поздно рухнет. Саяпинских голосов как раз и не хватало.

Гамов поспешил к ним домой, потому что мухинцы, снова отказавшись от приглашения войти в Народный совет, стали рассылать по учреждениям солдатские наряды. Снова запахло захватом власти. Городская управа опять призвала граждан встать на защиту своей свободы.

– Стой!

Поглощённый мыслями о разворачивающихся здесь и сейчас исторических событиях, Иван Михайлович не понял, что хриплый простуженный окрик относится к нему.

– Кому сказано: стоять!

Гамов оглянулся: его догоняли два солдата с винтовками наперевес. Остановился, разглядывая их обмундирование: потрёпанные шинели, комковатые папахи, на ногах – грубые ботинки и обмотки. Пожалел: мёрзнут, поди, бедолаги, мороз-то нынче разыгрался не на шутку. Много их скопилось в Благовещенске, демобилизованных и дезертиров, голодных и оборванных, жаждущих следовать призыву большевиков «Грабь награбленное!». Опора советской власти, усмехнулся он навстречу налетевшим, запыхавшимся, краснолицым от мороза.