Английский Каин, наоборот, частенько обнимал Авеля, говорил ему ласковые слова, уверял в своей бескорыстной любви, но улучил момент и ударил брата кинжалом. Летальный исход!

Проснувшись, кузены долго обдумывали смысл увиденного. Оба верили в вещие сны, оба понимали, что на пустом месте они не случаются. Следовательно, у каждого была своя предыстория.

У Вильгельма – это провалы наступлений на разных фронтах, попытки задирать Авеля. А чем лично кузен вызвал злобу Каина? Конечно, отречением от престола, тут двух мнений быть не может. Накануне на стол германского императора лёг текст этого самого отречения – разведка сработала на отлично!

О, этот текст! Он резанул прямо по сердцу! «В дни великой борьбы с внешним врагом, стремящимся почти три года поработить нашу родину…» Придумал же словечко – «поработить»! Была нужда порабощать огромные ледяные пространства, непригодные для жизни цивилизованного человека! Нет, милый кузен, не умеешь управлять – нечего сваливать вину на других.

«…Начавшиеся народные волнения грозят бедственно отразиться на дальнейшем ведении упорной войны…». Ещё бы не отразились, когда у тебя кругом нехватка: снарядов, оружия, хлеба, товаров… Так заставь подданных работать, а не флагами размахивать! Нет, ты, видите ли, почёл за благо отказаться от престола, перевалить ярмо на брата да ещё советовать ему управлять «в единении с народом». Что же сам всюду заявлял: «Такова моя воля!»? Самодержец хренов! А братец-то не дурак, тут же отказался! Хорошо хоть Временное правительство заявило, что будет воевать до победного конца, а там посмотрим.

Но что за псы пастушьи разорвали бедного Авеля? Живёт в своём Царском Селе под охраной, как у Бога за пазухой, да ещё, как докладывала разведка, просит разрешения выехать с семьёй в Англию, к кузену Джорджи. То-то близняшка обрадуется!.. Да, псы… Есть на него псы – Троцкий, Ленин и прочие большевики. Напрасно, что ли, мы позволяем им выехать из Швейцарии? Вот пусть и рвут этого злосчастного Авеля! Но сначала его армию… Что он там о ней пишет?

«Жестокий враг напрягает последние силы, и уже близок час, когда доблестная армия наша совместно со славными нашими союзниками сможет окончательно сломить врага». То-то его доблестная армия топчется на месте по всему фронту, а славные союзники ждут, когда русские костьми лягут за их интересы. Дурак ты, дорогой Ники, не разбираешься, кто твой настоящий враг, кто при удобном случае вонзит тебе нож в спину. Уж никак не «жестокий» Вилли!

Вильгельм отложил текст отречения в сторону и взялся за фронтовые сводки – не мог себе отказать в знакомстве с новостями, хотя врачи настоятельно предлагали не портить настроение перед завтраком, это плохо сказывается на пищеварении. Оно у императора барахлило после прорыва Юго-Западного фронта войсками генерала Брусилова, когда казалось: вот ещё Россия напряжётся, и Восточный фронт Тройственного союза посыплется в тартарары. Слава Богу, у властей России не хватило ума на военное дожатие, а на доведение Ники до отречения – хватило, и теперь германский император может спокойно читать фронтовые сводки.

…У Георга на столе тоже лежал текст отречения («Интеллидженс сервис» не зря ела свой сэндвич с беконом) вместе с информацией, что член российской Государственной Думы некий Гучков намерен поставить вопрос об отправке семьи бывшего монарха к родственникам в Англию. А родственник-то кто? Он, Георг Пятый! Мало того что он сам кузен Ники, так и жена Николая Виктория Алиса Елена Луиза Беатриса Гессен-Дармштадтская – внучка королевы Виктории, следовательно, сестра его, Георга. Далёокая родственница! Вот такая confusion[34]! М-да-а…

Правительство готово дать согласие на приезд Романовых, но не вызовет ли это недовольство народа? Британцы очень ревниво относятся к чести королевской семьи, а тут – отрёкшийся монарх с весьма неоднозначной историей правления. Одна Ходынка[35] чего стоит! И вообще, кузен Ники был нужен, чтобы воевать с Германией, а теперь, когда российское Временное правительство обязалось вести войну до победного конца, зачем Англии он сам и его неприлично порядочное семейство? Авель должен умереть, а Великобритании следует сменить династию, чтобы полностью отмежеваться от Романовых и Саксен-Кобург-Готов. Вот королевская резиденция – замок Виндзор – красиво звучит. Чем не название новой династии?

17 июля 1917 года Георг V своим указом учредил династию Виндзоров.

Семье Николая II было отказано в приёме в Великобритании. Её отправили в Тобольск, подальше от возможного гнева населения, затем – в Екатеринбург, где ровно через год, 17 июля 1918 года, она была расстреляна большевиками.

Каин убил Авеля. Не сам, но руку приложил.

34

– Вот уж кого не ожидал, так это вас собственной персоной.

Сяосун убрал в кобуру браунинг, с которым наготове вышел в прихожую на условный сигнал дверного звонка: три коротких, один длинный и снова два коротких.

Кавасима нажал невидимую кнопку, и тонкий стилет ускользнул в правый рукав серой суконной куртки, ничем не отличающейся от рабочей одежды портовых грузчиков. Штаны и чулки с кожаными тапочками также были самыми обычными. Только на голове не традиционная коническая соломенная шляпа, а суконная фуражка с жёстким козырьком – такие недавно вошли в обиход грузчиков.

– Проходите, господин майор, – пригласил Сяосун по-японски.

– Полковник, – сказал Кавасима. – Но называй меня просто Ли. И на «ты».

– Как скажешь, Ли, – с едва заметной усмешкой согласился Сяосун. – Ну, тогда, может, лучше говорить по-китайски.

– Пожалуй, – согласился гость.

Сяосун прикрыл дверь в спальню, где хныкал маленький Шаогун под колыбельную песенку матери, и провёл Кавасиму на кухню.

– У тебя всё, как на русской кухне, – хмыкнул полковник, присаживаясь к столу. – Они тоже так гостей принимают.

– Я пятнадцать лет жил в Благовещенске и много русского усвоил. На кухне удобно, располагает к общению. Есть хотите… хочешь?

– Нет, спасибо. И чаю не надо, я ненадолго.

– Слушаю тебя. – Сяосун тоже сел за стол.

– Должен сказать, что ты – молодец. За столь короткое время вырос до начальника личной охраны председателя Госсовета республики. В каком ты звании?

– Майор.

– А где твои хунхузы? Не разбежались после падения империи?

– С чего бы им разбегаться? Они все на нужных местах. Охрана председателя Дуань Цижуя и президента Фэн Гочжана, само собой, вся из моих людей, есть они и в управах. Короче, когда понадобится, по одному сигналу вся Маньчжурия будет в наших руках.

– В наших руках, – поправил японец.

Сяосун промолчал.

– Теперь будет другое задание. У тебя есть кому передать свой пост?

– Есть, но нужно основание.

– Сделай себе длительную командировку. Тебе известно, что Россия принимает тысячи китайцев на различные тыловые работы. Подбери группу и завербуйся под видом рабочих. В России грядёт ещё одна революция, а за ней неизбежна гражданская война. Нам важно знать, на какие силы они будут опираться. Постарайся выдвинуться в руководители. Большие, маленькие – неважно. В гражданской войне огромное значение имеет жестокость по отношению к противнику. Убить своего достаточно сложно, а вы будете там чужие, вам это просто. Убивайте без жалости, вам зачтётся. Вас будут бояться и подчиняться беспрекословно. Русских ты ненавидишь, а убивать, ненавидя, очень просто.

– Я с гражданскими не воюю, – хмуро сказал Сяосун.

– Запомни: на гражданской войне гражданских не бывает.

Голос Кавасимы звучал ровно, но что-то в нём настораживало, какая-то ледяная дымка будто обволакивала каждое слово.

Сяосун это хорошо почувствовал. Он подумал, оглянулся на шум из спальни (маленький Шаодун простудился и часто просыпался с плачем), подождал, пока Фэнсянь его укачает, и задал, наверное, главный вопрос:

– А что мы за это будем иметь?

– Резонно. Отвечаю с полной гарантией: когда мы придём в Маньчжурию, вы будете иметь всё.

Доктор оказался прав: не довелось Ивану Саяпину две недели отлёживать бока на вагонной полке. От госпиталя в городке, названия которого Илья не запомнил, до железной дороги, где-то с десяток вёрст, они с Иваном добрались на телеге по утопающему в весенней грязи просёлку. На станции повезло: в первом же поезде, идущем к Москве, нашёлся сердобольный пожилой кондуктор. Даже не спрашивая проездных документов, посадил их в свой закуток, ещё и чаем горячим поил. Правда приставал с расспросами про немцев, австрийцев – что, мол, за люди, чего к нам лезут, – и было заметно, что огорчался от неумения казаков рассказывать.

До Москвы добрались за трое суток. Поезд часто останавливался, напоминая казакам, как они прорывались к Харбину. Иван пил порошки, выданные доктором, и понемногу свежел лицом и увереннее двигался. Илька на остановках всеми правдами и неправдами добывал пропитание. Госпитальный интендант выдал им денег на дорогу из расчёта по рублю в день на человека. В прежние-то времена хватило бы не только на еду, а и на пиво, но сейчас всё было по-другому. Илька убедился в этом уже к вечеру первого дня.

Поезд остановился то ли на разъезде, то ли на крохотной станции. Илья выглянул в окно и увидел, что у вагонов выстроился ряд торговок и торговцев простенькой снедью типа домашних пирогов и солений-варений. Во рту сразу набежала слюна, а в животе зашевелился голодный червяк, требуя его заморить.

– Дядька Ерофей, – обратился Илья к кондуктору, – сколько стоять будем.

– А хрен его знает, – отозвался тот, размачивая в стакане чая чёрный сухарь. Это была его излюбленная еда: четыре сухаря и четыре стакана чая, иногда вприкуску с рафинадом. Видать, поэтому он сам был словно сухарь, только что не чёрный, а землистый. – Мы тут никогда не стояли.

– А-а, ладно, я не отойду.

Илья спрыгнул со ступеньки и лицом к лицу столкнулся с толстой бабой в распахнутом кожушке, из которого выпирала мощная грудь. Цветной полушалок сполз с черноволосой головы на широкие плечи. В руках баба держала плетёную из прутьев корзину, полную огромных жареных пирогов, у ног, упрятанных в лапти, стоял кадушок с солёными огурцами.

– С чем пироги, хозяюшка?

– С картоплей, милок, да с лучком молодым.

– Три пирога и три огурца, – Илья решил угостить дядьку Ерофея, чего он одни сухари жамкает, – на каку деньгу потянут?

– Деньгу-у? – протянула баба, оценивающим взглядом охватывая невзрачную фигуру казака в потрёпанном чекмене с тёмно-зелёными в жёлтой окантовке погонами с широкими лычками и большой буквой «А», однако с кинжалом на широком с металлическими накладками ремне. – Да ты чтойто на солдата не похож.

– Я – амурский казак вахмистр Илья Паршин.

– Амурский? – ахнула баба. – Мне сынок баял, что там золота видимо-невидимо, а по тебе не скажешь.

– Золото есть, да не про нашу честь, – неохотно буркнул Илья. – Так сколь возьмёшь за пироги? А то у меня в вагоне друг шибко раненый, домой везу, поесть ему надо.

– А сколь дашь?

– Рубль могу. Нам по рублю на день отпущено.

Баба засмеялась:

– За рупь ты счас и один огурец не купишь. Вот за ножик твой я бы дала.

– Ты бы дала, да мне не надо, – отрезал Илья. – Кинжал мне по форме положен.

– Да ладно, ладно, шутю я. Бери свои пироги за так, для раненого твоего.

– А куда ж я возьму? – растерялся Илья. – У меня и посудки нету.

– Ну, вот! Пошёл мужик на рыбалку, а крючки дома забыл. У меня и газетки худой нету…

– А давай так! – Илья вытащил кинжал, нанизал на него три пирога – аккуратно, чтобы не разрезать напополам, взял в руку огурцы. Поклонился хозяйке. – Спаси Бог, тётушка, благодарствую!

Баба перекрестила его вслед и прикрыла рот уголком платка, чтобы не рассмеяться, видя, как казак без помощи занятых рук пытается влезть на высокую ступеньку вагона. Он уж и так, и этак, и задом, и боком… нет, не получается. А вагон уже дёрнулся, поезд вот-вот тронется… Да что там «вот-вот» – уже тронулся!

На его счастье, Иван спохватился, что Ильки долго нет, пошёл искать и вышел в тамбур, когда друг уже отчаялся попасть в вагон и семенил рядом, не соображая, от чего отказаться, чтобы освободить руки. Иван мигом всё понял, принял кинжал с пирогами, а дальше Илья уже сам ухватился за поручень и взобрался на ступеньку. Успел ещё оглянуться и помахать рукой добросердечной торговке.

Пироги оказались необыкновенно вкусными, особенно вприкуску с солёными огурцами, хрусткими и пахнущими чесноком. Дядька Ерофей расчувствовался и вытащил из рундучка бутылку мутного самогона, и это было очень кстати. Битком набитый вагон спал, сопя, вздыхая, храпя и пуская газы, а троица в кондукторском закутке пировала, отпивая из стаканов по маленькому глоточку и закусывая столь же малыми дольками огурцов и пирогов. В перерывах между глотками шла то вялая, то горячая, но в целом сумбурная беседа – о войне, о революции, о жизни как в Москве, родном городе Ерофея, так и на Амуре.

В Москве Ерофей, благодаря знакомым на Казанском вокзале, посадил казаков на поезд до Казани, там им удалось забраться на третьи полки в вагоне поезда Казань – Челябинск, и это был последний длинный перегон, потому что дальше они передвигались, как зайцы, короткими прыжками: на дачных, рабочих, грузовых поездах… Где-то пробовали не пускать, тогда вперёд выступал Иван: его высокий рост, кинжал на поясе, чёрная повязка на утраченном глазу и заросшая рыжим волосом физиономия действовали устрашающе и заставляли отступать не только станционное начальство, но и бандитского вида компании. Однажды военный патруль потребовал предъявить документы, и справка из госпиталя сработала идеально, да, собственно, и отсутствие глаза у подъесаула свидетельствовало о непригодности к воинской службе.

В общем и целом на дорогу до Бочкарёвки ушло ни много ни мало тридцать три дня. За Уралом деньги ещё цену имели, поэтому, экономя на проездных билетах, выданных денег почти хватило. Правда, пришлось обменять на еду обе борчатки, но уже было тепло, по крайней мере днями, а на ночёвки они напрашивались в дома возле станций или спали на вокзальных лавках.