– Еёшный. Три месяца как родила.

– А кто отец? А сама где? А ты с какого боку-припёку? Или это всё ж таки твой, от Марьяны?

Вопросы из Еленки высыпались горохом, у Павла даже рот раскрылся от удивления.

– Ну вот, дорогая моя! – Он прихлопнул ладонью по столу и тут же спохватился, притих, потому что Никита в коробе ворохнулся и хныкнул. – Ты погляди, сухой он али нет, и приготовь чёни-то ему поесть. Да и мне заодно, с утра крошки во рту не было. А я тебе всё про всё обскажу. – Он вдруг огляделся. – И чё мы шумим? Как бы бабушку не разбудить.

– Не разбудишь, – говорила Еленка, выставляя на стол остатки от поминок. – Померла баушка, сёдни девять дён. Вот, поминали…

– Ох тыы… Жалко, хорошая бабка была.

Ел он жадно, всё подряд. Выпил и гамырки, правда немного, проговорился, что за год отвык. Жена тем временем спустилась в погреб, достала козьего молока, разбавила до нужной кондиции – дело знакомое, Ванятке так же готовила, – нашла и бутылочку с соской (они появились в аптеках Благовещенска после Китайского похода 1900 года, как и соски-пустышки). Павел обратил на это внимание:

– Чё, так и будет Никитка эту резинку сосать?

– У паромщика Федота внук родился, а у мамки титьки – на трёх Никит хватит. Попрошусь на довольствие. Придётся сказать, что Марьяна умерла, а сыночка привезли.

– А чё, пожалуй, сойдёт.

– Так ты всё ж таки скажи, где был, чем занимался?

– Ты не поверишь: был в рабстве у Сяосуна. Кормили скудно, а выпивки вообще не давали.

– У нашего Сяосуна?

– Ага, у нашего! – Пашка захмелел даже от малой выпивки, «нашего» сказал с такой злобой, что по спине Еленки дрожь пробежала. – Ван Сяосун – дацзя ды[20] банды то ли хунхузов, то ли дезертиров. Там и русские есть, и японцы, и монголы…

– А ты, значит, у них рабом?

– Не я один. А главным надсмотрщиком был какой-то уйгур… или даур… Сволочь, каких поискать! Плетей я от него нахватался!..

Павел потянулся к жене, обнял, прижался головой к полной груди.

– А Марьяна где была? – насторожённо спросила Еленка.

– Марьяна на особом счету была у Сяосуна. – Голос Павла звучал глухо. – Бандиты нас похитили, привезли в самое логово, так она пыталась его застрелить. Был у неё пистолет припрятан. Ты не поверишь: в упор целилась в него, а попала в другого. Тут нас окончательно повязали. Меня увезли в тайгу, а её оставили…

– Для чего?

– А ты не понимашь? – Павел успокоился, повернулся к столу, налил стопку гамырки, выпил. – Хотя… можа, чё и не так. Марьяна – баба не простая, на подстилку не годится… Както проговорилась, что воевала – и с «боксёрами», и с японцами. У Сяосуна заказ был на неё, однако он не стал его выполнять.

– И сколько же ты был в рабстве? Как освободился? Где сама Марьяна?

– Ну, вот, – недовольно поморщился Павел. – Вдругорядь горох из прорехи. Ты ж меня с толку сбивашь! Торопыга ты моя… Вот уйду и не успею досказать.

– Как – уйдёшь?! – испугалась она. – Про тебя уже полгода как не спрашивали. Нужен ты им!

– Видать, затаились. Амнистии нам покудова нету. Слыхал, Митю Вагранова, что со мной был, на семь лет упекли… А меня до свету лодка будет ждать в Верхне-Благовещенском. Так что слухай сюда.

Он рассказал ей, как целый год работал на скотном дворе бандитского хозяйства. Сяосуна не видел: тот, по слухам, ездил по всей Маньчжурии, гнёзда основывал, базы хунхузские. Марьяну привезли с новорожденным в ковровой кошеве, обращались с ней, как слуги с госпожой, держали от рабов отдельно, Павла, по её требованию, приставили к ней в услужение; управляющий хозяйством, русский мужик, приказал Павлу каждодневно докладывать, что Марьяна делает да что говорит. Он, видать, не знал, что их похитили вместе. А Марьяна долго не раздумывала и даже не предлагала, просто сказала: надо бежать, а для этого Павел должен выяснить, как и когда проще всего украсть упряжку с санями. Дорогу она запомнила. Он узнал, что будет обоз, повезут на продажу мясо и птицу; поедет сам управляющий, а это значит, что однато кошева будет точно.

Рассказ у Павла получился длинный, а на деле всё произошло очень быстро. Трое саней-розвальней были основательно нагружены тушами свиней, коз и баранов, связками гусей, уток и кур, впереди обоза стояла кошева, запряженная парой добрых лошадей – чёрной и пегашкой; возницы с ружьями за спиной (Павел хохотнул: для защиты от разбойников) ждали выхода управляющего. Марьяна приказала Павлу взять короб со спящим ребёнком и идти за ней. На выходе столкнулись с управляющим, на нём была распахнутая белая борчатка, на голове – лисья шапка с длинным хвостом.

– Что несёте? – удивился он, увидев женщину в шубе цю из меха козы и пуховом платке, а за её спиной – работника в стёганом халате, с коробом в руках. – И куды это вы намылились?

– С тобой прокатиться, – сказала Марьяна и показала ему ствол браунинга. – Учти: я стреляю без промаха.

– Далеко не прокатитесь, – ухмыльнулся управляющий. – Макака быстро найдёт вас и посчитается.

– Когда найдёт, тогда и поговорим. А пока поехали.

Они вышли втроём и заняли кошеву. Павел сел за кучера, оттолкнув стоявшего наготове возницу. Застоявшиеся кони с места взяли разгон, кошева вылетела из ворот на дорогу – только её и видели.

Возницы у розвальней ничего не успели понять. Никому и в голову не пришло стрелять вдогонку. Груз в санях мешал пуститься в погоню. Одни розвальни всё-таки перевернули, свалив в снег гору туш и мешков. Несколько человек с ружьями запрыгнули в сани, хлестнули лошадей, однако пристяжная запуталась ногами в брошенных вожжах и упала, сломав оглоблю. Погоня провалилась.

Дорога вилась по берегу реки и привела к китайской деревеньке. Множество ребятишек катались на санках с берега прямо на лёд. И вдруг лёд треснул, несколько ребятишек с санками в одно мгновение оказались в воде.

– Стой! – крикнула Марьяна.

– Тпрру! – осадил коней Павел.

Марьяна бежала к берегу, на ходу скидывая с себя козью шубку и платок. Павел спрыгнул с облучка, но не решился оставить кошеву с управляющим. А тот схватился за вожжи и стал разворачивать упряжку в обратный путь. Павел бросился задержать, но от удара по голове отлетел в сугроб и на какое-то время потерял сознание. Когда очнулся, увидел рядом лежащий на боку короб с ребёнком – малыш заливался рёвом. Павел поставил короб на днище и оглянулся на реку – там уже сбежались китайцы из ближайших фанз, в воде барахтались несколько человек, взрослых и детей.

Детей спасли всех, а из взрослых двое то ли нахлебались воды, то ли просто замёрзли – они лежали рядом на берегу, седобородый китаец и черноволосая русская…

Павел вдруг хлюпнул носом, вытер глаза кулаком.

– Ты чё раскис? – вскинулась Еленка. – Али смерти не видал?

– Так… вспомнил… Красивая она была… Жалко…

– Мне жальче, она была мне тёткой, – жёстко сказала Еленка. – Ишь, нюни пустил! Чё далето было?

– Управляющий вернулся, но китайцы меня с Никитой спрятали, а потом проводили в город, какой-то Суйхуа. И вот, добрался. – Павел глубоко вздохнул, как вздыхают дети после плача.

– Чем же ты его кормил, как пеленал?

– Не поверишь, китаянки помогли. Сначала в той деревне, где Марьяна погибла, нашлась грудью кормящая. Накормила Никитку и с собой молока нацедила. У неё много было молока. Ну и обмывали, пеленали, само собой. Потом в поезде тож… Китайцы детей шибко любят, да и люди они хорошие.

– А робёнок-то чей, она сказала?

– Говорила. Сын генерала Павла Иваныча Мищенко. Я слыхал про него.

– О, как! И чё с им делать, с генеральским сыном?

– Чё делать? Ро́стить, как своего. Он так и так – Павлович. Ты не против?

– Ну, что ж, считай, у тебя теперь два сына. Но третьей будет дочка!

– Как скажешь, – усмехнулся Павел.

– А чё лыбишься-то, чё лыбишься? Дочку делать – не дрова колоть: пару раз тюкнул, и поленница готова. Потрудиться надобно.

– Так чё сидим-то? Пошли трудиться! До свету успеем!

23

Императрица Цыси умирала.

Умирать она начала, по её собственным ощущениям, ещё на пути из Сианя в Пекин. Три месяца путешествия в паланкине по разорённой стране подействовали на неё столь шокирующе, что случился сердечный приступ. Она лицом к лицу столкнулась с результатами своего отступления и пришла в ужас. Разве для этого она совершила когда-то переворот и сорок лет потихоньку, понемногу, без крови и потрясений обтёсывала бесформенную глыбу Китая, стремясь создать из неё гармоничную скульптуру? И ещё она вдруг поняла, насколько близок конец её пути и сколь много надо успеть сделать.

Собрав в кулак всю свою волю, она пережила этот приступ, не привлекая внимания слуг и врачей, но для себя решила максимально ускорить свои действия.

Интервенты зачистили столицу от повстанцев и их сторонников, заставили вывезти из города огромные горы мусора и нечистот, и к возвращению императрицы Пекин если и не блистал чистотой, то всё же не походил на свалку. Цыси была благодарна интервентам за наведение порядка, а также за то, что они вывели свои войска, не разграбив дворцовые ценности.

Она поспешила наладить отношения с дипломатами всех государств, принимавших участие в разгроме ихэтуаней, для чего устроила приёмы с неофициальными обедами как для них самих, так и для их семей, чего никогда не было в Цинской империи. Она пошла на нарушение вековых традиций, потому что знала, какое влияние оказывает семья на европейского мужчину, а уж жён и детей дипломатов она сумела обаять.

Жена американского посла Сара Конгер после приёма записала в своём дневнике: «Она взяла мои руки в свои ладони, и было видно, что ее переполняли добрые чувства. Когда она справилась с наплывом чувств и смогла говорить, то сказала: “Я сожалею и скорблю по поводу пережитых вами бед. Мы допустили роковую ошибку, и впредь китайцы будут дружить с иностранцами. Ничего подобного никогда больше не случится. Иностранцы в Китае должны жить в мире, и мы надеемся на дружбу с ними в будущем”».

Она поспешила оправдаться перед подданными, выпустив Декрет о самопорицании (цзыцзэ чжичжао), в котором признавалась, что «ощущает себя пронзенной чувствами стыда и ярости по поводу допущенных ошибок». Главную вину за катастрофу империи она взяла на себя: «Какое я имею право упрекать других людей, когда не могу по достоинству упрекнуть себя?»

Цыси умела раскаиваться и проделывала это не один раз из определённых целей. Ещё находясь в Сиани, она выпустила указ, в котором призвала население учиться у Запада: «Вдовствующая императрица повелевает своему народу внедрять все передовое, что достигнуто в зарубежных странах, так как только таким путем мы сможем воплотить в жизнь чаяния подданных в Китае». Она была убеждена, что Китаю следует перенимать у западных стран все принципы, «обеспечившие богатство и мощь зарубежных государств». В одном из последующих указов Цыси выражалась ещё более решительно: «Осуществление этих перемен представляется делом жизни или смерти нашей страны, а наш народ получает шанс на улучшение своей жизни. Император и я настроены на осуществление перемен ради блага нашей династии и во имя благополучия нашего народа. Другого пути нам не дано».

Не случайно в указе была упомянута династия. При всей революционности своих идей Цыси стояла намертво в отношении сохранения традиций императорского двора и династических привилегий. Её целью было учреждение в Китае конституционной монархии – именно монархии с привлечением к общественной жизни всего населения, – и большинством указов после возвращения из Сианя она стремилась укрепить эту мысль в умах не только маньчжур, но и ханьцев, и монголов. Не случайно своим первым указом Цыси уравняла в правах китайцев и маньчжур, разрешила межнациональные браки. Вторым – запретила китайцам бинтовать ноги дочерей. Маленькие ножки считались красивыми, но это на всю жизнь делало девочек почти инвалидами. Маньчжуры ног не бинтовали: переняв очень много китайских обычаев, этот всё же считали варварским.

Цыси чувствовала, как ускоряется время, время её жизни. Находясь в Сиане, она прочитала переведённый на китайский язык роман французского писателя Оноре де Бальзака «Шагреневая кожа», и ей теперь казалось, что жизнь её не просто ускоряется, но и сокращается, как та самая кожа.

Что же будет с империей, мучительно думала она, на кого её оставить? На Гуансюя? Он, не задумываясь, отдаст государство в лапы любезной его сердцу Японии. На Цзайфэна, отца её внучатого племянника Пуи, которого Цыси прочила в императоры? Он годится лишь в качестве регента, правда регента надёжного, который не струсит перед давлением враждебных сил; он и сына может воспитать достойным императором.

3 ноября 1908 года империя отметила 73-летие своей повелительницы. Из-за рубежа пришло множество телеграмм, в которых главы государств и премьер-министры выражали своё восхищение императрицей. Цыси была довольна, её тщеславие было удовлетворено, однако через четыре дня почувствовала, что смерть стоит на пороге, и надо решать судьбу империи.

Гуансюй не имел права оставаться императором после неё, и главный евнух Линьин отравил его большой дозой мышьяка.

На второй день после смерти императора Цыси подписала указ о назначении Пуи новым императором; регентами при нём стали новая вдовствующая императрица Лунъюй и Цзайфэн. Не зная точно, когда умрёт, она оставила за собой право абсолютной власти: «Все ключевые вопросы политики буду решать я сама».

И вот теперь она лежала в полном одиночестве в роскошной кровати под атласным балдахином, расшитым драконами, райскими птицами и фантастическими растениями, на подушках из лебяжьего пуха, укрытая стёганым шёлковым одеялом. Она любила всё красивое; одежды и украшения, создаваемые при её прямом участии, были единственными в своём роде и, разумеется, неповторимыми; вазы, картины, скульптуры, мебель подбирались или изготавливались по её указаниям. Она предполагала всё это разместить в Юаньминъюане, восстановленном Старом Летнем дворце. Прежний дворец, который она очень любила, был разграблен и сожжён войсками англо-французских интервентов во время Второй опиумной войны. Однако с восстановлением не вышло, и она тогда впервые испугалась, что у неё что-то не получится. За полвека правления она не раз оказывалась на краю пропасти, в которую её с радостью столкнули бы не только противники, но и близкие люди, однако всегда в последний момент находила выход. И самое главное – никогда не боялась упасть; впрочем, возможно, именно поэтому – из-за отсутствия страха – выход и находился.