Цыси усмехнулась: недаром говорят, что перед смертью у человека перед глазами проходит вся жизнь. Вся не вся, но вот эти острые моменты на краю забыться не могут. О перевороте она уже думала-передумала, оценивала свои действия и противодействия Совета регентов во главе с ичженваном[21] Сушунем. Правильно ли было казнить Сушуня с его ближайшими соратниками? И всегда приходила к одному: правильно! Да, кровь, но когда и где революционные преобразования проходили бескровно?
Кстати, послы и представители иностранных государств быстро разглядели, кто именно произвёл столь невиданный переворот – без гражданской войны, без экономических потрясений и кровавой бани для несогласных, – и высоко оценили его подготовку. Британский представитель в Кантоне сообщал в Лондон: «Императрица-мать обладает редким умом и мощной волей». Будущий крупный реформатор Цзэн Гофань записал в дневнике: «Меня поражает… решительность её действий, на которые даже великие монархи прошлого не могли осмелиться».
От воспоминания об этом у Цыси потеплело на душе: всё-таки приятно, когда тебя оценивают по заслугам. Тем более когда ты действуешь под угрозой страшной казни линчи[22]. Кстати, эту казнь она отменила в одном из указов после возвращения из изгнания.
Цыси вздохнула: в 26 лет совершить столь великое деяние, не побояться взять в свои руки огромное по территории и населению государство… Этому могла бы позавидовать даже Екатерина Великая. Правда, Екатерина правила сама, вся на виду, со всеми своими достоинствами и недостатками, и фаворитов меняла пусть не как перчатки – Цыси даже хихикнула, вспомнив эту французскую поговорку, – но часто. Когда хотела. А вот ей, Цыси, и первой вдовствующей императрице Цыань, которая прожила всего сорок три года, пришлось о мужчинах забыть, в этом древние традиции остались неизменными.
А Китай начал преображаться. После ста лет полной закрытости, обусловленной ненавистью императора Сяньфэна ко всему иностранному, Цыси первым делом распахнула двери внешней торговле и не прогадала. В Китай ринулись купцы со всего мира, и государственная казна начала стремительно наполняться за счёт торговых пошлин. Императрица воспользовалась способностями великого князя, а теперь и великого советника Гуна налаживать отношения с иностранцами и совершила невероятное: стала приглашать их на ответственные должности. Так, британец Харт, славившийся своей честностью, возглавил таможню и за короткое время наладил там такой порядок, что и через сорок с лишним лет, пока он был на этом важнейшем посту, слова «таможенный чиновник» означали «неподкупный человек».
Необходимо было реформировать армию, и Цыси снова призвала европейцев, англичан и французов. Созданные с их помощью и под их командованием новые воинские части разгромили тайпинов – полубандитскую крестьянскую армию, полтора десятка лет терроризировавшую южные провинции.
Наконец, было положено начало современному военно-морскому флоту, заложены семь железных паровых кораблей, и один из них вскоре появился в Шанхае, поразив собравшуюся публику своими возможностями в скорости передвижения и в стрельбе.
Китайцы начинали доверять иностранцам, переставали считать их варварами» и это императрица считала одним из главных своих достижений.
Маньчжурка Цыси выдвигала на высокие посты умных и энергичных китайцев-ханьцев, что до неё было чрезвычайно редко. Самыми известными реформаторами стали Ли Хунчжан и Цзэн Гофань. При этом она не только терпела, но и поддерживала критикующих её действия, считая, что власти полезно знать мнение несогласных с ней. О ней вообще ходили слухи, что она обладает магическим глазом и видит каждого насквозь, она же просто хорошо разбиралась в людях.
«Ишь ты, хорошо разбиралась, – саркастически усмехнулась она. – А отчего тогда провалы?»
Казалось, столько было сделано за очень короткое время, живи и радуйся, однако императрица потерпела поражение в главном, как она считала, деле: ей не удалось переломить недоверие высших лиц государства – да и широких масс народа – к железным дорогам, телеграфу и телефону. Европейцы и американцы подталкивали страну к их развитию, потому что без этих достижений науки и техники прогресс был просто невозможен. Цыси именно так его и понимала, но Верховный совет во главе с Гуном отклонил её предложения. Сановники решили, что таким путём иностранцы хотят завладеть богатствами Китая.
«Конечно, они были по-своему правы, – думала императрица, – но не понимали, что главное – в чьих руках власть. Если власть отдаёт страну на откуп чужакам, то прогресс работает на них, а если во власти патриоты вроде Ли и Цзена, то и результат иной».
Цыси почувствовала, что лежать стало неудобно, она устала думать и вообще смертельно устала, всё-таки 73 года – это не 26. Сорок семь лет напряжения, взлётов и разочарований, интриг и заговоров – да-да, заговоров с целью смещения правительницы и даже убийства. Но главный заговорщик Кан Ювэй сумел бежать; именно он распустил слухи о бездарности Цыси и её распутстве, о кровавом перевороте, о том, что все достижения Китая получены за счёт талантов, которые вынуждены работать на императрицу, ну, и тому подобную чушь. Однако фальшивки подхватили журналисты Европы, Северо-Американских Штатов, Японии.
Цыси горько усмехнулась: ты хотела встать лицом к лицу с этими странами? Вот они и показали своё лицо. Не получив возможности завоевать Китай экономически, они вернулись к интервенции, под разными предлогами откусывая удобные районы, особенно после проигранной японо-китайской войны и восстания ихэтуаней.
«Да, – вздохнула императрица, – с ихэтуанями тоже вышел провал: надеялась с их помощью выгнать интервентов, а пришлось самой бежать из Пекина, подобно Сяньфэну. Может быть, следовало опереться на Россию? Близкие соседи лучше далёких родственников. Поговорка хорошая и, по сути, верная. Император Николай, конечно, тоже не ангел, но он хотя бы не грабит Китай. Вон, КВЖД построил, а Маньчжурию аннексировать отказался. Теперь за неё японцы возьмутся. Не очень далёкие родственники, но тесно им на островах».
Цыси больше не могла спокойно лежать и думать, вспоминать. Внутри – сначала в голове, а потом по всему телу – возник и начал стремительно раскручиваться какой-то вихрь из обрывков мыслей, картинок жизни, образов соратников и врагов… Она собрала все силы и остановила этот ужасающий вихрь, чтобы увидеть последние годы.
Империя Цинов рассыпа́лась. В каждой крупной провинции создавались свои армии, никто никому не желал подчиняться. Не находилось такой руки, как у неё, Цыси, вот и уговорили её вернуться, чтобы навести порядок. Хотя какой уж тут порядок… ничего хорошего империю не ждёт… пора уходить…
«Позвать кого-нибудь?.. А зачем?..»
Ей вдруг не хватило воздуха. Тело обмякло и как бы растеклось по постели. Вдовствующая императрица Цыси смежила глаза и уснула. Ушла великая женщина, единственная правительница Цинов, меньше, чем за полвека, преобразившая огромную страну и получившая за то в награду хулу и клевету.
Цзинь поняла, что в доме посторонний, ещё не войдя в квартиру: она всегда оставляла в дверной щели какую-нибудь незаметную контрольку: обломок спички, клочок бумаги или что-то ещё. Сначала опасалась после исчезновения Марьяны и Черныха, потом вошло в привычку. Сейчас обрывок газеты валялся на краю площадки, зацепившись за щербинку в бетоне. Цзинь достала из сумки, висевшей у неё через плечо, дамский пистолет браунинг «Националь», бельгийский, но китайского производства (на настоящий бельгийский с её жалованьем телеграфистки откладывать пришлось бы долго), и осторожно повернула ручку двери. Так и есть, замки открыты. Что это значит? А ничего не значит. Незваный гость мог уйти, а может ещё находиться в квартире. Он, возможно, грабитель, но, не исключено, что человек, имеющий ключи… Сяосун! Конечно, он, брат, любимый брат!
Забыв про осторожность, Цзинь вошла в квартиру, в прихожей обнаружила на вешалке шубу на собачьем меху и тёплые валяные сапоги возле обувницы. Она пробежала по комнатам и нашла Сяосуна в детской, где он спал, прикорнув на кушетке, – лежал на боку, поджав ноги, головой на плюшевом медведе; чёрная косица прикрывала щёку.
«Совсем как в детстве, – вздохнула Цзинь. – Он навсегда останется для меня младшим братом».
Сяосун, словно почувствовав её присутствие, вдруг стремительно развернулся и через мгновение стоял перед сестрой в боевой стойке. Цзинь даже отступить не успела, лишь инстинктивно вскинула руки, защищая лицо. К счастью, Сяосун пришёл в себя, узнал сестру и бросился её обнимать и просить прощения.
– Да не виноват ты ни в чём, – убеждала она, гладя ладонями его впалые, но, тем не менее, хорошо выбритые щёки. – Братик ты мой несчастный!
– Ну какой же я несчастный? Посмотри, как одет!
Одет он был действительно по высшему разряду: пиджак и брюки английского стиля из тонкого коричневого сукна, в тон им жилет, просто картинка из модного журнала.
– Мой брат – поклонник английского короля, – засмеялась Цзинь. – Особенно если к этому костюму добавить собачью шубу и валяные сапоги.
– А-а, шубу и сапоги заметила, а чемодан, в котором у меня пальто, шляпа и штиблеты, не увидела. Вот если я всё надену…
– Верю, верю, – заторопилась Цзинь. – Ты, наверное, голоден, но придётся подождать, пока я схожу за Сяопином. Он тут недалеко, в детском саду. А потом я вас накормлю пельменями. Они замороженные, на балконе.
– Сяопину же семь лет! Разве он не в школе?
– Он уже во втором классе, но после школы занимается в саду. Там дети, с которыми дома некому сидеть. Я побегу! Жди!
– Беги, я сам пельмени поставлю варить.
…Поздно вечером, когда неугомонный Сяопин устал и заснул, они сидели и пили чай.
– Я всё хочу спросить: где Чаншунь?
– Откуда ты про него знаешь? – удивилась Цзинь.
– Я про вас всё знаю. Главное: ты теперь Дэ Цзинь.
– Всё знаешь, тогда зачем спрашиваешь? – усмехнулась Цзинь.
Сяосун засмеялся:
– Это я так, преувеличил. Видел вас как-то вдвоём на улице.
– Что ж не подошёл?
– Не хотел мешать вашему счастью. Вы шли и никого не видели вокруг.
Цзинь погрустнела:
– Чаншунь на юге. Он – поклонник Сунь Ятсена… Слышал о таком? Создал организацию Тунмынхуй.
Сяосун кивнул.
– На юге волнения против империи. Тунмынхуй призвал активистов организовывать крестьянские отряды. Думают, что свергнут Цинов, и сразу всё наладится, все будут счастливы.
– А императрица Цыси вчера скончалась, – неожиданно сказал Сяосун.
– Да? Я газет не читаю.
– В газетах напишут завтра.
– Никто плакать не будет. Уж мыто на КВЖД точно! Жуткая была правительница. Сколько людей казнила! Сына своего отравила, лишь бы власть не отдавать.
– Да, в общем-то, обычная: ни лучше, ни хуже, чем тот же русский император. Она главарям ихэтуаней головы отрубала, а он революционеров вешал.
– Они думают, что казнями революцию остановят.
– Революцию остановят военные, Юань Шикай со своей Бэйянской армией.
– Ты где пропадал, милый? Юань уже не командует Бэйянской армией. Говорят, императрица перед смертью приказала его казнить, но он бежал.
– Вот как? – нахмурился Сяосун. – Я много ездил по Маньчжурии, а последние полгода… – Он запнулся. – В общем, был далеко, тебе это знать необязательно.
– Приехал надолго?
Сяосун усмехнулся:
– Пока не знаю. Но если Чаншунь вернётся…
– Почему «если»? – внезапно горячо перебила Цзинь. – Он обязательно вернётся. Я знаю, что на юге жестокие бои крестьян с войсками, но Чаншунь обещал вернуться, и мы его ждём.
– Мы? Сяопин его принял?
– Да! И называл… называет папой.
– Я рад, сестрёнка, что твоя жизнь налаживается. А прибавление когда ожидается?
– Откуда ты знаешь? – смутилась Цзинь.
– У меня глаз острый, – засмеялся Сяосун. – Так когда?
– Наверно, в маеиюне.
– Вот и славно. Чаншунь может и не успеть, так что я о тебе позабочусь.
– У меня есть кому заботиться, – вдруг сказала Цзинь. – Чаншунь попросил своего друга-студента…
– Интере-есно, – произнёс Сяосун таким тоном, что Цзинь запнулась. – И что это за студент?
– Ли Дачжао. Он ещё мальчик. Мы занимаемся в марксистском кружке.
– Так он ещё и марксист? – Голос Сяосуна стал совсем угрожающим. – А вы не передерётесь из политических соображений? Муж – сторонник Сунь Ятсена, вы двое – марксисты…
– Не передерёмся, – облегчённо засмеялась Цзинь, поняв, что брат шутит. – Мы надеемся переубедить Чаншуня, что надо не просто свергать Цинов, а брать власть в свои руки.
– Нуну, тоже мне агитаторы-пропагандисты. – Сяосун попробовал сохранить шутливосуровый тон, но не получилось, и он сказал серьёзно: – Кто будет брать-то эту самую власть? Неграмотные крестьяне? Не смеши мою косичку. Как они властвуют, мы насмотрелись у ихэтуаней. Власть должна взять армия! И я пойду в армию. Сейчас это единственное место, где можно чего-то добиться, чего-то достичь. – Сяосун с нежностью посмотрел на сестру. – Не считая, конечно, КВЖД. Вот уж не думал, что буду рад, что ты работаешь на русских, что живёшь по их законам.
Хохот деда Кузьмы переполошил весь дом. Не потому, что был он столь громок, просто дед давненько уже вообще не смеялся. Улыбался себе в рыжую бороду, если уж очень забавное что-то случалось, и всё. А тут на тебе! Так громогласно, да ещё в такую рань: солнце только-только встало. Выскочившие во двор Арина, Фёдор, Иван и Настя увидели, казалось бы, невозможную картину: дед сидел на лавке под клёном с газетой в руках и покатывался со смеху, приговаривая:
– Ох, язва! Ну и язва, мать твою!..
На подступившую родню взглянул с удивлением: чего, мол, надо? – и снова уткнулся в газетный лист, измятый, надорванный и, похоже, в масляных пятнах.
Родня переглянулась.
– Это «Амурский край», – сказала Арина Григорьевна. – Я вчерась из «Мавритании» детишкам сладости принесла в пакете из газеты. Пакет на лавку бросила, а отец, вишь, подобрал. Нашёл чёйто, развлекается.