– У тебя голова замёрзнет, – обеспокоилась она. – На улице метель.

Чаншунь вместо ответа извлёк из кармана куртки вязаный треух и нахлобучил на полуседую голову.

– Кто это тебе связал? – с неожиданной ноткой ревности спросила она.

– Да… одна русская девушка со станции Ашихэ, – небрежно сказал он.

– В тебя все влюбляются. – Цзинь хотела ехидно спросить, а получилось утверждение, да к тому же почти жалобное.

Они уже вышли из общежития, ветер ударил в лицо пригоршнями снежной крупки. Цзинь захлебнулась и закашлялась. Чаншунь обнял её, спрятал мокрое лицо на своей груди, она не отстранилась – наоборот, прильнула к нему и затихла, словно погрузившись в забытьё.

Так они простояли несколько минут, потом Цзинь вздрогнула: «Ой, Сяопин!» – и побежала по засыпанной снегом дорожке.

…Сяопин сладко спал на диванчике. Золотые кудряшки разметались по подушке. Цзинь и Чаншунь сидели прямо на полу, опираясь спинами о край кровати, стоявшей напротив дивана, и смотрели на ребёнка. Молчали. Никто из них не мог сказать, сколько времени это длилось. Потом Чаншунь взял Цзинь за руку, перебрал тонкие пальцы и поцеловал. Она встала и начала стелить постель. Чаншунь тоже встал и стоял, переминаясь, не зная, что дальше делать.

– Раздевайся, – вполголоса сказала Цзинь и вышла из комнаты.

Он стал раздеваться, от волнения путаясь то в рубашке, то в штанах. Когда Цзинь вернулась в шёлковом халатике, расшитом птицами и цветами, он всё ещё оставался полуодетым.

– Ну, что же ты… Не стесняйся… – Она помогла снять нижнюю рубаху, взялась за подштанники, и он дико засмущался.

– Что-нибудь не так? – спросила она, глядя в его вспотевшее лицо.

– Я… у меня… – он чуть не плакал. – Я никогда…

– Это не страшно, – улыбнулась она, быстро избавила его от последней части нижней одежды и сбросила свой халатик.

Он стоял руки по швам и не мог отвести глаз от её сводящей с ума наготы. В комнате висел полумрак: свет приходил сюда от лампы на кухне и рассеивался на мельчайшие частицы; они обволакивали кожу и отражались от неё, отчего тела, казалось, сами светились серебристым светом.

Цзинь обхватила шею Чаншуня тонкими руками, привстала на цыпочки и поцеловала его в губы. Этим простым движением она вернула его в реальный мир: очнувшись, он вздрогнул, неловкие руки сами обняли гибкое женское тело, а губы ответили долгим поцелуем.

– Я тебя ждала, – прошептала она.

– А Дмитрий… – ошеломлённо прошептал он. – Это… нечестно…

– Он не придёт. Он – просто… друг.

Дмитрий действительно не пришёл. Ни Чаншунь, ни тем более Цзинь так и не узнали, что этой ночью он был схвачен полицией и отправлен в Хабаровск, а там окружным судом приговорён к семи годам каторги как активный участник революционных событий.

21

Татьяна Михайловна умерла тихо, во сне. Еленка утром не услышала обычного звяканья посуды – бабушка Таня всегда готовила что-нибудь на завтрак, – и это её насторожило. Спустившись вниз, она нашла бабушку в постели: старушка лежала на спине, умиротворённо сложив руки поверх лоскутного одеяла. Седые волосы были прибраны под белый платок с печатными цветами.

«Может, спит?» – подумала Еленка.

Она осторожно пощупала лоб и руки бабушки, всё было холодным. Не ледяным, но и неживым.

Еленка тихо заплакала: она любила бабушку Таню. За что – толком и не знала, вернее, не задумывалась, просто любила. Может быть, за уютную домашнюю покладистость: Татьяна Михайловна никогда ни с кем не скандалила, даже не спорила, не в пример, как говорил дед Кузьма, задиристой и горластой подруге, которая могла быть для Еленки второй бабушкой, Любой. Могла быть, но не стала: Еленке и года не было, когда та померла.

Что же теперь делать? Ну, само собой, известить всех Саяпиных. Тятя с Иваном, ну и с дедом Кузьмой тоже, для похорон сладят всё, как положено, об этом можно не заботиться, а что с хозяйством будет? Оно, наверно, перейдёт к Ивану с Настей – у них, вон, уже второй сын народился, надо жить своим домом. А наш с Ванечкой папанька – Еленка горестно вздохнула – всё где-то от полиции бегает, уже больше года на глаза не показывается, завёл, подика, себе какую-нито красаву китайскую…

Еленка глаза прикрыла, и тут на неё словно зейская волна накатила: сквозь ресницы – вверху солнце в полнеба, внизу пески золотые, и Пашка на песке в чём мать родила… Горло перехватило, слёзы полились, и Еленка застонала-завыла в голос:

– Где ж ты, родименький мой, Пашенька однолюбый?!

Не знала она, не ведала, что однолюбый её совсем неподалёку, рукой подать. Сидит он над Амуром на том, на китайском берегу, с нетерпением ждёт конца ледохода, чтобы с помощью Лю Чжэня тайно переправиться на русский берег. Тайно, потому что всё ещё в розыске, но просто сил нет, как хочется увидеть жену и сына, а кроме того – передать бабушке Тане последний привет от дочери Марьяны. Стара бабушка, ох, стара, деда Кузьмы, пожалуй, старее, окочуриться может в любой момент и не порадуется перед могилой. Откуда ж ему знать, что опоздал с приветом?

Слёз по Татьяне Михайловне много не проливали: пожила, и слава Богу! Арина, конечно, промочила похоронный рушник, Настя немного порыдала, и только. Пустил тихую слезу и дед Кузьма, но так, чтобы никто не видел: ушли вместе с бабушкой и его молодые годы. Не знала она, что всю жизнь ей Кузьма Саяпин благодарен был – за встречу в больничке с Любой. Не была бы Люба подругой Танюхе, не заглянула бы в своё время в больничку, и жизнь его сложилась бы совсем по-другому. Не было бы сына Фёдора и внуков-правнуков. Нет, были бы, конечно, однако, совсем другие, не эти, которые к сердцу на веки вечные прикипели.

Проводили новопреставившуюся быстро, благо кладбище рядом и церковь Градо-Благовещенская кладбищенская во имя Вознесения Господня, в которой бабушку отпели, в двух кварталах. Провожающих собралось немного – соседи по улице, человек двадцать, день был тёплый, и на поминках как раз все во дворе Саяпиных уместились. Столы собрали из обоих домов, скамьи заменили плахи из заводни, положенные на табуретки. В общем, в тесноте, да не в обиде. Выпивки дед замастрячил много, закусок Арина с дочерью и невесткой наготовили на полусотню, так что к тому часу, когда апрельские сумерки начали сгущаться, все были пьяны и сыты и расходились по домам тихие и благостные, поминая бабушку Таню добром. И только старая коза Катька криком кричала в своём хлеву, а шестилетний Кузя Саяпин и трёхлетний Ваня Черных говорили, что она плакала настоящими слезами.

– Вот такие слезищи! – сказал Кузя и показал отцу кулачок.

– Я тоже плакал, – сообщил Ваня и показал свой кулачок. – Такими слезищами.

Утром с Амура дул промозглый ветер: льдин на воде было уже немного, но на пологом берегу высились причудливо-угловатые нагромождения полупрозрачных глыб, неохотно отдававших накопленные малоснежной зимой богатства холода. От них и дуло.

Небо было затянуто белёсой мглой, по которой одинокой круглой и такой же белёсой льдиной плыло солнце.

Саяпины и Черныхи общим семейством собрались на завтрак. Настроение было по погоде – сумрачное. Сперва накормили детей и отправили их в «теремок» – играть под присмотром старшего, Кузи. Для оставшихся дед Кузьма достал штоф с вишнёвой наливкой:

– По-ранешному часу, конешно, не положено, однако наливка почти церковная, Татьяна любила к ей анагды прикладываться. Вот и помянем нашу баушку ещё раз.

Он разлил яркую, как кровь, жидкость по стопкам. Мужчины выпили, женщины чуть пригубили.

Помолчали.

– Мне сказать надобно… – произнесла Арина Григорьевна и замолчала.

Все головы повернулись к ней. Она вздохнула, будто набиралась силы и продолжила:

– Маманя будто чуяла, что скоро нас оставит, дала мне наказ про своё наследство.

– А какой может быть наказ? – удивился Фёдор. – Ты – её дочь, Ваня и Еленка – внуки, вот и все дела. Не делить же хозяйство. Не по-казачьи это.

– Ты, Федя, не спеши. Скажу главное: маманя всё своё имущество оставила Еленке.

– Вот те на! – выдохнул Иван. – Сбрендила бабушка! С чего это она?

Настя вскинулась было, чтобы что-то сказать, но взглянула на мужа и промолчала.

Дед Кузьма крякнул и достал трубку. Начал набивать табаком, пальцы его дрожали.

– Ты уверена, что правильно поняла? – спросил Фёдор.

– А чё тут не понять? Сказала, мол, у Вани семья растёт, ему пора свой дом ставить, а Еленка с дитём без мужа…

– Как это без мужа?! – взвилась дочь. – Мой муж не хужей иных!

– Можа, и не хужей, – ответила мать, – однако вечно в бегах и никогда не знаешь, вернётся али нет. А тебе надобно свой дом иметь.

Дед Кузьма раскурил наконец свою трубку и сказал, тяжело роняя слова:

– Не в наших обычаях делить имущество, однако Татьяна не на казачьем базу росла и казачкой так и не стала. Пущай будет по-ейному.

– Дак она и не делит, – заметил Иван. – Не надо возводить напраслину.

– А чё ж наследница скажет? – Фёдор, глядя на отца, тоже начал набивать трубку.

– А то и скажу. Неправильно баушка написала. Нам вобще её имущество не нужно. Паша вернётся – мы в Хабаровск уедем. Я учиться хочу, а то ничё не умею.

– А не вернётся? – спросила Арина. – Кому ты в Хабаровске нужна будешь, да с дитём малым? Учиться она хочет!

– Он вернётся, – всхлипнула Еленка. – Ему без нас жизни нет. Как и нам без него.

Она зарыдала в голос. Дед Кузьма, сидевший к ней ближе всех, передвинулся с табуреткой, обнял Еленку за плечи и прижал к себе. Она сразу затихла и сама обняла деда.

– Так я в полной непонятке, – сказал Иван. – Об чём балакаем? Еленка наследства не хочет, ну и пущай всё как есть, так и остаётся. Мамань, я одно, кажись, уразумел: ты – против, но против чего?

Арина Григорьевна вдруг смутилась, и вся её решительность куда-то улетучилась.

– Я думала, как бы драки не случилось. Иные родичи из-за наследства за ножи да ружья хватаются…

– Чёйто я на Амуре про то не слыхивал, – пробурчал дед Кузьма и ещё крепче прижал к себе внучку.

– Еленка отказывается, а я не хочу, чтобы она голой да сирой осталась.

И тут молчунья Настя вдруг произнесла высоким звенящим голосом:

– Когда Павел вернётся, будет видно, чё да как. А до того Еленка пущай хозяйничат. А я ей завсегда пособлю.

Все разом посмотрели на Настёну: за семь лет, что она прожила в семье Саяпиных, от неё ни разу таких речей не слышали. Впрочем, и собраний, подобных нынешнему, не было. И муж по-другому, уважительно и благодарно, взглянул на неё, отчего Настя зарделась и смутилась.

Однако слова её разом сняли накопившееся напряжение. Дед Кузьма крякнул и прогудел:

– А не устроить ли нам инакий поминальный обед? За ради Танюхи и Грини, побратима моего незабвенного. Чтоб им на том свете веселей и легше жилось.

22

Павел объявился на девять дней, ближе к полуночи.

Поминки были в доме Татьяны Михайловны, его стали называть Еленкиным. Народу собралось поменьше, чем на похороны, но тоже полная горница. Выпили, закусили, повспоминали былое житьёбытьё аж до графа Амурского, песни казачьи от души попели. Фёдор с Иваном на два голоса спели «За рекой Ляохэ» – о походе отряда генерала Мищенко на Инкоу. На последнем куплете:

многие за столом заплакали. Потери амурцев в том рейде были очень уж велики.

Омыли слезами ещё одну песню – «На Дальнем Востоке»:

Тяжёл, ох, тяжёл он, ратный труд русского казака! Хоть донского, хоть уральского, хоть забайкальского, хоть амурского с уссурийским в придачу. Не случайно почти в каждой песне погибает герой:

– Помянули – и будя! – сказал, поднимая последнюю стопку, дед Кузьма. – Стремянную!

Выпили стремянную и потянулись на выход. Арина с молодыми живенько прибралась и ушла с Настей, осталась Еленка – с Ванечкой да со слезами по мужу невыплаканными. Увела сынка наверх, уложила – он не стал за мамку цепляться, уснул, едва головка коснулась подушки.

– Утомился мой инжиганчик, – погладила сына по чернявым волосам Еленка. – Весь в папашку.

И услышала, как внизу стукнула входная дверь. Вернулся кто-то? Вроде бы незачем. Да и тёмно там, лампа потушена, одна лампадка на божнице горит – чё в потёмках-то шариться? А шагито уж больно знакомые, с припадом на одну ногу.

Еленка спустилась вниз, и вдруг на последней ступеньке кто-то схватил её да так стиснул, что в груди перехватило дыхание – ни вздохнуть, ни охнуть.

– Пашкааа… – только и вышепнула она и обвила руками крепкую шею мужа, прижалась губами к обросшей бородой щеке. – Пойдём! – схватила его за руку и потянула обратно, наверх, в комнату, которую когда-то определила им Татьяна Михайловна. Бабушка не забыла, что требуется молодым: там была крепкая, совсем не скрипучая кровать.

– Погодь! – удержал Павел. – Чёй-то покажу.

Он прошёл на кухню. Света лампадки было мало, Еленка зажгла керосиновую лампу и увидела на столе небольшой плетёный из лыка короб, прикрытый цветной тряпицей.

– Чё это? – шёпотом спросила она. – Подарок?

– Можно и так сказать, – хмыкнул Павел.

– А чё там?

– Погляди…

Павел поманил её к коробу и приподнял тряпицу. Под зыбким и неровным светом свечки Еленка разглядела хорошенькую детскую мордашку с закрытыми глазами и расслышала лёгкое посапывание.

– Чей это?! Твой?! – едва не вскрикнула она.

– Ты дура, ли чё ли? Марьянин сынок. Никита.

– Это какой же Марьяны? Тётки моей, маманиной сеструхи?