Свет.

Потолок.

И боль между ногами.

И Гай сидит возле кровати, нервничает, растерянно улыбаясь, смотрит на нее.

— Привет, — сказал он.

— Привет, — откликнулась Розмари.

Болело жутко.

А потом Розмари вспомнила. Все позади. Все позади. Ребенок родился.

— Все в порядке? — спросила она.

— Да, прекрасно.

— Кто?

— Мальчик.

— Правда? Мальчик?

Гай кивнул.

— И с ним все хорошо?

Позднее Розмари вспомнила еще кое-что. Сидя возле кровати, Лаура-Луиза читала через лупу «Ридер’з дайджест».

— Где он? — спросила Розмари.

Лаура-Луиза подпрыгнула на стуле.

— Боже мой, дорогая, — охнула она (преломленные увеличительным стеклом жилки на груди казались переплетающимися красными канатами), — как же ты меня напугала, так внезапно проснулась! О, Господи! — она закатила глаза и глубоко вздохнула.

— Ребенок. Где ребенок? — допытывалась Розмари.

— Подожди минутку. — Лаура-Луиза встала, заложив пальцем «Дайджест». — Я позову Гая и доктора Эйба. Они тут на кухне.

— Где ребенок? — повторила Розмари, но Лаура-Луиза, не ответив, вышла.

Розмари попыталась приподняться, но тут же снова упала, руки были совершенно ватные. А между ногами болело так, словно туда вонзилось множество ножей. В ожидании она лежала и вспоминала, вспоминала.

Была ночь. Часы показывали пять минут десятого.

Они вошли. Гай и доктор Сапирштейн, со скорбным, но исполненным решимости видом.

— Где ребенок? — спросила Розмари.

Гай приблизился к краю кровати и присел, взяв ее руку.

— Золотко мое.

— Где он?

— Золотко… — Гай попытался еще что-то произнести и не смог.

Он бросил умоляющий взгляд на человека, стоявшего по другую сторону кровати.

Доктор Сапирштейн смотрел на Розмари сверху вниз. Кусочек кокосового ореха застрял в усах.

— Были осложнения, Розмари. Но это никак не повлияет на последующие роды.

— Он…

— Умер, — закончил доктор Сапирштейн.

Розмари уставилась на него.

Он кивнул.

Розмари повернулась к Гаю.

Тот тоже кивнул.

— Он оказался в неправильном положении, — объяснил доктор Сапирштейн. — В больнице я, наверное, смог бы что-нибудь сделать, но было уже поздно везти вас туда. Попытка же предпринять что-нибудь здесь была бы чересчур опасной для вас.

— У нас могут быть еще дети, — перебил его Гай, — и обязательно будут, как только тебе станет лучше. Обещаю.

— Совершенно верно, — подтвердил доктор Сапирштейн. — Уже через несколько месяцев можно попытаться, и шансов, что подобное повторится, — один из нескольких тысяч. Такое трагическое несчастье бывает один раз на десять тысяч случаев, сам ребенок был абсолютно здоровым и нормальным.

Гай сжал ее руку, ободряюще улыбаясь.

— Как только тебе станет лучше, — повторил он.

Розмари посмотрела на них: на Гая, на доктора Сапирштейна с застрявшим в усах кусочком кокосового ореха.

— Вы лжете, — проговорила она. — Я вам не верю. Вы оба врете.

— Золотко, — успокаивал Гай.

— Он не умер. Вы забрали его. Вы лжете. Проклятые колдуны. Вы лжете. Вы лжете! Лжете! Лжете!

Гай прижал ее плечи к кровати, и доктор Сапирштейн сделал укол.

* * *

Розмари ела суп и треугольнички белого хлеба с маслом. Устроившись на краешке кровати, Гай жевал треугольный бутерброд.

— Ты сошла с ума, — говорил он. — Просто совсем свихнулась. Это иногда случается в последние недели две перед родами. Это мне Эйб объяснил. Он и название знает. Что-то вроде «preparatum», дальше не помню. Разновидность истерии. С тобой это случилось, золотко, и не прошло даром.

Розмари не произнесла ни слова. Зачерпнула ложку супа.

— Слушай-ка, — продолжал Гай. — Я знаю, почему ты решила, что Роман колдун, а Минни ведьма, но почему ты подумала, что Эйб и я тоже с ними заодно?

Розмари молчала.

— Ах да, глупо, конечно. Полагаю, что этому… «preparatum», или как его там, не нужны никакие причины. — Гай взял еще один треугольничек и откусил сначала одну вершину, потом другую.

Розмари спросила:

— Зачем ты обменялся галстуками с Дональдом Бомгартом?

— Зачем я… а это-то здесь причем?

— Без какой-нибудь личной вещи невозможно навести порчу и ослепить человека.

Гай в упор посмотрел на нее.

— Ради всего святого, золотко, о чем ты говоришь?

— Ты знаешь о чем.

— Ну ты даешь… Я обменялся с ним галстуками, потому что мне нравился его и не нравился мой собственный, а ему приглянулся мой и не нравился свой. А тебе я не сказал, потому что потом вообразил, что в этой сделке можно уловить гомосексуальный оттенок, и застеснялся.

— Где ты достал билеты на «Романтиков»?

— Что?

— Ты сказал, что получил их от Доминика, но это не так.

— Черт побери. И поэтому я оказался колдуном? Я получил их от девушки по имени Нора, фамилию не помню. Мы познакомились с ней на прослушивании и выпили вместе стаканчик-другой. А что же сделал Эйб? Не так завязал шнурки на ботинках?

— Он пользуется корнем танниса. Это ведьмино снадобье. Его секретарша сказала мне, что иногда от него так пахло.

— Так, может быть, Минни подарила ему амулет на счастье, как и тебе. Ты хочешь сказать, что им только ведьмы пользуются? Что-то не очень верится.

Розмари промолчала.

— Давай посмотрим правде в глаза. Тебя мучили всякие бредовые фантазии на почве этого самого «preparatum». А теперь ты отдохнешь, и все пройдет. — Гай наклонился к ней и взял ее руку. — Я знаю, это худшее из всего, что с тобой когда-либо случалось, но отныне нас ждут только розы. Нам уже почти удалось довести до кондиции «Уорнер Бразерс», а тут еще «Юниверсл» замаячил на горизонте. Когда на моем счету будет еще несколько положительных рецензий, мы бросим город и обоснуемся среди чудесных холмов Беверли, где у нас будет бассейн, огород с пряностями и все тридцать три удовольствия. И ребятишки тоже, Роу. Клянусь честью скаута. Слышала ведь, что сказал Эйб? — Гай поцеловал ее руку. — А теперь мне надо бежать и быстренько становиться знаменитостью.

Он встал и направился к двери.

— Дай-ка я посмотрю на твое плечо, — попросила Розмари.

Остановившись, он обернулся.

— Дай-ка я посмотрю на твое плечо, — повторила она.

— Ты шутишь, что ли?

— Нет. Дай мне взглянуть. На твое левое плечо.

Гай посмотрел на нее и согласился:

— Хорошо, дорогая, если тебе этого хочется.

Он расстегнул ворот рубашки, синей трикотажной рубашки с короткими рукавами и, ухватив ее за низ, стянул через голову. Под рубашкой была белая майка.

— Обычно я предпочитаю заниматься этим под музыку, — заметил Гай, снимая также и майку.

Приблизившись к кровати и наклонившись к Розмари, он показал ей левое плечо. Знака не было. Всего лишь еле заметный след от прыща или нарыва. Гай продемонстрировал ей и другое плечо, и грудь, и спину.

— Это все, что я могу для вас сделать без синего света.

— Ладно, — сдалась Розмари.

Гай ухмыльнулся.

— Теперь весь вопрос в том, надевать ли мне рубашку или выйти так, заставив Лауру-Луизу пережить незабываемо волнующие минуты.

* * *

Грудь Розмари наполнялась молоком, и ее нужно было освобождать, поэтому доктор Сапирштейн показал, как пользоваться резиновым грудным отсосом, с виду напоминавшим стеклянный рожок автомобиля; и Лаура-Луиза, или Хелен Уиз, или еще кто-нибудь несколько раз в день приносили его Розмари вместе с мензуркой Пирекса. Из каждой груди она нацеживала примерно унцию чуть зеленоватого молока, с едва уловимым запахом танниса, и эта процедура была окончательным и неопровержимым свидетельством отсутствия ребенка. Когда мензурку и отсос уносили, Розмари откидывалась на подушку, чувствуя такое отчаяние и одиночество, что у ее не было сил даже плакать.

Навестить ее заходили Джоан, Элиза и Тайгер; двадцать минут Розмари проговорила по телефону с Брайаном. Принесли цветы: розы, гвоздики и желтый кустик азалии — от Аллана, Майка и Педро, Лу и Клаудии. Гай купил новый телевизор с дистанционным управлением, который установил в недрах кровати. И Розмари смотрела, ела, глотала таблетки, которые ей давали.

От Минни и Романа пришло письмо с выражением соболезнования, каждый написал по странице. Они были в Дубровнике.

Швы постепенно перестали болеть.

* * *

Однажды утром, недели две-три спустя, Розмари показалось, что она слышит плач младенца. Сигналом дистанционного управления она выключила телевизор и прислушалась. Откуда-то издалека доносилось слабое хныканье. А может, и нет? Она выскользнула из кровати и выключила кондиционер.

Вошла Флоренс Гилмор с отсосом и мензуркой.

— Вы слышите, как плачет младенец? — спросила Розмари.

Обе прислушались.

Да, так и есть. Ребенок плакал.

— Нет, дорогая, ничего не слышу, — возразила Флоренс. — Залезай снова в постель, ты же знаешь, тебе не велено ходить. Ты и кондиционер выключила? Не следует этого делать, день просто жуткий. Такая жара, что люди буквально умирают.

Розмари снова услышала плач после полудня, и необъяснимым образом из груди начало сочиться молоко.

В тот вечер Гай ни с того ни с сего сказал:

— Въехали новые жильцы. На восьмом.

— И у них грудной ребенок?

— Да, откуда ты знаешь?

Секунду Розмари смотрела на него.

— Я слышала, как он плачет.

Она снова услышала его на следующий день. И день спустя — опять.

Она перестала смотреть телевизор и теперь держала перед собой книжку, делая вид, что читает, а на самом деле лишь прислушивалась, прислушивалась…

Малыш был не на восьмом, а здесь, на седьмом.

И мензурку, и отсос чаще всего приносили вскоре после того, как начинался плач, который обрывался через несколько минут после того, как ее молоко уносили.

— Что вы с ним делаете? — спросила Розмари как-то утром у Лауры-Луизы, отдавая ей отсос и мензурку с шестью унциями молока.

— Как что? Выливаем, конечно, — ответила Лаура-Луиза и ушла.

В тот же день после полудня, отдав Лауре-Луизе мензурку, Розмари сказала: «Подождите секундочку», — и собралась было положить туда грязную кофейную ложку.

Лаура-Луиза резко отдернула руку с мензуркой.

— Не делай этого, — остановила она Розмари, ухватив ложечку пальцем руки, в которой держала отсос.

— Да какая разница?

— Просто неряшливо, вот и все.