Он был жив.

Он находился в квартире Минни и Романа.

Они держали его там, кормили ее молоком и, слава тебе Господи, заботились о нем, потому что, если она правильно помнила, в книжке, которую передал ей Хатч, говорилось, что первое августа для них день особенный, праздник урожая, сопровождаемый бредовыми ритуалами. А может быть, они ждут, пока Минни и Роман вернутся из Европы? Чтобы и эти смогли получить свою долю? Но малыш пока жив.

Розмари перестала принимать таблетки, которые ей давали. Она прятала их в складке между большим пальцем и ладонью и делала вид, что глотает, а потом засовывала таблетки как можно дальше между матрасом и пружинами.

Розмари почувствовала себя бодрее, сознание прояснилось.

«Держись, Энди! Я иду».

Она прекрасно помнила урок, преподанный ей доктором Хиллом. На сей раз она ни у кого не будет просить помощи, не будет надеяться, что кто-то поверит ей и придет на выручку. Ни полиция, ни Джоан или Данстоны, ни Грэйс Кардифф, ни даже Брайан. Гай слишком хороший актер, а Сапирштейн слишком знаменитый врач; вдвоем они устроят так, что даже он, Брайан, подумает, что у нее какое-то помешательство на почве потери ребенка. На этот раз она все сделает сама, сама пойдет туда, вооружившись самым длинным и острым кухонным ножом, чтобы отбиваться от этих маньяков, и заберет малыша.

К тому же у нее было одно преимущество. Ведь она знала, а они не знали, что она знает о существовании потайного хода из одной квартиры в другую. В ту ночь дверь была заперта на цепочку — это она знала столь же точно, как и то, что рука, на которую она смотрит, — рука, а не птица или линкор, — и тем не менее все они ввалились сюда. А значит, есть еще какой-то ход.

Это могла быть только кладовка для белья, которую забаррикадировала покойная миссис Гардиниа, без сомнения, скончавшаяся от тех же дьявольских чар, которые парализовали и убили беднягу Хатча. Кладовку соорудили для того, чтобы разделить одну большую квартиру на две поменьше; и если миссис Гардиниа принадлежала к ордену — а разве Терри не говорила, что она давала Минни свои травы? — тогда ничего не может быть логичнее, чем каким-то образом проделать ход в задней стене кладовки, чтобы сразу, напрямую попасть из одной квартиры в другую, о чем к тому же не будут знать ни Брюны, ни Дюбэн и Де Ворэ.

Да, да, именно кладовка.

Давным-давно, во сне Розмари проносили через кладовку. Но это был не сон, а знамение свыше, божественное послание, которое нужно было тщательно хранить в памяти, чтобы теперь в минуту испытаний черпать в нем уверенность.

«О, отец небесный, прости мне мои сомнения! Проспи, что я отвернулась от тебя, милосердный Боже, и помоги мне, помоги мне в беде! О Иисусе, дорогой Иисусе, помоги мне спасти невинное дитя!»

* * *

Ну, конечно же, таблетки — вот решение. Изогнувшись, она засунула руку под матрас и вытащила их одну за другой. Восемь штук, все совершенно одинаковые. Маленькие белые таблетки с насечкой посередине, чтобы ломать пополам. Бог его знает, что это такое, но так или иначе трех таблеток в день было достаточно, чтобы Розмари оставалась вялой и послушной, а восемь сразу наверняка заставят Лауру-Луизу или Хелен Уиз крепко заснуть. Розмари сдула с таблеток пыль, завернула их в кусок журнальной обложки и засунула на дно коробки с салфеткой.

Розмари продолжала изображать вялость и покорность; ела, что давали, листала журналы, сцеживала молоко.

Когда все было подготовлено, сиделкой Розмари оказалась Лиа Фаунтен. Она вошла после того, как Хелен Уиз унесла молоко.

— Привет, Розмари. Другим девочкам я уже дала возможность насладиться твоим обществом, но теперь уж моя очередь, — заявила она. — Да здесь настоящий кинотеатр! Сегодня что-нибудь хорошенькое показывают!

В квартире больше никого не было. Гай ушел, чтобы встретиться с Алланом для консультации по поводу нескольких контрактов.

Розмари и Лиа смотрели фильм с участием Фреда Астера и Джинджер Роджерс, а во время перерыва Лиа принесла с кухни две чашечки кофе.

— Я к тому же чуть-чуть проголодалась. Не могли бы вы сделать мне еще и сандвич с сыром? — попросила Розмари, когда Лиа поставила чашки на ночной столик.

— Конечно, дорогая. Как тебе сделать, с латуком и майонезом?

Она снова вышла, а Розмари достала из коробочки сложенную обложку журнала. Теперь там было одиннадцать таблеток. Все их она бросила в чашечку миссис Фаунтен и помешала своей ложкой, которую потом вытерла салфеткой. Розмари подняла свою чашку, но рука так дрожала, что чашку пришлось снова поставить.

Однако, когда Лиа вошла с сандвичами, Розмари сидела, спокойно попивая кофе.

— Спасибо, Лиа, с виду потрясающе. Кофе немножко горчит, наверно, слишком долго настаивался.

— Приготовить свежий?

— Нет, нет необходимости.

Лиа села возле кровати, взяла чашку и, помешав ложечкой, отпила глоток.

— Мм, — Лиа сморщила нос и кивнула, соглашаясь.

— Пить все же можно, — констатировала Розмари.

Они продолжали смотреть фильм, а через два рекламных перерыва Лиа уронила голову на грудь, потом резко подняла ее. Лиа поставила на столик блюдце и чашку, которая была на две трети пуста. Розмари доедала бутерброд и смотрела, как в сверкающем сказочном павильоне аттракционов Фред Астер и еще двое танцевали на вращающихся дисках.

Во время следующей части фильма Лиа заснула.

— Лиа? — позвала Розмари.

Старушка, сидя, посапывала; подбородок касался груди, руки безвольно лежали кверху ладонями на коленях. Парик с чуть лиловатым оттенком съехал на лоб, на затылке торчали редкие седые волосы.

Розмари встала с кровати, сунула ноги в тапочки, накинула синий с белым стеганый халат, который купила для больницы. Покидая комнату, она почти полностью затворила дверь, потом, подойдя к входной двери, бесшумно заперла ее на цепочку и на засов.

Она отправилась на кухню, где на полке с ножами выбрала самый длинный и острый — почти совсем новый нож для мяса с изогнутым заостренным на конце стальным лезвием и тяжелой костяной рукояткой с медной шишечкой. Держа его сбоку, острием книзу, она двинулась по коридору к двери в кладовку для белья.

Стоило открыть дверь, как Розмари, поняла, что не ошиблась.

Внешне все было аккуратно и вроде бы в порядке, но содержимое двух полок поменяли местами: полотенца лежали там, где должны быть зимние одеяла, и наоборот.

Оставив нож на пороге ванной, Розмари вынула из кладовки все, кроме того, что находилось на закрепленной верхней полке. Она сложила на пол полотенца, простыни, маленькие и большие коробки, а потом, приподняв, вынула полки, которые сама же оклеивала бумагой и устанавливала там когда-то тысячелетия назад.

Снизу, и до верхней полки задняя стена кладовки представляла собой единую, большую, выкрашенную белым панель, по краям которой протянулась узкая полоска также белых лепных украшений. Подойдя ближе и отодвинувшись в сторону, чтобы лучше падал свет, Розмари заметила, что на стыке панели и лепнины по слою краски пробегает непрерывная трещина. Она нажала с одной стороны панели, потом с другой, нажала посильнее, и панель повернулась на скрипучих петлях. За ней была темнота — другая кладовка, где на полу поблескивала проволочная вешалка, а сквозь замочную скважину пробивался единственный луч света. Толкнув и полностью открыв панель, Розмари ступила во вторую кладовку и тут же наклонилась. Через замочную скважину она увидела примерно в двадцати футах от себя маленький антикварный шкафчик, стоявший в нише коридора в квартире Минни и Романа.

Она попробовала дверь. Та поддалась.

Розмари закрыла ее и, пятясь через свою собственную кладовку, взяла нож, после этого снова вошла в кладовку, миновав ее, еще раз посмотрела в замочную скважину и чуть-чуть приоткрыла дверь. Затем распахнула ее, держа нож на уровне плеча острием вперед.

Коридор был пуст, но из гостиной доносились далекие голоса. Ванная была справа, дверь открыта, внутри темно. Спальня Минни и Романа слева, там горел ночник. Ни колыбельки. Ни ребенка.

Розмари осторожно двинулась по коридору. Дверь направо была заперта, другая, по левую сторону, как оказалось, вела в кладовку для белья.

Над антикварным шкафчиком висела маленькая, но броская картина, изображавшая пылающую церковь. Прежде здесь был лишь прямоугольник невыгоревших обоев да крюк, а теперь вот эта возмутительная картина. Похоже на церковь святого Патрика; желтые и оранжевые языки пламени вырывались из окон и устремлялись вверх сквозь обрушившуюся крышу.

Где же она ее видела? Горящую церковь…

Во сне. В том, в котором ее проносили сквозь кладовку для белья. Гай вместе с кем-то. «Вы ее слишком высоко несете». Принесли в залу для танцев, где горела церковь. Где горела эта церковь. Но разве это возможно? Неужели ее на самом деле пронесли через кладовку, а потом мимо картины, которую она тогда и увидела?

Найти Энди. Найти Энди. Найти Энди.

Высоко держа нож, она прошла по коридору налево, потом направо. Остальные двери оказались запертыми. Розмари увидела еще одну картину: голые женщины и мужчины танцуют, встав в круг. Впереди прихожая и входная дверь, справа — сводчатый вход в гостиную. Голоса стали громче.

— Только если он до сих пор ждет самолета, он-то!

Раздался смех, а потом все зашикали.

Во сне Джеки Кеннеди ласково поговорила с ней в зале для танцев и ушла, а потом там собрались все они, вся их свора, и голые пели, образовав кольцо вокруг нее. Это была реальность? Это действительно случилось с ней? Роман в черной рясе рисовал знаки на ее теле. Доктор Сапирштейн держал для него чашку с красной краской. С красной краской? Или с кровью?

— О, черт, Хаято, — сказала Минни, — да ты просто смеешься надо мной! Мозги пудришь, как у нас говорят.

Неужели Минни? Уже вернулись из Европы? И Роман тоже? Но ведь только вчера пришла открытка из Дубровника, где говорилось, что они там еще задержатся.

Так, может быть, они вообще никуда и не уезжали?

Теперь она стояла в арке, и ей были видны книжные полки, картотечные ящики, столики для бриджа, заваленные газетами и стопками конвертов. Орден собрался в другом конце комнаты, все смеялись, негромко разговаривали. Позвякивали кубики льда.

Розмари крепче сжала нож и сделала шаг вперед. Остановилась, неотрывно глядя на них.

В противоположном конце комнаты в единственном большом эркере стояла плетеная колыбелька. Черная. Вся черная: отделка из черной тафты, полог и оборки из черной органзы. Медленно вращалось серебряное украшение на черной ленте, прикрепленное булавкой к черному пологу.

Умер? Но в тот самый миг, когда в голове пронеслась испугавшая ее мысль, жесткая органза затрепетала, серебряное украшение задрожало.

Он был там, внутри. В этой чудовищно извращенной ведьминой колыбельке.

Серебряное украшение оказалось распятием, подвешенным вниз головой. Обхватившая щиколотки Иисуса черная лента была завязана узлом.

Мысль о том, что ее ребенок, совершенно беспомощный, лежит среди всего этого святотатства и ужаса, вызвала у Розмари слезы, и вдруг ее охватило неудержимое желание бросить все, дать волю чувствам и разрыдаться, полностью капитулировать перед лицом столь изощренного, неслыханного зла. И все же Розмари удалось справиться с собой; она крепко зажмурилась, чтобы сдержать слезы, наскоро прочитала «Пресвятую Богородицу» и призвала на помощь всю свою решимость и ненависть, ненависть к Минни, Роману, Гаю, доктору Сапирштейну — ко всем тем, кто сговорился украсть у нее Энди и воспользоваться им в своих гнусных целях. Вытерев ладони о халат и откинув назад волосы, Розмари поудобнее перехватила массивную рукоятку ножа и шагнула вперед, туда, где каждый из них мог увидеть ее и узнать, что она пришла.

Это невероятно, но ее не заметили. Они по-прежнему разговаривали, слушали, потягивали вино, наслаждаясь приятным обществом, словно она была каким-то бесплотным духом или все это был сон и она так и не вставала с кровати; Минни, Роман, Гай (контракты!), мистер Фаунтен, Уизы, Лаура-Луиза и похожий на ученого молодой японец в очках — все собрались под висевшим над каминной полкой портретом Адриана Маркато. Только он видел ее. Этот могущественный человек стоял, сверкая глазами, неподвижный и бессильный — картина.

Потом Роман тоже увидел Розмари, поставил бокал и дотронулся до руки Минни. Мгновенно наступила тишина, а сидевшие к Розмари спиной недоуменно обернулись. Гай хотел было подняться, но снова сел. Лаура-Луиза, закрыв рот руками, завизжала. Заговорила Хелен Уиз:

— Иди назад в постель, Розмари. Ты же знаешь, что тебе нельзя вставать и ходить.

Она либо помешалась, либо затеяла психическую атаку.

— Мать — это? — спросил японец, а когда Роман кивнул, протянул: — A-а, ссссссс… — и с интересом уставился на Розмари.

— Она убила Лиу, — воскликнул, вставая, мистер Фаунтен. — Она убила мою Лиу. Да? Где она? Ты убила мою Лиу?

Розмари пристально смотрела на них, на Гая. Тот потупился, залившись краской. Розмари крепче сжала нож в руке.

— Да, — подтвердила она. — Я убила ее. Заколола насмерть. И вытерла нож. И заколю любого, кто подойдет ко мне. Скажи им, Гай, какой этот нож острый!

Гай ничего не сказал. Мистер Фаунтен сел, прижав руку к сердцу. Лаура-Луиза визжала.

Не сводя с них глаз, Розмари двинулась через комнату к колыбельке.

— Розмари! — окликнул ее Роман.

— Заткнись! — бросила ему Розмари.

— Прежде чем ты посмотришь на…

— Заткнись. Ты в Дубровнике. Я тебя не слышу.

— Пусть, — сказала Минни.

Розмари следила за ними, пока не подошла к колыбельке, повернутой лицом к собравшимся. Свободной рукой Розмари взялась за обтянутую черным ручку внизу и медленно, нежно развернула колыбельку к себе. Тафта зашуршала, задние колеса заскрипели.

Милый Энди спал, такой маленький, розовощекий, завернутый в уютное одеяльце, в маленьких черных рукавичках, завязанных лентами на запястьях. У неге было на удивление много оранжево-рыжих волос. Чистые, шелковистые, они были аккуратно расчесаны. Энди! О, Энди! Повернув нож острием в сторону, Розмари потянулась к нему, губки у малыша надулись, он открыл глаза и посмотрел на нее. Глаза у него были золотисто-жёлтые, ни белков, ни радужной оболочки, золотисто-желтые глаза с вертикальными зрачками-щелочками.

Розмари смотрела на него.

А он смотрел на нее своим золотисто-желтым взглядом, который затем перевел на раскачивающееся вниз головой распятие.

Розмари взглянула на них, напряженно наблюдающих за ней, и, сжимая нож в руке, закричала:

— Что вы сделали с его глазами?

Они зашевелились и повернулись к Роману.

— У него глаза Его Отца, — сказал тот.

Розмари перевела взор с него на Гая, чьи глаза были прикрыты рукой, и снова на Романа.

— О чем вы? У Гая глаза карие, нормальные! Что вы с ним сделали, вы, маньяки?

Она отступила от колыбельки, готовая прикончить всех их.

— Его отец — Сатана, а не Гай, — заявил Роман. — Его Отец — Сатана, который поднялся из Ада и зачал сына от смертной женщины! Чтобы отомстить за бесчинства, творимые поклонниками Бога над Его верными последователями!

— Слава Сатане! — провозгласил мистер Уиз.

— Сатана Его Отец, и зовут Его Адриан! — загремел Роман, голос его стал сильным, гордым, в осанке появилась мощь и властность. — Он свергнет власть имущих и обратит в прах их храмы! Он освободит презренных и отомстит за сожженных и замученных.

— Слава Адриану! — крикнули все. — Слава Сатане!

— Нет, — сказала она.

Заговорила Минни:

— Из всех на свете Он выбрал тебя, Розмари. Из всех женщин на всем свете Он выбрал тебя. Он сделал так, что вы с Гаем переехали в эту квартиру. Он заставил эту дурочку, как там ее звали, ну, Терри, заставил ее испугаться и потерять рассудок, так что нам пришлось изменить наши планы. Он устроил все, что необходимо было устроить, потому что он хотел, чтобы ты стала матерью Его единственного живого Сына.

— Его власть беспредельна, — вставил Роман.

— Слава Сатане, — сказала Хелен Уиз.

— Царствие Его будет бесконечным.

— Сурава Сатане, — повторил японец.

Лаура-Луиза отняла руки от лица. Из-под ладони, прикрывавшей глаза, Гай посмотрел на Розмари.

— Нет, — повторила она, — нет. — Нож висел сбоку. — Нет. Этого не может быть. Нет.

— Пойди взгляни на Его ручки, — посоветовала Минни. — И на Его ножки.

— И на Его хвост, — добавила Лаура-Луиза.

— И на пробивающиеся рожки, — продолжала Минни.

— О Боже! — воскликнула Розмари.

— Бог мертв, — заявил Роман.

Розмари повернулась к колыбельке, уронила нож, снова посмотрела на следивших за ней сатанистов и закрыла лицо руками.

— О Боже! — А потом, подняв кулаки, пронзительно закричала, обращаясь к потолку: — О Боже! О Боже! О Боже! О Боже!

— Бог мертв! — загремел Роман. — Бог мертв, а Сатана здравствует! И год сейчас первый, первый год эры нашего Господина! Год первый, Богу крышка! Год первый — родился наш малышка!

— Слава Сатане! — подхватили все. — Слава Адриану! Слава Адриану! Слава Сатане!

Розмари сделала шаг назад.

— Нет, нет, — и отступала все дальше, пока не очутилась между двумя столиками для игры в бридж. Сзади нее был стул. Розмари села и посмотрела на всех них. — Нет.

* * *

Мистер Фаунтен быстро вышел из комнаты и заторопился по коридору. Гай и мистер Уиз устремились за ним.

Минни подошла, кряхтя наклонилась и подобрала нож. Потом отнесла его на кухню.

Лаура-Луиза приблизилась к колыбельке и по-хозяйски покачала ее, строя рожицы лежавшему в ней младенцу. Черная тафта зашуршала, колеса скрипнули.

Розмари сидела, тупо глядя перед собой.

— Нет, — повторила она.

Тот сон. Сон? Все ведь происходило на самом деле. Те желтые глаза, в которые она смотрела.

— О Боже, — простонала она.

Роман приблизился к ней.

— Клэр просто притворяется, что так убит горем из-за Лии. Ему уж не настолько жаль. Никому она по-настоящему не нравилась, слишком уж скупа — и эмоционально, и материально. Почему бы тебе не помочь нам, Розмари? Стань настоящей матерью Адриану и мы устроим так, что тебя не накажут за убийство. Никто никогда не узнает об этом. Тебе не нужно вступать в орден, если не хочешь; просто будь матерью своему ребенку. — Наклонившись к ней, он прошептал: — Минни и Лаура-Луиза слишком стары. Это нехорошо.

Она взглянула на него.

Роман выпрямился.

— Подумай об этом, Розмари.

— Я ее не убивала.

— Вот как?

— Я только дала ей таблетки. Она спит.

— А-а, — протянул Роман.

Позвонили в дверь.

— Извини, — сказал Роман и пошел открывать. — В любом случае, подумай об этом, — бросил он через плечо.

— О Боже, — простонала Розмари.

— Да заткнешься ты со своим «О Боже» или мы убьем тебя, — зашипела Лаура-Луиза, качавшая колыбельку. — И черт с ним, с молоком.

— Сама заткнись, — оборвала ее Хелен Уиз, подходя к Розмари и вкладывая ей в руку влажный носовой платок. — Как бы Розмари себя ни вела, она Его мать. Запомни это и будь почтительна.

Лаура-Луиза что-то едва слышно пробормотала.

Розмари вытерла лоб и щеки прохладным платком. Японец, сидевший на подушечке в другом конце комнаты, перехватил ее взгляд, ухмыльнулся и наклонил голову. Он поднял раскрытый фотоаппарат, в который вставлял пленку, и подвигал им взад-вперед, в направлении колыбельки, ухмыляясь и кивая. Розмари потупилась и заплакала. Потом промокнула глаза.

Вошел Роман, держа за руку цветущего смуглого человека приятной внешности в белоснежном костюме и белых ботинках. Он нес большую коробку, обернутую голубой бумагой с нарисованными на ней плюшевыми мишками и конфетами-палочками. Из нее доносилась музыка. Все подходили поприветствовать его, пожать ему руку. «Беспокоились», — слышалось со всех сторон, — «приятно», «аэропорт», «Ставропулос», «случай». Лаура-Луиза поднесла коробку к колыбельке. Подняла повыше, чтобы малыш видел, потрясла, чтобы слышал, и поставила на скамеечку рядом со множеством других коробок, обернутых в такую же бумагу, и несколькими свертками в черной бумаге, перевязанными черной ленточкой.

— Двадцать пятого июня сразу же после полуночи, — сообщил Роман. — Ровно через полгода, ну, понимаете, после чего. Разве не великолепно?

— Но чему вы удивляетесь? — спросил вновь прибывший, разводя руками. — Разве еще триста лет назад Эдмонд Лотреамон не предсказал, что это случится 25 июня?

— И правда предсказал, — согласился сияющий Роман, — но так странно, что хоть какое-то его пророчество оказалось верным!

Все засмеялись.

— Пойдемте, друг мой, — пригласил Роман, увлекая за собой гостя. — Идемте, посмотрите на Него. Посмотрите на Ребенка.

Они направились к колыбельке, возле которой с улыбкой приказчика на лице их ждала Лаура-Луиза, встали рядом и безмолвно смотрели внутрь. Через несколько мгновений вновь прибывший опустился на колени.

Вошли Гай и мистер Уиз.

Они ждали в дверях, пока гость не поднялся, затем Гай приблизился к Розмари.

— С ней все будет нормально, — успокоил он. — Там Эйб.

Он стоял, глядя на нее сверху вниз, потирая бока руками.

— Они обещали мне, что тебе это не причинит никакого вреда, — оправдывался он. — Так ведь и получилось, правда? Я хочу сказать, предположим, у тебя был ребенок и ты его потеряла, разве это не то же самое? А взамен мы столько всего получаем, Роу.

Положив платок на стол, Розмари посмотрела на Гая.

И изо всех сил плюнула.

Он покраснел и отвернулся, вытирая пиджак. Роман, взяв Гая под руку, представил вновь прибывшему — Аргирону Ставропулосу.

— Вы, наверное, так гордитесь, — сказал Ставропулос, сжимая обеими руками руку Гая. — Но там, это же не Его мать? Почему же ради…

Роман отвел его в сторону и зашептал на ухо.

— Вот, — Минни предложила Розмари кружку дымящегося чая. — Выпей, тебе станет намного лучше.

Розмари посмотрела на кружку, потом подняла глаза на Минни.

— Что здесь? — поинтересовалась она. — Корень танниса?

— Ничего там нет, — заявила Минни. — Ничего, кроме сахара и молока. Это самый обычный чай «Липтон». Выпей. — Она поставила кружку рядом с носовым платком.

* * *

Все, что требовалось сделать, — это убить его. Совершенно очевидно. Дождаться, пока они усядутся в противоположном углу комнаты, подбежать, оттолкнув Лауру-Луизу, схватить его и выкинуть из окна. И выпрыгнуть следом. «В Брэмфорде мать убивает ребенка и себя».

Спасти мир Бог знает от чего. Сатана знает от чего.

Хвост! Пробивающиеся рожки! Ей хотелось закричать, умереть.

Она так и сделает, выбросит его и выпрыгнет сама.

Теперь все они ходили кругами. Приятный вечер с коктейлями. Японец фотографировал. Фотографировал Гая, Ставропулоса, Лауру-Луизу с ребенком на руках.

Она отвернулась, не желая этого видеть.

Эти глаза! Как у зверя, как у тигра, совсем не как у человека!

Конечно, он ведь и не человек. Он… он какой-то получеловек.

А каким он казался очаровательным, милым, до того как открыл свои желтые глаза! Заостренный подбородок немного похож на подбородок Брайана, очаровательный ротик, восхитительные оранжево-рыжие волосики… Было бы приятно взглянуть на него еще разок, если бы он только не открывал свои желтые звериные глазки.

Розмари попробовала чай. Это действительно оказался чай.

Нет, она не сможет выбросить его из окна. Это же ее ребенок, кто бы там ни был его отец. Нужно найти кого-нибудь, кто бы понял ее, вот что нужно сделать. Кого-нибудь вроде священника. Да, вот решение — священник. Эту задачу должна решать церковь. С этим должен разбираться папа вместе со своими кардиналами, а не глупенькая Розмари Рейли из Омахи.

Убийство — грех, неважно, кого убивают.

Розмари отхлебнула еще чаю.

Малыш начал всхлипывать из-за того, что Лаура-Луиза качала колыбельку слишком быстро, и, как и следовало ожидать, эта идиотка принялась качать еще быстрее.

Розмари терпела, сколько могла, потом встала и подошла к колыбельке.

— Убирайся отсюда, — приказала Лаура-Луиза. — Не приближайся к нему.: Роман!

— Вы качаете слишком быстро, — объяснила Розмари.

— Сядь, — отрезала Лаура-Луиза и обратилась к Роману: — Убери ее отсюда. Пусть находится там, где ей полагается.

— Она его слишком быстро качает, поэтому он хнычет, — возразила Розмари.

— Не суй нос не в свое дело! — прикрикнула Лаура-Луиза.

— Пусть Розмари покачает Его, — решил Роман.

Лаура-Луиза вытаращила на него глаза.

— Давай садись с остальными, — приказал Роман, встав за пологом колыбельки. — Пусть Розмари покачает Его.

— Но она же способна…

— Сядь с остальными, Лаура-Луиза.

Оскорбленная, она зашагала прочь.

— Покачай Его, — предложил Роман, улыбаясь Розмари.

Он толкнул колыбельку в ее сторону, придерживая за полог.

Розмари неподвижно стояла, глядя на него.

— Вы пытаетесь… заставить меня стать его матерью.

— А разве не ты Его мать? Ну же. Покачай Его, пока Он не перестанет жаловаться.

Она покорно сжала пальцами обмотанную черным ручку. Несколько секунд они вдвоем качали колыбельку, потом Роман отпустил, и она продолжала качать одна, нежно, неторопливо. Она посмотрела на ребенка, встретила взгляд его желтых глаз и отвернулась к окну.

— Надо смазать колесики. Может быть, и это тоже его беспокоит, — предположила она.

— Так и сделаю, — согласился Роман. — Вот видишь? Он перестал жаловаться. Он знает, кто ты.

— Не говорите ерунды.

Розмари снова посмотрела на малыша. Он наблюдал за ней. Теперь, когда она была подготовлена, глаза уже не казались столь ужасными. Тогда ее ошеломила именно неожиданность. В каком-то смысле глаза были даже красивы.

— Какие у него ручки? — спросила Розмари, не переставая качать.

— Очень хорошенькие, — ответил Роман. — У него есть коготки, но очень маленькие, жемчужного цвета. Варежечки нужны только, чтобы Он не поцарапался, а не потому что на ручки неприятно смотреть.

— Его, кажется, что-то беспокоит, — заволновалась Розмари.

Подошел доктор Сапирштейн:

— Ну прямо вечер сюрпризов.

— Уходите, иначе я плюну вам в лицо, — сказала Розмари.

— Уходи, Эйб, — попросил Роман, и доктор Сапирштейн, кивнув, ушел.

— Ты тут ни при чем, — обратилась к малышу Розмари. — Твоей вины тут нет. Я сержусь на них, потому что они обманывали меня, лгали мне. Не надо так беспокоиться, я не причиню тебе зла.

— Он это знает, — заявил Роман.

— Тогда почему у него такой взволнованный вид? Бедняжка. Только взгляните на него.

— Одну минутку. Я должен заняться гостями. Сейчас вернусь.

Роман отошел, оставив ее одну.

— Честное слово, я не причиню тебе зла, — уговаривала Розмари ребенка. Нагнувшись, она развязала воротничок распашонки. — Лаура-Луиза слишком туго завязала, да? Я сделаю попросторнее, чтобы тебе было удобно. У тебя очень острый подбородок, тебе это известно? У тебя странные желтые глазки, зато острый подбородок.

Она поудобнее завязала ему распашонку.

Бедняжка.

Не может же быть, что он уж совсем плохой, это просто невозможно. Даже если он и был наполовину Сатаной, то разве не был он также наполовину обычным благоразумным человеческим существом, происшедшим от нее? Если она будет бороться против них, оказывать доброе влияние наперекор их дурному…

— А знаешь, у тебя есть собственная комната.

Розмари развернула одеяло, которое тоже было замотано слишком туго.

— Там желтые с белым обои, белая колыбелька с желтыми бортиками и нигде ни единого черного колдовского пятнышка. Мы тебе все покажем, когда ты снова проголодаешься. Если вам вдруг интересно, я как раз и есть та самая леди, чьим молоком вы питаетесь. Спорю, ты думал, что оно появляется на свет в бутылочках, так ведь? А вот и нет, его производят мамочки, и я как раз твоя. Вот так-то, мистер Серьезная Физиономия. Похоже, это сообщение не вызвало у тебя никакого энтузиазма.

Тишина заставила Розмари поднять глаза. Они подходили с разных сторон, чтобы посмотреть на нее, останавливаясь на почтительном расстоянии.

Розмари почувствовала, что краснеет, и снова принялась подтыкать одеяльце вокруг ребенка.

— Пусть смотрят. Нам ведь безразлично, правда? Мы только хотим, чтобы было удобно и уютно, вот так. Так. Лучше?

— Слава Розмари, — провозгласила Хелен Уиз.

Остальные подхватили:

— Слава Розмари! Слава Розмари.

И Минни, и Ставропулос, и доктор Сапирштейн:

— Слава Розмари!

Гай тоже произнес эту фразу: «Слава Розмари».

Лаура-Луиза шевелила губами, но никакого звука не издавала.

— Слава Розмари, матери Адриана! — крикнул Роман.

Розмари оторвала взгляд от колыбельки.

— Это Эндрю, — поправила она. — Эндрю Джон Вудхаус.

— Адриан Стивен, — настаивал Роман.

Гай сказал:

— Послушай, Роман…

А Ставропулос, стоявший с другого бока от Розмари, коснулся руки Кастивета и спросил:

— Разве имя имеет такое большое значение?

— Да. Очень большое. Да, — подтвердил Роман. — Его зовут Адриан Стивен.

Снова заговорила Розмари:

— Я понимаю, почему вам хотелось бы назвать его именно так, но сожалею, никак нельзя. Его имя Эндрю Джон. Это мой ребенок, а не ваш, и по такому поводу я даже спорить не собираюсь. То же самое относится и к одежде. Он не может все время носить черное.

Роман открыл было рот, но Минни, глядя прямо на него, громко сказала:

— Слава Эндрю. — А потом: — Слава Розмари, матери Эндрю, и Слава Сатане.

Розмари пощекотала животик ребенку.

— Тебе же не нравилось быть Адрианом? Да уж, думаю, что нет. Что за Адриан Стивен такой! Будь добр, перестань так нервничать.

Она ухватила его за носик:

— Ты же умеешь улыбаться, а, Энди? Умеешь? Ну же, малютка Энди со странными глазами, можешь улыбнуться? Улыбнись мамочке, — Розмари стукнула по серебряному украшению, и оно закачалось. — Ну-ка, Энди, всего одна маленькая улыбочка. Давай, Энди-крендель.

Японец со своим фотоаппаратом скользнул вперед, присел и стал быстро делать снимок за снимком — два, три, четыре…