Розмари купила ватные шарики и тампоны, тальк и детский лосьон, позвонила в сервис для новорожденных и перебрала детскую одежду в ящиках комода. Она заказала открытки с объявлением о рождении — позже Гай позвонит и сообщит имя и число, — надписала адреса и наклеила марки на целую коробку маленьких конвертов цвета слоновой кости. Розмари прочитала книжку под названием «Саммерхилл», где приводились, казалось бы, неопровержимые аргументы в пользу воспитания детей во вседозволенности, и обсудила ее с Джоан и Элизой в «Сарди’з Ист», куда пригласила девушек, чтобы доставить им удовольствие.

Начались схватки. Сначала одна за день, назавтра снова одна, на третий день схваток не было, а затем они повторились дважды в сутки.

Из Парижа пришла открытка с видом Триумфальной арки, на обороте было аккуратно написано: «Думаем о вас обоих. Чудесная погода, прекрасная еда. Полет через океан прошел превосходно. Целую. Минни».

Ребенок опустился совсем низко, приготовившись появиться на свет.

* * *

В пятницу двадцать четвертого июня во второй половине дня Розмари пошла к «Тиффани» купить еще двадцать пять конвертов и там, в канцелярском отделе, встретила Доминика Поззо, бывшего преподавателя Гая по риторике. Этот маленький смуглый горбатый человек с неприятным дребезжащим голосом схватил Розмари за руку и принялся поздравлять ее с тем, как хорошо она выглядит, и с тем, что Гаю недавно так повезло, хотя в этом Доминик не видел никакой своей заслуги. Розмари рассказала о пьесе, в которой собирался играть Гай, и о последнем предложении «Уорнер Бразерс». Доминик был в восторге: вот теперь-то Гай сможет по-настоящему воспользоваться плодами усиленных занятий. Он объяснил, каким образом, потом вынудил Розмари пообещать, что она заставит Гая позвонить ему, и, пожелав всего наилучшего, повернулся к лифтам. Розмари поймала его руку.

— Я так и не поблагодарила вас за билеты на «Романтиков». Мне ужасно понравилось. Это никогда не сойдет со сцены, как пьесы Агаты Кристи в Лондоне.

— «Романтики»? — удивился Доминик.

— Вы дали Гаю два билета. Еще давно. Осенью. Я ходила с подругой. Гай уже видел спектакль.

— Я никогда не давал билетов на «Романтиков».

— Да нет же, прошлой осенью.

— Нет, милая моя. Я никому никогда не давал билетов на «Романтиков», мне и давать-то было нечего. Вы ошибаетесь.

— Я уверена, он сказал, что получил их от вас.

— Тогда он ошибается, — заявил Доминик. — Попросите его позвонить мне, ладно?

— Да. Да, конечно.

Странно, думала Розмари, стоя у светофора на переходе через Пятую авеню. Гай на самом деле сказал, что ему билеты дал Доминик, в этом она была уверена. Она вспомнила, что еще колебалась, посылать ли Доминику письмо с благодарностью, и в конце концов решила, что это не обязательно. Она не может ошибиться.

Но и Гай не мог ошибиться. Ему не каждый день даром достаются билеты; он должен помнить, кто дал их ему. Он что, специально соврал ей? Может, ему никто и не давал билетов, а он нашел их и оставил себе. Нет, в театре мог бы разразиться скандал, он бы не стал так подставлять ее.

На Пятьдесят седьмой стрит Розмари повернула на запад. Она шла очень медленно, спина ныла, огромный живот тянул к земле. День был влажный и жаркий, уже 92 по Фаренгейту, и температура все поднималась. Розмари шла очень медленно.

У него были какие-то причины, делавшие нежелательным ее присутствие в квартире в тот вечер? Неужели он сам пошел и купил билеты? Чтобы у него была возможность полностью отдаться сцене, над которой он тогда работал? Но если это так, не надо было ничего выдумывать; в старой однокомнатной квартире он не раз просил ее оставить его одного часа на два, и она охотно уходила. В большинстве же случаев он предпочитал, чтобы она оставалась, была его слушателем, его партнером.

Неужели девушка? Одна из его бывших пассий, которой мало было двух часов? А запах ее духов Гай смывал под душем, когда Розмари вернулась. Нет, в тот вечер квартира пропахла не духами, а корнем танниса; из-за этого ей пришлось завернуть амулет в фольгу. Да и Гай, если бы провел с кем-то первую половину ночи, не смог быть столь энергичным и страстным. Она вспомнила, что в постели он был тогда необычайно яростным, потом, когда он заснул, она слышала пение и флейту у Минни и Романа.

Нет, не флейту. Блокфлейту доктора Шенда.

Значит, вот как Гай узнал об этом? В тот вечер он был там? На шабаше…

Розмари остановилась и посмотрела на витрину «Анри Банделя», потому что больше ей не хотелось думать о ведьмах, шабашах, крови младенцев и о том, что Гай там был. Зачем она встретила этого глупого Доминика? Вообще она зря сегодня вышла из дома. Было слишком жарко и влажно.

В витрине было выставлено шикарное креповое платье малинового цвета, похожее на модель Руди Гернерича. Как-нибудь после следующего вторника, когда фигура ее приобретет привычные очертания, она, может быть, зайдет взглянуть на цену. А заодно и на лимонно-желтые брюки с поясом на бедрах, и на малиновую блузку…

В конце концов ей все же пришлось продолжить. Продолжить свой путь, свои размышления, а ребенок тем временем не переставал ворочаться.

В книге, которую выкинул Гай, говорилось о церемонии обращения, о том, как новичков посвящают в члены ордена при помощи обетов и крещения, помазания и нанесения «ведьминого знака». Неужели это возможно, что Гай (душ понадобился, чтобы уничтожить запах, оставшийся после помазания таннисом) вступил в орден? Что он (нет, этого не может быть!) один из них, и где-то на теле у него есть свидетельствующее об этом клеймо?

На плече у него был пластырь телесного цвета. Она видела его в гримерной в Филадельфии. («Чертов прыщ!» — выругался он, когда она поинтересовалась), но плечо было заклеено пластырем и несколькими месяцами раньше («Неужели тот же самый?» — удивилась она). А сейчас пластырь еще там?

Розмари не знала. Гай больше не спал голым. Раньше он так делал, особенно в жаркую погоду. А теперь нет, уже многие месяцы. Теперь он каждую ночь надевал пижаму. Когда она в последний раз видела его обнаженным?

Загудела машина; Розмари переходила Шестую авеню.

— Ради всего святого, мадам, — раздался чей-то голос позади нее.

Но почему, почему? Это же Гай, а не какой-то свихнувшийся старик, которому нечем больше заняться, который видит в этом смысл жизни и способ достичь самоуважения! У Гая же есть его карьера, напряженная, захватывающая работа, открывающая с каждым днем все более радужные перспективы! Какое ему дело до магических палочек, ведьминых ножей, кадил и всей этой чепухи, да еще в компании с Уизами, Гилморами, Минни и Романом? Что такого могли они ему дать, чего он не мог получить иначе?

Она знала ответ еще до того, как задала себе этот вопрос. Процесс формулирования вопроса был лишь средством оттянуть неотвратимую ясность ответа.

Слепота Дональда Бомгарта.

Если только поверить. Но она не верила, не верила.

Но вот же он, Дональд Бомгарт, который ослеп всего через день или два после той субботы. А Гай оставался дома и хватался за телефон каждый раз, как только он зазвонит. Ждал новостей.

Слепота Дональда Бомгарта.

Благодаря ей Гай получил все: пьесу, рецензии, новую пьесу, предложения сниматься в кино… Может быть, и роль Гая в «Гринвич-вилледж» тоже досталась бы Дональду Бомгарту, если бы того не поразила необъяснимая слепота день или два спустя после того, как Гай вступил (возможно) в орден (возможно) ведьм (возможно).

Для того, чтобы лишить врага зрения, слуха, существуют особые моменты, говорилось в книге «Про колдунов и ведьм». (Нет, только не Гай!) Объединенные психические усилия всего ордена, сконцентрированная мощь их злых воль могли оглушить, ослепить, парализовать и даже убить намеченную жертву.

— Хатч? — спросила она вслух, неподвижно застыв перед Карнеги-Холл.

Девочка взглянула на нее снизу вверх и крепче вцепилась в руку матери.

Он читал книгу в ту ночь и попросил ее встретиться с ним на другое утро. Чтобы сказать ей, что Роман — Стивен Маркато. И Гай знал об этой встрече и, зная, ушел, ушел — за чем? За мороженым? И позвонил в дверь к Минни и Роману. И было спешно собрано собрание? Объединенное психическое усилие… Но как они догадались, о чем Хатч будет с ней говорить? Даже ей это было неизвестно, знал только он один.

Предположим, однако, что «корень танниса» на самом деле никакой не «корень танниса». Ведь Хатч о нем не слышал. Предположим, это то другое вещество, название которого он подчеркнул в книге — «чертов грибок», или что-то в этом роде. Хатч сказал Роману, что собирается все про это выяснить. Разве этого недостаточно, чтоб Роман начал опасаться его? И тогда же Роман взял одну из перчаток Хатча, потому что нельзя навести порчу, не имея чего-то принадлежащего жертве! А потом, когда Гай сказал им о намеченной на следующее утро встрече, они не стали рисковать и принялись за работу.

Но нет, Роман не смог бы взять перчатку Хатча; она провела его в квартиру, а потом назад до двери и оба раза шла рядом с ним.

Перчатку взял Гай. Он примчался домой все еще в гриме — чего с ним никогда не случалось, — и один прошел в кладовку. Роман, наверно, позвонил ему и сказал: «Этот тип Хатч что-то заподозрил насчет «корня танниса», возвращайся домой и раздобудь какую-нибудь его вещь, так, на всякий случай!» И Гай повиновался. Чтобы Дональд Бомгарт оставался слепым.

У светофора на Пятьдесят пятой стрит она сунула под мышку сумочку и конверты, расстегнула сзади на шее цепочку и, вынув из-под воротничка платья, бросила ее и амулет с корнем танниса сквозь решетку канализации.

Хватит с нее «корня танниса». Чертов грибок.

Ей было страшно. Хотелось плакать.

Потому что она знала, что именно Гай отдает им как плату за свой успех.

Ребенка. Чтобы они воспользовались им в своих обрядах.

Гай не хотел ребенка до тех пор, пока Дональд Бомгарт не ослеп. Ему было неприятно чувствовать, как малыш шевелится; он не любил говорить о нем; он держался от него на расстоянии, все время был чем-то занят, словно ребенок вовсе и не его.

Это потому, что Гай знал, что они собираются сделать с ребенком, как только он отдаст им младенца.

* * *

В тени божественно прохладной квартиры Розмари попыталась объяснить себе, что сошла с ума. «Через четыре дня у тебя будет ребенок, маленькая идиотка. Может, даже раньше. Поэтому ты нервничаешь и немного не в себе. Из несвязных случайных совпадений ты выстроила целую историю преследования. Никаких ведьм не существует. Нельзя на самом деле навести порчу. Хатч умер естественной смертью, пусть даже врачи и не знают причины. То же самое и со слепотой Дональда Бомгарта. Как же, скажи на милость, Гай раздобыл что-то, принадлежавшее Дональду Бомгарту, чтобы заняться грандиозным делом — наведением порчи. Ну, видишь, маленькая идиотка? Все твои построения рушатся, стоит только к ним прикоснуться».

Но почему он соврал про билеты?

Она разделась и долго стояла под прохладным душем, неуклюже поворачиваясь кругом, а потом, подставив лицо под струи воды, попыталась размышлять спокойно, логически.

Должна быть какая-то другая причина, вынудившая Гая соврать. Может быть, он целый день проболтался у «Дауни», вот и достал билеты у кого-нибудь из местной компании; разве бы тогда он не сказал, что билеты дал Доминик, пусть только она не узнает, что он лодырничал?

Ну вот, видишь, маленькая идиотка?

Но почему она уже столько месяцев не видела его голым?

Как бы то ни было, она была рада, что выкинула этот проклятый амулет. Ей давно следовало это сделать. Для начала она совсем не должна была принимать его от Минни. Как приятно избавиться от этого отвратительного запаха. Она вытерлась и побрызгалась одеколоном чрезвычайно обильно.

Гай не показывался голым, потому что у него была какая-нибудь легкая сыпь и он стеснялся. Актеры тщеславны, правда же? Все просто.

Но почему он выкинул книгу? И проводил столько времени у Романа и Минни? И ждал известия о слепоте Дональда Бомгарта? И примчался домой в гриме как раз перед тем, как Хатч обнаружил пропажу перчатки?

(Розмари причесала и завязала волосы, надела лифчик и штанишки. Потом пошла на кухню и выпила два стакана холодного молока.)

Она не знала.

(Розмари пошла в детскую и, отодвинув ванночку от стены, прикрепила поверх обоев лист клеенки, чтобы закрыть их на тот случай, когда малыш начнет плескаться в ванночке.)

Она не знала.

Она не знала, сходит ли она с ума или становится разумнее, не знала обладают ли ведьмы лишь жаждой власти или реальной властью, был ли Гай любящим мужем или коварным врагом ребенка и ее самой.

Было уже почти четыре. Он вернется через час.

* * *

Она позвонила в профсоюз актеров и узнала номер телефона Дональда Бомгарта.

Трубку подняли после первого же звонка и сразу же прозвучал нетерпеливый голос:

— Да?

— Это Дональд Бомгарт?

— Да.

— Говорит Розмари Вудхаус, жена Гая Вудхауса.

— А-а.

— Я хотела…

— Черт возьми, вы теперь, наверно, очень счастливая юная леди. Я слышал, вы живете среди баронского великолепия в Брэме, потягиваете марочное вино из хрустальных бокалов, а кругом к вашим услугам десятки лакеев в ливреях.

— Я хотела узнать, как вы себя чувствуете, есть ли какие-нибудь улучшения.

Он расхохотался:

— Да хранит вас господь, жена Гая Вудхауса. Я чувствую себя превосходно! Великолепно! Улучшений сколько угодно! Сегодня я разбил только шесть стаканов, свалившись, пролетел только три лестничных пролета и спокойно шел, постукивая палочкой, всего лишь перед двумя мчащимися пожарными машинами! Во всех отношениях мне с каждым днем все лучше, лучше и лучше.

— И я, и Гай, мы оба очень сожалеем, что Гай получил свой шанс благодаря вашему несчастью.

Мгновение помолчав, Дональд Бомгарт сказал:

— Да какого, черта! Вечная история. Кто-то поднимается, кто-то опускается. У него бы и так все было хорошо… По правде говоря, после второй пробы для спектакля «Два часа белиберды» у меня не было ни малейшего сомнения, что роль получит он. Гай играл потрясающе.

— А он думал, что вы получите, и был прав.

— Но ненадолго.

— Жаль, что я не пришла с ним в тот день, когда он встречался с вами. Гай просил меня, но я не могла.

— Встречался со мной? Вы имеете в виду тот день, когда мы отправились чего-нибудь выпить?

— Да, именно это я и имею в виду, — подтвердила Розмари.

— Хорошо, что вы не пошли, туда ведь не пускают женщин. Хотя нет, правильно, после четырех пускают и было как раз после четырех. Так любезно со стороны Гая. Большинству не хватило бы… не хватило бы «класса», я бы сказал. Мне-то бы уж точно не хватило.

— Побежденный ставит выпивку победителю.

— Мы и не предполагали, что через неделю, нет, даже раньше, вообще-то…

— Да, это происходило всего за несколько дней до того, как вы…

— Ослеп. Да. Среда или четверг, потому что я ходил на дневной спектакль — думаю, среда, а все произошло в следующее воскресенье. Э-э, — засмеялся он, — Гай там в бокал ничего не подсыпал, а?

— Нет, не подсыпал. — Голос у Розмари дрожал. — Кстати говоря, у Гая ведь есть одна ваша вещь, знаете?

— О чем это вы?

— А вы не догадываетесь?

— Нет.

— В тот день у вас разве ничего не пропало?

— Нет. Насколько я помню, нет.

— Вы уверены?

— Вы же не имеете в виду мой галстук?

— Именно, — сказала Розмари.

— Так у него мой, а у меня его. Он хочет получить свой обратно? Пожалуйста. Мне совершенно безразлично, какой на мне галстук и есть ли он вообще.

— Нет, он его обратно не хочет. Я просто не поняла. Я думала, Гай только на время взял его.

— Нет. Это была сделка. Такое впечатление, будто вы подумали, что он украл его.

— Не могу сейчас больше говорить. Я только хотела узнать, нет ли улучшений.

— Нет. Спасибо, что позвонили.

Розмари повесила трубку.

Было девять минут пятого.

Она надела пояс, платье и босоножки. Взяла деньги, которые Гай отложил на всякий случай и держал в шкафу под нижним бельем, и положила эту не слишком толстую пачку купюр в сумочку, туда же бросила свою записную книжку и пузырек с витаминами. Начались и прошли схватки. Второй раз за этот день. Розмари взяла стоявший возле двери чемодан и, пройдя по коридору, вышла из квартиры.

На полпути к лифту она развернулась и зашагала обратно.

Она спустилась на служебном лифте вместе с двумя мальчиками-разносчиками.

На Пятьдесят пятой стрит Розмари села в такси.

* * *

Мисс Ларк, секретарша доктора Сапирштейна, посмотрела на чемодан и приветливо спросила:

— У вас ведь еще не началось?

— Нет, но мне необходимо поговорить с доктором. Это очень важно.

Мисс Ларк бросила взгляд на часы.

— Ему нужно уходить в пять, и еще миссис Байрон ждет, — она взглянула на читавшую здесь же женщину, а потом, улыбнувшись Розмари, продолжала: — но я уверена, что он вас примет. Садитесь, я передам, что вы пришли, как только он освободится.

— Спасибо.

Розмари села на ближайший стул и поставила чемодан рядом. Белая кожа сумочки стала влажной в ее руке. Розмари открыла сумочку, достала салфетку, вытерла ладони, промокнула виски, верхнюю губу. Сердце у нее бешено колотилось.

— Как там на улице? — поинтересовалась мисс Ларк.

— Ужасно, — сказала Розмари, — 94 градуса.

Мисс Ларк страдальчески вздохнула.

Из кабинета доктора Сапирштейна вышла женщина, которую Розмари видела и раньше. Она была на пятом или шестом месяце. Они кивнули друг другу. Мисс Ларк вошла в кабинет.

— Вам уже совсем немножко осталось, — проговорила пациентка, дожидавшаяся у стойки мисс Ларк.

— Во вторник, — сообщила Розмари.

— Удачи вам. Молодец, что успеваете, пока не наступили июль и август.

Снова появилась мисс Ларк.

— Миссис Байрон, — пригласила она, потом обратилась к Розмари: — Он примет вас сразу же за ней.

— Спасибо.

Миссис Байрон вошла в кабинет доктора Сапирштейна и закрыла дверь. Женщина у стойки договорилась с мисс Ларк о следующем визите и вышла, попрощавшись с Розмари и еще раз пожелав ей удачи.

Мисс Ларк что-то писала. Розмари взяла лежавший рядом номер «Тайма». «Бог мертв?» — вопрошали красные буквы на черном фоне. По индексу она нашла раздел об искусстве и открыла его. Там была статья о Барбре Стрейзанд. Розмари попыталась читать.

— Приятный запах, — заметила мисс Ларк, вдохнув аромат, исходивший от Розмари. — Что это?

— Называется «Детчема».

— Намного лучше того, чем вы обычно пользуетесь, простите за откровенность.

— То была не туалетная вода, а амулет на счастье. Я его выбросила.

— Это хорошо. Может быть, и доктор Сапирштейн последует вашему примеру.

Спустя мгновение Розмари переспросила:

— Доктор Сапирштейн?

— Угу. У него такой лосьон после бритья. Но у вас ведь не лосьон. Значит, у него тоже амулет на счастье. Только он не суеверен. То есть, я думаю, что он не суеверен. Так или иначе от него тоже иногда исходит этот запах, чтобы это там ни было, а когда от него так пахнет, я и на пять футов не в состоянии к нему подойти. Запах намного сильнее, чем был у вас. Вы не замечали?

— Нет.

— Вы, наверно, просто бывали здесь в другие дни. А может, вы принимали это за запах своего амулета? Какая-то химия?

Розмари встала, положила «Тайм» и подняла чемодан.

— Там на улице мой муж. Я должна ему кое-что сказать. Через минуту вернусь.

— Оставьте чемодан, — предложила мисс Ларк.

Но Розмари все же взяла его с собой.