Доктор Сапирштейн был поражен.

— Невероятно. Просто потрясающе. Как, вы говорите, фамилия? Мачадо?

— Маркато, — поправила Розмари.

— Невероятно, — повторил доктор Сапирштейн. — Я и понятия не имел. По-моему, он как-то сказал мне, что его отец занимался импортом кофе. Да, помню, он распространялся о разных сортах и способах помола зерен.

— Гаю он говорил, что его отец был импресарио.

Доктор Сапирштейн покачал головой.

— Неудивительно, что он стыдится правды. И неудивительно, что вы расстроились, узнав об этом. Я ни секунды не сомневаюсь, что Роман не разделяет жуткой веры своего отца, но я прекрасно понимаю, насколько вам должно быть неприятно присутствие такого соседа.

— Я больше не хочу иметь ничего общего ни с ним, ни с Минни. Вероятно, я несправедлива, но, когда речь идет о безопасности ребенка, я не желаю чем бы то ни было рисковать.

— Конечно. Любая мать чувствовала бы то же самое.

Розмари подалась вперед.

— Есть ли хоть малейшая опасность, что Минни добавляла что-нибудь вредное в питье или в эти маленькие пирожки?

Доктор Сапирштейн расхохотался.

— Извините, дорогая, я не хотел смеяться, но, право же, она до того добродушная старушка и так печется о благе малыша… Нет, нет совершенно никакой опасности, что она давала вам что-нибудь вредное. Я бы уже давно заметил признаки этого у вас или у ребенка.

— Я позвонила ей по внутреннему телефону и сказала, что неважно себя чувствую. Ничего больше у нее не возьму.

— И не нужно. Я дам вам таблетки, и в эти последние недели их вам будет более чем достаточно. В какой-то мере, возможно, это и решение проблемы Минни и Романа.

— О чем вы говорите? — удивилась Розмари.

— Они хотят уехать. И довольно скоро. Понимаете, Роман себя неважно чувствует. Короче говоря — и строго конфиденциально — ему осталось жить месяц-другой. Он хочет в последний раз побывать в некоторых своих любимых городах, и они с Минни боялись, вдруг вас обидит их отъезд, так сказать, накануне рождения ребенка. Позавчера вечером они заговорили со мной об этом, хотели выяснить, как, по моему мнению, вы к этому отнесетесь. Они предпочитают не огорчать вас и решили скрыть причину путешествия.

— Мне жаль, что Роман болен.

— Но вы рады, что он скоро уедет? — доктор Сапирштейн улыбался. — Принимая во внимание все обстоятельства, вполне оправданная реакция. А что, если нам поступить так, Розмари? Я скажу им, что попробовал выяснить ваше отношение, и оказалось, что их отъезд вас нисколько не обидит; а до отъезда (был разговор о том, что это, возможно, произойдет в воскресенье) вы будете вести себя как обычно, не давая Роману понять, что вы узнали, кто он на самом деле. Иначе он будет очень смущен и расстроен, не хотелось бы огорчать его, тем более, что речь идет о каких-то трех-четырех днях.

Помолчав, Розмари спросила:

— Вы уверены, что они уедут в воскресенье?

— Я знаю, что таково их желание.

Розмари задумалась.

— Хорошо, — согласилась она, — я буду вести себя как раньше, но только до воскресенья.

— Если хотите, я распоряжусь, чтобы таблетки вам отправили завтра утром. Если хотите, пусть Минни оставляет вам питье и пирожки, а потом выбрасывайте их и вместо этого принимайте таблетки.

— Это было бы чудесно. Так мне станет намного спокойнее.

— На данном этапе это самое важное — сделать все, чтобы вам было спокойно.

Розмари улыбнулась:

— Если будет мальчик, не исключено, что я назову его Эйбрахом Сапирштейн Вудхаус.

— Боже упаси! — сказал доктор Сапирштейн.

Услышав новости, Гай обрадовался не меньше Розмари.

— Жалко, что Роман недолго протянет, но я рад, что они уезжают, потому что так тебе будет лучше. Не сомневаюсь, ты почувствуешь себя свободнее.

— О, да, — подтвердила Розмари. — Уже только от сознания этого мне становится легче.

* * *

Доктор Сапирштейн проинформировал Романа о том, какой якобы была реакция Розмари, явно без лишних проволочек, потому что в тот же вечер Минни с Романом заглянули к ним сообщить, что уезжают в Европу.

— В воскресенье в десять утра, — сказал Роман. — Мы летим прямо в Париж, где проведем около недели, а потом побываем в Цюрихе, в Венеции и в Дубровнике в Югославии — в этом самом очаровательном городке на свете.

— О, как я вам завидую, — протянул Гай.

Роман обратился к Розмари:

— Полагаю, для вас, моя дорогая, эта новость не гром среди ясного неба? — Он заговорщицки подмигнул своими глубоко посаженными глазами.

— Доктор Сапирштейн говорил, что вы собираетесь уехать, — подтвердила Розмари.

— Нам бы так хотелось дождаться рождения малыша, — заохала Минни.

— Это было бы глупо, ведь теперь здесь такая жара, — возразила Розмари.

— Мы пришлем вам всевозможные фотографии, — пообещал Гай.

— Когда Романа охватывает жажда путешествий, — заметила Минни, — его уж не удержишь.

— Да, именно так, — согласился Роман. — Пропутешествовав всю жизнь, я просто не в состоянии оставаться в одном городе больше года, а с тех пор как мы вернулись из поездки по Японии и Филиппинам, прошло уже четырнадцать месяцев.

Роман рассказал им о том, что достойно особого внимания в Дубровнике, в Мадриде, на острове Скай. Розмари смотрела на него, пытаясь понять, кто же он такой на самом деле: дружелюбный старый болтун или сумасшедший сын сумасшедшего отца.

На другой день Минни без всяких возражений оставила Розмари питье и пирожок. Минни направилась на улицу с длинным списком предотъездных дел. Розмари вызвалась забрать из чистки ее платье, купить зубную пасту и таблетки «драмамина». Когда, выкинув пирожок и вылив питье, Розмари глотала одну из больших капсул доктора Сапирштейна, вся ситуация показалась ей немного комедийной.

В субботу утром Минни сказала:

— Ты ведь знаешь, кто был отец Романа.

Розмари с удивлением кивнула.

— Я поняла это, потому что в твоем отношении к нам появился какой-то холодок. Нет, не надо извиняться, дорогая, не ты первая, не ты последняя. Да я и виноватой-то тебя по-настоящему не считаю. О, если бы этот ненормальный старик был еще жив, я бы убила его. Он отравил существование бедняге Роману. Вот почему Роман так любит путешествовать. Он предпочитает уезжать, прежде чем люди узнают, кто он такой. Не давай ему понять, что ты в курсе, ладно? Он так любит вас с Гаем, это бы разбило ему сердце. Мне хочется, чтобы во время этого путешествия он был бы по-настоящему счастлив и ни о чем не печалился, потому что вряд ли их будет еще много. Путешествий, я имею в виду. Если надо, у меня в холодильнике остались скоропортящиеся продукты. Присылай Гая, я его нагружу.

* * *

В субботу вечером в своей маленькой, темной, пропахшей таннисом квартирке на двенадцатом этаже Лаура-Луиза устраивала прощальный ужин. Пришли Уизы и Гилморы, миссис Сабатини со своим котом Флэшем и доктор Шенд. («Откуда Гай узнал, что именно доктор Шенд играет на блокфлейте? — недоумевала Розмари. — И что это именно блокфлейта, а не флейта или кларнет? Надо будет у него спросить».) Роман рассказал, какой маршрут они с Минни наметили, чем поразил миссис Сабатини, которая не могла поверить, что они не посетят Рим и Флоренцию. Лаура-Луиза подала домашнее печенье и фруктовый пунш, в котором чувствовался легкий привкус алкоголя. Зашел разговор о торнадо и гражданских правах. Глядя на этих людей, столь похожих на ее родных в Омахе, прислушиваясь к их беседам, Розмари обнаружила, что ей не так-то легко сохранить убежденность в том, что все они — члены ордена ведьм. Вот маленький мистер Уиз слушает, как Гай рассказывает про Мартина Лютера Кинга; разве может такой немощный старик, пусть даже в мечтах, вообразить, что способен колдовать, что обладает сверхъестественной силой? А эти неряшливые старухи, вроде Лауры-Луизы, Минни, Хелен Уиз? Неужели они способны довести себя до того, чтобы скакать голыми во время каких-то мистических оргий? (И тем не менее, разве не видела она их именно в таком состоянии? Разве не видела она их всех обнаженными? Нет, нет, то был сон, сумасшедший кошмар, который ей привиделся очень-очень давно.)

Фаунтены позвонили попрощаться с Минни и Романом, так же поступил доктор Сапирштейн и еще двое или трое, чьих имен Розмари не знала. Лаура-Луиза принесла подарок, деньги на который собирались в складчину — транзисторный радиоприемник в чехле из свиной кожи. Принимая его, Роман произнес цветистую благодарственную речь, во время которой голос его дрожал. «Он знает, что скоро умрет», — подумала Розмари и совершенно искренне почувствовала глубокую жалость к нему.

Несмотря на протесты Романа, Гай настоял на том, чтобы утром помочь им. Гай поставил будильник на половину девятого и, когда раздался звонок, натянув хлопчатобумажные брюки и майку, пошел к Минни и Роману. Розмари в полосатом комбинезоне цвета мяты присоединилась к нему. Нести было в общем-то нечего: два чемодана и шляпная коробка. Минни держала фотоаппарат, а Роман свое новое радио.

— Каждый, кому требуется более одного чемодана, — заявил Роман, — турист, а не путешественник.

На тротуаре, пока швейцар пытался свистком остановить проезжающие машины, Роман проверил билеты, паспорта, туристские чеки и французские деньги. Минни взяла Розмари за плечи:

— Где бы мы ни были, каждую минуту наши мысли будут с тобой, дорогая, до тех самых пор, пока ты не будешь снова худенькой и счастливой со здоровеньким младенцем на руках.

— Спасибо, — Розмари поцеловала Минни в щеку. — Спасибо за все.

— Заставь Гая посылать нам больше фотографий, слышишь, — наказывала Минни, целуя Розмари в ответ.

— Обязательно, обязательно, — пообещала та.

Минни повернулась к Гаю. Роман взял Розмари за руку.

— Я не буду желать вам удачи, потому что она вам не понадобится. У вас и так будет счастливая-пресчастливая жизнь.

Розмари поцеловала его.

— Пусть у вас будет чудесное путешествие, и возвращайтесь целыми и невредимыми.

— Кто знает, — проговорил Роман с улыбкой. — Возможно, я задержусь в Дубровнике, или Пескаре, или на Майорке. Посмотрим, посмотрим.

— Возвращайтесь, — повторила Розмари и обнаружила, что ей действительно этого хочется.

Она снова поцеловала его.

Подъехало такси. С помощью швейцара Гай положил чемоданы на место рядом с шофером. Кряхтя, Минни забралась внутрь, на ее белом платье под мышками выступил пот. Роман скрючился рядом с ней.

— Аэропорт «Кеннеди», — сказал он. — Здание TWA.

Снова прощались и целовались через открытые окна машины, а потом Розмари и Гай махали вслед быстро удаляющемуся такси, с одной стороны которого махали в ответ руки без перчаток, а с другой — в перчатках.

Однако Розмари не почувствовала в полной мере ожидаемого облегчения.

* * *

В тот же день после полудня она попыталась найти книжку «Про колдунов и ведьм», чтобы перечитать кое-какие места и, возможно, прийти к выводу, что все это глупо и смешно. Но книга исчезла. Ее не было на докладах Кинси, ее вообще, насколько она могла видеть, нигде не было. Она спросила Гая, и тот сказал, что еще в четверг утром отправил ее в мусорный ящик.

— Прости, золотко, я только не хотел, чтобы ты снова читала и расстраивалась.

Это удивило и рассердило Розмари.

— Гай, Хатч подарил мне эту книгу. Он оставил ее для меня.

— Об этом я как-то не подумал. Я заботился только о том, чтобы ты не тревожилась. Извини меня.

— То, что ты сделал, ужасно.

— Извини меня. О Хатче я не подумал.

— Даже если бы он мне ее и не дарил, книги, принадлежащие другому человеку, обычно не выкидывают. Если я говорю, что хочу почитать что-то, значит, я на самом деле хочу это почитать.

— Прости меня.

Это мучило ее целый день. Еще она забыла, о чем хотела спросить Гая, и это тоже не давало ей покоя.

Что это было, она вспомнила только вечером по дороге из «Ла Скала», ресторана, расположенного недалеко от дома.

— Откуда ты знаешь, что доктор Шенд играет на блокфлейте? — спросила она.

Гай не сразу понял.

— На днях, когда я читала эту книгу и мы о ней поспорили, ты сказал, что доктор Шенд просто-напросто играет на блокфлейте. Откуда тебе это известно?

— A-а. Он сам сказал мне. Еще давно. Я обмолвился, что раз или два мы слышали за стеной то ли флейту, то ли что-то похожее, и он сказал, что это он играл. А как, ты думала, я узнал?

— Я и не думала. Мне просто было интересно, вот и все.

* * *

Розмари не могла заснуть. Лежала на спине, нахмурившись, глядя в потолок. Ребенок спокойно спал, а она не могла, все нервничала и беспокоилась, сама не зная из-за чего.

Ну, конечно же, из-за ребенка, беспокоилась о том, пройдет ли все так, как надо. В последнее время она жульничала и отлынивала от упражнений. Это больше не повторится, честное благородное слово.

В общем-то был уже понедельник, тринадцатое. Еще пятнадцать дней. Две недели. Наверно, в течение последних двух недель все женщины начинают волноваться. И не могут спать, потому что им уже осточертело спать на спине. Первое, что она сделает, когда все кончится — проспит двадцать четыре часа, ни минутой меньше, на животе, обхватив подушку, зарывшись в нее поглубже лицом.

Она услышала какие-то звуки в квартире Минни и Романа, но это, должно быть, этажом выше или ниже. Из-за работающего кондиционера все звуки были неясными, размытыми.

Они уже в Париже. Счастливые. Она тоже когда-нибудь поедет вместе с Гаем и тремя очаровательными малышами.

Ребенок проснулся и начал двигаться.