Раньше Розмари ела мясо недоваренным, теперь же почти сырым. Она поджаривала его лишь настолько, чтобы, вынутое из холодильника, оно успевало оттаять и пропитаться соком.

Предпраздничные недели и сами праздники прошли уныло. Боль опять усилилась, стала настолько мучительной, что внутри Розмари словно что-то сломалось — перестал существовать какой-то центр сопротивления, в котором еще жили воспоминания о былом благополучии, — и Розмари перестала реагировать на боль, перестала говорить о ней доктору Сапирштейну, перестала даже в мыслях произносить это слово. Раньше боль была внутри Розмари, теперь же Розмари оказалась внутри нее: боль — это погода на улице, время, весь мир. Безразличная ко всему, измученная, она начала больше спать и больше есть почти сырого мяса.

Она делала то, что было необходимо: готовила, убирала, посылала рождественские открытки родственникам (позвонить у нее не хватало духу), вкладывала новенькие деньги в конверты для лифтеров, швейцаров, носильщиков и мистера Микласа. Она просматривала газеты и пыталась заинтересоваться надвигающейся общегородской забастовкой транспортников и тем, что студенты сжигают армейские повестки, но никак не могла: все это были известия из какого-го воображаемого мира; кроме кромешного ада неотступной боли, ничего реального не было. Гай купил рождественские подарки Минни и Роману; друг другу они решили вообще ничего не покупать. Минни и Роман подарили им подносы.

Гай и Розмари несколько раз ходили в кино неподалеку от дома, но вечерами чаще сидели дома или, миновав коридор, заходили к Минни и Роману, у которых познакомились с Фаунтенами, Гилморами, Уизами, с миссис Сабатини, неизменно приносившей с собой кота, с бывшим зубным врачом Шендом, тем самым, который сделал цепочку для подаренного Розмари амулета с корнем танниса. Все они были людьми пожилыми и к Розмари относились с добротой и заботой, очевидно, замечая, что чувствует она себя далеко не прекрасно. Там бывала и Лаура-Луиза, иногда к компании присоединялся и доктор Сапирштейн. Роман был неутомим в роли хозяина: все время наполнял бокалы, подкидывал новые темы для разговоров. В канун Нового года он предложил тост: «За 1966. Год первый», который озадачил Розмари, хотя все остальные, казалось, поняли и поддержали его. У нее было такое ощущение, будто она не уловила ссылки на какое-то литературное произведение или политическое событие, впрочем, ей было все равно. Обычно они с Гаем уходили рано. Гай помогал ей лечь и снова возвращался. Он был любимцем женщин, которые не отходили от него, смеясь над его шутками.

Хатч оставался все в том же состоянии глубокой и необъяснимой комы. Грэйс Кардифф звонила примерно раз в неделю.

— Все по-прежнему. Вообще никаких изменений, — говорила она. — Врачи все еще не могут понять причину. Он может очнуться хоть завтра утром, а может впасть в состояние еще более глубокой комы и вообще не очнуться.

Дважды Розмари ходила в больницу Сент-Винсент и стояла у кровати Хатча, беспомощно глядя на его закрытые глаза, прислушиваясь к едва различимому дыханию. Во время второго визита — то было в начале января — у окна сидела и вышивала по канве его дочь Дорис. Розмари познакомилась с ней год назад в квартире Хатча. Эта невысокая приятная женщина, которой уже перевалило за тридцать, была замужем за шведом — психоаналитиком. К несчастью, она напоминала молодого Хатча в парике.

Дорис не узнала Розмари, а когда та представилась, смущенно извинилась.

— Нет, нет, пожалуйста, не нужно, — сказала с улыбкой Розмари. — Знаю, я выгляжу ужасно.

— Что вы, вы совсем не изменились. У меня ужасная память на лица. Я даже собственных детей путаю, нет, серьезно.

Дорис отложила вышивание, а Розмари подвинула стул и присела рядом. Они обсудили состояние Хатча, посмотрели, как вошла сестра и заменила бутылочку в капельнице, иголка которой была пластырем приклеена к его руке.

— У нас с вами один и тот же гинеколог, — сказала Розмари, когда сестра вышла.

Потом они разговаривали о беременности Розмари и о том, какой доктор Сапирштейн известный и знающий врач. Дорис удивилась, узнав, что он осматривает Розмари каждую неделю.

— Меня он принимал только раз в месяц. Почти до самого конца. А там раз в две недели и только потом каждую неделю, это было уже на последнем месяце. Я думала, так принято.

Розмари не знала, что ответить, и Дорис вдруг снова показалась несчастной.

— Думаю, у каждой беременности свои законы. — Дорис заулыбалась, пытаясь сгладить бестактность.

— Вот именно это он мне и говорил.

В тот вечер Розмари рассказала Гаю, что доктор Сапирштейн осматривал Дорис раз в месяц.

— Со мной что-то не так, — заявила она, — и он знал это с самого начала.

— Не говори глупостей, — оборвал ее Гай. — Он бы не скрывал от тебя, а даже если и так, то мне бы он наверняка сказал.

— А он сказал? Он тебе что-нибудь говорил?

— Абсолютно ничего, Роу. Богом клянусь.

— Тогда почему я должна показываться каждую неделю?

— Может быть, теперь у него такой метод. А возможно, он просто более внимателен к тебе, потому что ты подруга Минни и Романа.

— Нет.

— Я не знаю. Его спроси. А вдруг тебя приятнее осматривать, чем ее?

* * *

Через два дня Розмари задала этот вопрос доктору Сапирштейну.

— Ах, Розмари, Розмари, — укорял он ее. — Ну что я вам говорил насчет бесед с подружками? Разве я не предупреждал вас, что у каждой беременности свои причуды?

— Да, но…

— И подход тоже отличается. У Дорис Аллерт, когда она пришла ко мне, уже было двое детей и ни разу не возникало никаких осложнений. Ей не нужно было столько внимания, сколько требует женщина, которая рожает впервые.

— Во время первой беременности вы всех пациенток осматриваете каждую неделю?

— Пытаюсь. Но иногда не в состоянии. У вас все в порядке, Розмари. Боли совсем скоро прекратятся.

— Я ем сырое мясо. Только слегка подогретое.

— Еще какие-нибудь странности есть?

— Нет, — Розмари была обескуражена: будто этого мало.

— Чего бы вам ни захотелось, ешьте. Я ведь предупреждал, у вас будут странные желания. В моей практике бывали случаи, когда женщины ели бумагу. И перестаньте беспокоиться. Я ничего не скрываю от своих пациенток, иначе жизнь становится уж слишком запутанной. Я говорю вам правду. Договорились?

Она кивнула.

— Привет от меня Минни и Роману. И, конечно, Гаю.

* * *

Розмари принялась за второй том «Упадка и разрушения» и начала вязать Гаю полосатый — красный с оранжевым — шарф для репетиций. Назревавшая забастовка транспортников наконец началась, правда, они с Гаем этого почти не почувствовали, так как большую часть времени проводили дома. Под вечер из окна дома они смотрели на медленно движущуюся толпу далеко внизу.

— Пешочком, — говорил Гай. — Пешочком, деревенщина. Домой, домой, да побыстрее.

Вскоре после того, как Розмари рассказала доктору Сапирштейну про свою страсть к сырому мясу, она поймала себя на том, что жует сырое цыплячье сердце, из которого капает кровь. Это было на кухне в четыре пятнадцать ночи. Розмари посмотрела на себя в боковую стенку миксера — ее внимание привлекло собственное движущееся отражение, — потом перевела взгляд на свою руку, на окровавленные пальцы, сжимавшие ту часть сердца, которую она еще не успела съесть. Через секунду она подошла к помойному ведру, выкинула сердце, пустила воду и сполоснула руку. Потом, не закрывая кран, она наклонилась над мойкой, и ее начало рвать.

Когда все кончилось, она выпила воды, вымыла лицо и руки, сполоснула душиком мойку. Она закрыла кран, вытерлась и постояла в раздумье; затем выдвинула один из ящиков, достала блокнот с карандашом, подошла к столу, села и начала писать.

* * *

Около семи вошел Гай. Перед Розмари на столе лежали раскрытые кулинарные советы журнала «Лайф», откуда она переписывала какой-то рецепт.

— Какого черта ты здесь делаешь? — спросил Гай.

Она взглянула на него.

— Составляю меню для вечера. Двадцать второго января мы устраиваем вечер. Через субботу. — Покопавшись в листках бумаги на столе, она выбрала один. — Мы приглашаем Элизу Данстон с мужем, Джоан с кавалером, Джимми и Тайгер, Аллана с девушкой, Лу и Клаудиу, Ченов, Уэнделлов, Ди Бертийона с девушкой, если ты не против, Майка и Педро, Боба и Тэу Гудмен, Каппов, — она указала туда, где жили Каппы, — и Дорис и Акселя Аллерт, если они придут. Это дочь Хатча.

— Знаю.

Розмари положила листок на стол.

— Минни и Роман не приглашаются. Лаура-Луиза тоже. Не приглашаются ни Фаунтены, ни Гилморы, ни Уизы. Ни доктор Сапирштейн. Это особый вечер. Чтобы попасть в число приглашенных, надо быть моложе шестидесяти.

— Уф, — выдохнул Гай. — Я уж было подумал, что тоже не попаду.

— Нет, ты попадешь. Ты бармен.

— Здорово. Ты правда думаешь, что это такая великолепная мысль?

— Я думаю, что это моя лучшая мысль за многие месяцы.

— А тебе не кажется, что лучше сначала спросить Сапирштейна?

— Зачем? Я всего-навсего хочу устроить вечеринку, я же не собираюсь переплывать Английский канал или взбираться на Анапурну?

Гай подошел к мойке и открыл кран.

— Знаешь, у меня тогда будут репетиции. Мы начинаем семнадцатого.

— Тебе ничего не придется делать. Только приходи домой и будь очарователен.

— И позаботься о выпивке.

Он закрутил кран, поднял стакан и выпил.

— Давай наймем бармена. Того, которого приглашали Джоан и Дик. А когда ты захочешь спать, я всех выгоню.

Гай, обернувшись, посмотрел на нее.

— Я хочу видеть их, а не Минни и Романа. Я устала от Минни и Романа.

Он отвел от нее взгляд, уставился в пол, а потом снова посмотрел ей в глаза.

— А как же боли? — спросил он.

Розмари сухо усмехнулась.

— Разве ты не знаешь? Не сегодня-завтра они прекратятся. Так мне сказал доктор Сапирштейн.

* * *

Все были готовы прийти, отказались только Аллерты (из-за Хатча) и Чены, которые как раз в это время будут в Лондоне фотографировать Чарли Чаплина. Тот бармен сам прийти не смог, но назвал другого, который был свободен. Розмари отнесла в чистку просторное коричневое бархатное платье, в котором будет принимать гостей, договорилась с парикмахером, заказала вино, виски, лед и все ингредиенты для чилийской запеканки из даров моря под названием «чупе».

В четверг утром, за несколько дней до вечеринки, когда Розмари раскладывала по разным кучкам мясо крабов и хвосты омаров, Минни принесла питье.

— Как интересно! — воскликнула Минни, заглядывая в кухню. — Что это такое?

Розмари, стоя в проеме входной двери с холодным полосатым стаканом в руке, объяснила ей:

— Я это все заморожу, а в субботу вечером приготовлю. У нас будут гости.

— О, ты чувствуешь себя в состоянии принимать гостей?

— Да. Это наши старые друзья, которых мы очень давно не видели. Они еще даже не знают, что я беременна.

— Если хочешь, я с удовольствием помогу. Я бы смогла подавать еду.

— Спасибо, очень мило с вашей стороны, но я действительно в состоянии справиться сама. Будет шведский стол и почти ничего не придется делать.

— Я бы могла помочь с пальто.

— Нет, Минни, вы и так для меня столько делаете. Правда.

— Ну что же, если передумаешь, дай знать. А теперь выпей.

Розмари посмотрела на стакан, который держала в руке.

— Пожалуй, нет, — она взглянула на Минни. — Не сейчас. Я выпью попозже и принесу стакан.

— Нельзя, чтобы он долго стоял.

— Я не буду долго тянуть. Идите, возвращайтесь к себе, а попозже я принесу стакан.

— Я подожду, чтобы тебе не ходить лишнего.

— Не нужно, — сказала Розмари. — Я очень нервничаю, если на меня смотрят, когда я готовлю. Чуть позже я пойду на улицу и все равно буду проходить мимо вашей двери.

— Пойдешь на улицу?

— За покупками. Не тратьте на меня время. Вы действительно слишком добры ко мне.

Минни отступила.

— Не тяни слишком долго. Иначе все витамины пропадут.

Розмари закрыла дверь. Она пошла на кухню, на секунду замерла со стаканом в руке, а потом подошла к мойке и опрокинула стакан, из которого прямо в трубу потекла светло-зеленая струйка. Мурлыча что-то, Розмари, довольная собой, доделала чупе. А когда прикрытая запеканка уже стояла в морозильнике, она принялась готовить свой собственный напиток из молока, сливок, яйца, сахара и хереса. Когда она взболтала все это в закрытой банке и вылила в стакан, получилась темно-желтая аппетитная жидкость.

— Держись, Дэвид-или-Аманда, — сказала Розмари и попробовала напиток, который ей очень понравился.