Некоторое время после половины десятого казалось, что никто не придет. Гай кинул в камин еще один брикет битуминозного угля, положил щипцы на полку и вытер платком руки. Выйдя из кухни в своем коричневом бархате, с только что уложенными волосами, Розмари замерла, испытав обычную боль; находившийся у двери в спальню бармен нашел себе занятие и совершал какие-то манипуляции с лимонной кожурой, салфетками, стаканами и бутылками. Это был преуспевающего вида итальянец, производивший впечатление человека, который работает барменом только ради времяпрепровождения и бросит это занятие, как только оно надоест ему еще больше, чем сейчас.

А потом пришли Уэнделлы, Тед и Кэрол, через минуту Элиза Данстон и ее муж Хью, который немного прихрамывал. За ними Аллан Стоун, менеджер Гая, с очаровательной негритянкой-манекенщицей по имени Рэйн Морган, Джимми и Тайгер, Лу и Клаудиа Камфорт и брат Клаудии Скотт.

Гай складывал пальто на кровать; Ренато быстро смешивал напитки, ему, казалось, было уже не так скучно. Розмари всех представляла:

— Джимми, Тайгер, Рэйн, Аллан, Элиза, Хью, Кэрол, Тед, это Клаудиа, Лу и Скотт.

Боб и Тэа Гудмен привели с собой еще одну пару — Пегги и Стэна Килер.

— Ну, конечно, можно, — успокоила их Розмари. — Не говори глупостей, чем больше народу, тем веселее!

Каппы пришли без пальто.

— Ну и путешествие! — сказал мистер («это Бернард») Капп. — Автобус, три пересадки на поезде, да еще паром! Мы вышли пять часов назад!

— Можно я здесь все кругом посмотрю? — попросила Клаудиа. — Если и остальное столь же чудесно, зарежусь.

Майк и Педро принесли букеты ярко-красных роз. Педро, прижавшись щекой к щеке Розмари, пробормотал:

— Заставь его накормить тебя, детка; ты похожа на пузырек с йодом.

Розмари снова начала:

— Филлис, Бернард, Пегги, Стэн, Тэа, Боб, Лу, Скотт, Кэрол…

Она отнесла розы на кухню. Вошла Элиза с бокалом в руке и искусственной сигаретой в зубах (она пыталась бросить курить).

— Ты такая счастливая, — вздохнула она. — Это лучшая квартира, которую мне когда-либо доводилось видеть. Ты только посмотри на эту кухню. Роузи, ты хорошо себя чувствуешь? У тебя немного усталый вид.

— Спасибо, что ты так мягко выразилась. Я себя чувствую плохо, но все будет хорошо. Я беременна.

— Правда! Как здорово! Когда?

— 28 июня. В пятницу будет пятый месяц.

— Как здорово! А как тебе Хилл? Ну разве он не сказочный принц всего западного мира?

— Да, но я больше не хожу к нему.

— Да ты что?

— Я теперь наблюдаюсь у врача по фамилии Сапирштейн, он человек постарше.

— Но зачем? Просто невозможно, чтобы он был лучше Хилла!

— Он широко известен. И потом это друг наших друзей, — пояснила Розмари.

Заглянул Гай.

— Поздравляю, папочка, — сказала Элиза.

— Спасибо. Для нас это была пара пустяков. Соус отнести, Роу?

— Да, пожалуйста. Посмотри, какие розы! Это Майк и Педро принесли.

Гай взял со стола поднос с крекерами и миску с бледно-розовым соусом.

— Захвати, пожалуйста, вторую, — попросил он Элизу.

— Конечно, — она взяла салатницу и последовала за ним.

— Сейчас приду, — крикнула Розмари.

Ди Бертийон привел актрису Порцию Хэйнз, а Джоан позвонила, сказав, что они с кавалером застряли на другой вечеринке и будут через полчаса.

— Ах, ты, дрянная, северная, скрытная девчонка! — воскликнула Тайгер, схватила Розмари и поцеловала.

— Кто ждет ребенка? — спросил кто-то, и кто-то ответил:

— Розмари.

Она поставила одну вазу с цветами на каминную полку.

— Поздравляю, — проговорила Рэйн Морган. — Насколько я понимаю, вы беременны.

Другую вазу она отнесла на туалетный столик в спальне. Когда Розмари вышла, Ренато приготовил ей виски с водой.

— Сначала я готовлю крепкие, чтобы всем стало весело, — объяснил он, — а потом перехожу на легкие и экономлю.

Майк подавал ей знаки поверх голов и одними губами произнес: «Поздравляю». Розмари улыбнулась и так же одними губами ответила: «Спасибо».

— Здесь жили сестры Тренч, — сообщил кто-то, а Бернард Капп добавил:

— И Адриан Маркато, и Кит Кеннеди.

— И Перл Эймз, — подхватила Филлис Капп.

— Сестры Трент? — переспросила Джимми.

— Тренч, — поправила Филлис. — Они питались маленькими детьми.

— И не просто питались маленькими детьми, — уточнил Педро. — Она хочет сказать, по-настоящему ели их.

Розмари закрыла глаза и задержала дыхание, когда боль с силой пронзила ее. Возможно, это спиртное; она отодвинула от себя бокал.

— С тобой все в порядке? — спросила Клаудиа.

— Да, все хорошо, — Розмари улыбнулась. — Небольшая судорога.

Гай беседовал с Тайгер, Порцией Хэйнз и Ди.

— Пока слишком рано, — говорил он. — Мы всего шесть дней как репетируем. Правда, когда смотришь на сцене, все выглядит намного лучше, чем когда читаешь.

— Едва ли возможно, чтобы выглядело еще хуже, — вставила Тайгер. — Слушай-ка, а что с тем другим? Он все еще не видит?

— Не знаю, — отрезал Гай.

— Дональд Бомгарт? Ты-то его знаешь, Тайгер. Это тот молодой человек, который живет с Зоу Пайпер, — напомнила Порция.

— Ах, так это он? — удивилась Тайгер. — Черт возьми, я и не догадывалась, что это некто, кого я знаю.

— Сейчас он пишет отличную пьесу, — продолжала Порция. — По крайней мере, первые две сцены отлично получились. Действительно пылает гневом, как Осборн до того, как к нему пришел успех.

— Он все еще слепой? — спросила Розмари.

— Да, — подтвердила Порция. — Они уже почти и не надеются. Он испытывает адские муки, пытаясь привыкнуть к своему теперешнему состоянию. Но в результате рождается эта великолепная пьеса. Он диктует, а Зоу пишет.

Пришла Джоан. Ее кавалеру было за пятьдесят. Она взяла Розмари за руку и с перепуганным видом оттащила в сторону:

— Что с тобой? Что произошло?

— Ничего не произошло. Я беременна, вот и все.

* * *

Розмари вместе с Тайгер перемешивала на кухне салат, когда вошли, закрыв за собой дверь, Джоан и Элиза.

— Как, ты говоришь, зовут твоего доктора? — начала Элиза.

— Сапирштейн.

— И он доволен твоим состоянием? — допытывалась Джоан.

Розмари кивнула.

— Клаудиа сказала, что у тебя недавно были судороги?

— У меня боли, — объяснила Розмари. — Но скоро они пройдут. В этом нет ничего особенного.

— Какие боли? — уточнила Тайгер.

— Ну… боли. Такая острая боль. Это потому, что таз увеличивается, а суставы недостаточно эластичны.

— Роузи, — возразила Элиза, — у меня случалось такое, даже дважды, и при этом всего лишь несколько дней бывают судороги в ногах и все это место болит.

— У всех по-разному. — Розмари подцепила салат двумя деревянными ложками и снова уронила его в миску. — Каждая беременность отличается от других.

— Но не в такой степени, — не унималась Джоан. — Ты словно Мисс Концлагерь-1966. Ты уверена, что этот врач знает, что делает?

Розмари зарыдала, тихо, как побежденная, оставив ложки в салате. По щекам текли слезы.

— Господи, — пробормотала Джоан и в поисках помощи посмотрела на Тайгер.

Та дотронулась до плеча Розмари.

— Тс-с, не плачь, Розмари. Тс-с…

— Хорошо. Даже очень хорошо, — сказала Элиза. — Пусть поплачет. Она целый вечер была в таком напряжении, как… как я не знаю кто.

Розмари плакала, по щекам размазывалась черная краска. Элиза усадила ее на стул, Тайгер взяла из рук ложки и отодвинула салатницу на дальний конец стола.

Дверь хотели открыть, но Джоан подбежала и удержала ее. Это был Гай.

— Эй, дайте войти.

— Прости, — возразила Джоан, — только девушки.

— Дай же мне поговорить с Розмари.

— Не могу, она занята.

— Послушай, мне надо вымыть рюмки.

— Иди в ванную. — Она надавила на дверь плечом, а когда та закрылась, прислонилась к ней.

— Черт возьми, открой же дверь, — снова раздался голос Гая с другой стороны.

Опустив голову, Розмари продолжала плакать, плечи вздрагивали, руки безвольно лежали на коленях. Элиза сидела на корточках и то и дело вытирала ей щеки концом полотенца; Тайгер поглаживала по волосам, обнимала содрогающиеся от рыданий плечи. Розмари стала затихать.

— Так сильно болит, — всхлипнула Розмари. Она подняла голову. — И я так боюсь, что ребенок умрет.

— Он хоть чем-нибудь тебе помогает? — спросила Элиза. — Дает какие-нибудь лекарства, как-нибудь лечит?

— Ничего, совсем ничего.

— Когда это началось? — поинтересовалась Тайгер. Розмари зарыдала.

— Когда начались боли, Роузи? — повторила вопрос Элиза.

— Еще до Дня Благодарения. В ноябре.

— В ноябре? — переспросила Элиза.

— Что? — воскликнула стоявшая у двери Джоан.

Тайгер возмутилась:

— У тебя боли с ноября, а он ничего не делает?

— Он говорит, что пройдет.

— Он другого врача приглашал осмотреть тебя? — спросила Джоан.

Розмари покачала головой.

— Он очень хороший врач, — сказала она, когда Элиза снова вытерла ей щеки. — Его все знают. Его показывали по телевизору в «Приглашении к разговору».

— Похоже, это кретин с садистскими наклонностями, Розмари, — заявила Тайгер.

— Такая боль — признак того, что что-то не так, — размышляла Элиза. — Не хотелось бы волновать тебя, но сходи к Хиллу, пусть он тебя посмотрит. Пусть тебя посмотрит хоть кто-нибудь, кроме этого…

— Этого кретина, — закончила Тайгер.

— Не может быть, чтобы, заставляя тебя так страдать, он был прав, — заявила Элиза.

— Аборт делать не стану.

Джоан отшатнулась от двери, наклонилась в их сторону и прошептала:

— Никто тебе и не предлагает делать аборт! Просто сходи к другому врачу, только и всего.

Розмари взяла у Элизы полотенце и приложила по очереди к каждому глазу.

— Он предупреждал, что так и будет. — Розмари посмотрела на запачканное тушью полотенце. — Что мои подруги будут говорить, будто у них беременность протекала нормально, а у меня нет.

— Что ты хочешь этим сказать? — не поняла Тайгер.

Розмари взглянула на нее.

— Он велел мне не слушать, что будут говорить подруги.

— Нет, ты уж послушай! — возразила Тайгер. — Разве может врач давать такие пакостные советы?

— Мы ведь только хотим, чтобы ты перепроверилась у другого врача, — объяснила Элиза. — Думаю, ни один уважающий себя доктор не будет возражать против того, что может успокоить его пациента.

— Непременно сходи. Первым делом в понедельник, — настаивала Джоан.

— Хорошо, — согласилась Розмари.

— Обещаешь? — спросила Элиза.

Розмари кивнула.

— Обещаю. — Она улыбнулась Элизе, Тайгер и Джоан. — Мне намного лучше. Спасибо.

— Вид-то у тебя намного хуже, — заметила Тайгер, открывая сумочку. — Подкрась глаза. Подкрась все, что нужно. — Она выложила на стол перед Розмари кучу разной косметики.

— Только посмотрите на мое платье, — заохала Розмари.

— Мокрая тряпка, — констатировала Элиза и, взяв полотенце, направилась с ним к мойке.

— Чесночный хлеб! — воскликнула Розмари.

— Вынуть или поставить? — уточнила Джоан.

— Поставить. — Щеточкой для туши Розмари указала на две завернутые в фольгу булки на холодильнике.

Тайгер принялась мешать салат, а Элиза чистила платье на коленях Розмари.

— Когда в следующий раз соберешься реветь, не надевай бархат, — посоветовала она.

Вошел Гай и посмотрел на них.

Тайгер сообщила:

— Мы тут торгуем косметическими секретами. Тебе не нужно?

— У тебя все нормально? — обратился он к Розмари.

— Да, отлично, — сказала она с улыбкой.

— Пролилось немного подливки для салата, — объяснила Элиза.

— А как, по-вашему, можно ли работникам кухни получить какую-нибудь выпивку? — поинтересовалась Джоан.

* * *

Чупе имело большой успех, как, впрочем, и салат. (Тайгер шепнула Розмари: «Это слезы придают ему особый смак».)

Ренато нахваливал вино, открывая его театральным жестом, и торжественно подавал гостям.

Брат Клаудии Скотт сидел в кабинете и, поставив тарелку на одно колено, говорил:

— Его зовут Элтайзер, он живет в… по-моему, в Атланте. Он считает, что смерть господа — это особое историческое событие нашего времени, наших дней, что Бог в буквальном смысле умер.

Каппы, Рэйн Морган и Боб Гудмен сидели, слушали и ели.

Стоявший у окна в гостиной Джимми заметил:

— Э-э, да ведь снег начинается.

Стэн Килер рассказал целую серию злых польских анекдотов, над которыми Розмари громко смеялась.

— Не пей слишком много, — пробормотал Гай за ее спиной.

Она повернулась к Гаю и, показывая бокал, все еще смеясь, проговорила:

— Это всего лишь имбирное пиво.

Кавалер Джоан, которому шел уже шестой десяток, устроился на полу рядом с ее стулом и, задрав голову, серьезно разговаривал с Джоан, поглаживая ее ноги. Элиза беседовала с Педро, он кивал, а сам наблюдал за Майком и Алланом, находившимися в другом конце комнаты. Клаудиа начала гадать по руке.

Оставалось маловато виски, всего же остального было еще предостаточно.

Розмари подала кофе, выкинула окурки из пепельниц, сполоснула бокалы. Тайгер и Кэрол Уэнделл помогали ей.

Потом она сидела в эркере с Хью Данстоном, пила кофе и смотрела, как падает снег, целая бесконечная армия больших мокрых снежинок; иногда какая-нибудь одна, отделившись от остальных, попадала на ромбовидное оконное стекло, таяла, сползая по нему.

— Каждый год клятвенно обещаю себе уехать из города, — сказал Хью Данстон, — подальше от всяких там преступлений, шума. И каждый год или снег идет, или «Нью-Йоркер» устраивает фестиваль Богарта, и вот я все еще здесь.

Розмари улыбалась, глядя на снег:

— Вот почему мне и хотелось эту квартиру: сидишь и смотришь, как падает снег, а в комнате горит камин.

Хью взглянул на нее:

— Не сомневаюсь, ты все еще читаешь Диккенса.

— Конечно. Никто не перестает читать Диккенса.

Подошел Гай, который разыскивал Розмари.

— Боб и Тэа уходят, — сообщил он.

* * *

К двум часам все разошлись, и они остались одни в гостиной, где повсюду стояли грязные стаканы, переполненные пепельницы, валялись использованные салфетки. («Не забудь», — шепнула, уходя, Элиза. «Да уж вряд ли».)

— Теперь не остается ничего другого, как переехать, — заявил Гай.

— Гай!

— Да.

— Я иду к доктору Хиллу. В понедельник утром.

Он ничего не сказал, только посмотрел на нее.

— Я хочу, чтобы он осмотрел меня. Доктор Сапирштейн или врет, или он… не знаю, не в своем уме. Такая боль — признак того, что что-то не в порядке.

— Розмари.

— И я больше не пью то, что приносит Минни. Я хочу принимать витамины в таблетках, как все остальные. Я уже три дня не пью. Я заставляю ее оставлять питье здесь, а потом я его выливаю.

— Ты…

— Вместо него я готовлю свое питье.

Не скрывая негодования и удивления, он закричал на нее, указывая рукой за стену в направлении кухни:

— Так вот чему тебя там учили эти суки! Вот что они тебе сегодня насоветовали! Сменить врача, да?

— Это мои друзья. И не называй их суками.

— Это сборище не слишком умных сук, которым не следовало бы совать свой чертов нос в чужие дела.

— Они только сказали, чтобы я проконсультировалась у кого-нибудь еще.

— У тебя же лучший врач в Нью-Йорке, Розмари. Хочешь знать, кто такой доктор Хилл? Чарли Никто, вот он кто.

— Я уже устала слушать, как великолепен доктор Сапирштейн. — Розмари заплакала. — Ведь боли начались у меня еще до Дня Благодарения, а он только и делает, что твердит, будто они скоро кончатся.

— Ты не сменишь врача. Нам пришлось бы платить и Сапирштейну, и Хиллу. Об этом не может быть и речи.

— Я не собираюсь менять. Я только хочу, чтобы Хилл осмотрел меня и высказал свое мнение.

— Я этого не допущу. Это… это несправедливо по отношению к доктору Сапирштейну.

— Несправедливо по отношению… Да о чем ты говоришь? А как насчет справедливости ко мне?

— Хочешь знать еще чье-нибудь мнение? Ладно. Скажи Сапирштейну, пусть он решит, кто это будет. Будь хотя бы настолько почтительна с лучшим специалистом в своей области.

— Я хочу доктора Хилла. Если ты не будешь платить, я сама стану платить за…

Она осеклась на полуслове и замерла, как парализованная, совершенно неподвижная. В уголок губ скатилась слеза.

— Роу?

Боль исчезла. Ее больше не было. Будто испортившийся гудок автомобиля, который наконец починили. Будто что-то такое, что, прекратившись, исчезает, исчезает навсегда и, слава тебе господи, уже никогда больше не возвращается. Прекратилось, и точка, и, о боже, как хорошо ей, наверное, будет, как только она отдышится.

— Роу? — Гай с беспокойством сделал шаг в ее сторону.

— Кончилась, — сказала она. — Боль.

— Кончилась?

— Только что. — Ей удалось улыбнуться ему. — Она кончилась. Вот так вот просто.

Розмари закрыла глаза и глубоко вздохнула, а потом еще глубже, так глубоко, как не могла позволить себе дышать уже целую вечность. Еще со Дня Благодарения.

Когда она открыла глаза, Гай все еще смотрел на нее, все еще нервничал.

— Что там было в напитке, который ты себе готовила?

У нее упало сердце. Она убила ребенка. Хересом. Или тухлым яйцом. Или неудачным сочетанием. Ребенок умер, боль прекратилась. Боль — это ребенок, а она убила его своей самонадеянностью.

— Яйцо, — сказала она. — Молоко. Сливки. Сахар. — Она замолчала, вытерла щеку, взглянула на него. — Херес. — Она попыталась произнести слово так, чтобы в нем не чувствовалось яда.

— Сколько хереса?

Что-то пошевелилось у нее внутри.

— Много?

И снова там, где раньше ничего не шевелилось. Приятное, щекочущее ощущение. Она хихикнула.

— Розмари, ради всего святого, сколько?

— Он жив, — сказала она и снова хихикнула, — он шевелится. С ним все в порядке, он не умер. Он шевелится.

Она посмотрела на свой скрытый коричневым бархатом живот, положила на него руки и слегка надавила. Теперь она почувствовала движение двух ручек или двух ножек: одна тут, а другая вот здесь.

Не глядя на него, она протянула руку Гаю, щелкнула пальцами, чтобы он дал ей свою. Он приблизился и дал руку. Она положила ее сбоку на живот и удерживала там.

Движение услужливо повторилось.

— Чувствуешь? — спросила она, взглянув на него. — Вот опять, чувствуешь?

Побледнев, он резко отдернул руку.

— Да, да, я почувствовал.

— Нечего бояться, — сказала она со смехом. — Он не укусит.

— Чудесно.

— Правда же? — Она, глядя на него, снова положила ладони на живот. — Он жив. Он шевелится. Он там.

— Я немного приберу весь этот хаос. — Гай взял пепельницу, бокал, а потом еще один.

— Ну ладно, Дэвид-или-Аманда, — сказала Розмари, — ты уже известил нас о своем существовании, а теперь, будь добр, успокойся и дай мамочке заняться уборкой. — Она засмеялась. — Боже мой, он такой неугомонный! Значит, мальчик, правда? Ладно, спокойно, — продолжала она. — У тебя еще пять месяцев в запасе, так что побереги энергию, — смеясь, она попросила: — Поговори с ним, Гай, ты его отец. Скажи, чтоб не был таким энергичным.

И она смеялась, хохотала, плакала, обхватив живот обеими руками.