На следующее утро Розмари по внутреннему телефону позвонила Минни и попросила не приносить питье в одиннадцать; она собирается на улицу и вернется не раньше часа или двух.

— И прекрасно, милая, не волнуйся. Вовсе не требуется принимать его в одно и то же время, просто когда-нибудь выпьешь и ладно. Иди погуляй. День хороший, а свежий воздух пойдет тебе на пользу. Звякни мне, когда вернешься, я принесу питьё.

День и вправду был хороший: морозный, ясный, солнечный, бодрящий. Розмари медленно шла, наслаждаясь им, готовая улыбаться, словно и не было неотступной боли в животе. На каждом углу, позвякивая бубенчиками, в своих привычных костюмах стояли Санта-Клаусы из Армии спасения. Витрины всех магазинов говорили о приближающемся рождестве. По центру Парк-авеню красовались вереницы деревьев.

Без четверти одиннадцать Розмари подошла к зданию Сигрэм. Но так как до назначенного часа еще оставалось время и Хатча не было видно, она присела на невысокую ограду сквера перед зданием и, подставив лицо солнцу, с, наслаждением прислушивалась к торопливым шагам, обрывкам разговоров, к проезжавшим мимо легковым машинам, грузовикам и шуму вертолетов. Платье, как Розмари впервые с удовольствием отметила, натянулось под пальто на животе; может быть, после ленча она отправится в Блумингдейл взглянуть на платье для будущих мам. Она была рада, что Хатчу удалось таким способом вытащить ее на улицу (но о чем он хотел с ней поговорить?); боль, даже неотступная, — это не оправдание для того, чтобы столько времени сидеть дома. Теперь Розмари будет бороться с ней, бороться при помощи воздуха, солнца, движений, больше не подчинится ей в мрачных стенах Брэмфорда, где из наилучших побуждений о ней заботятся и Минни, и Гай, и Роман. «Прочь, боль, — подумала она. — Я больше не собираюсь мириться с тобой!» Но боль как была, так и осталась; самовнушение не оказало на нее никакого положительного влияния.

Без пяти одиннадцать она подошла к стеклянным дверям здания, куда все время входили люди. «Возможно, у Хатча была еще одна встреча, и он выйдет из здания, — подумала Розмари, — ведь он назначил встречу именно здесь, а не где-то еще». Она пыталась, насколько возможно, вглядываться в лица выходивших, в какой-то момент вроде бы увидела его, но обозналась, потом ей показалось, что она увидела человека, с которым встречалась до того, как познакомилась с Гаем, но опять ошиблась. Она все смотрела, время от времени поднимаясь на цыпочки. Розмари не беспокоилась, что пропустит Хатча, потому что знала, что даже если она и не заметит Хатча, он сам обязательно увидит ее.

Он не пришел ни в пять, ни в десять минут двенадцатого. В четверть двенадцатого Розмари вошла в здание, чтобы взглянуть на список сотрудников в надежде встретить там фамилию, которую Хатч когда-нибудь упоминал, чтобы позвонить этому человеку и навести справки. Для внимательного изучения список оказался чересчур длинным, со слишком большим количеством фамилий; она пробежала взглядом убористо напечатанные колонки и, не обнаружив ничего знакомого, снова вышла на улицу.

Она вернулась к низкой ограде и села на прежнее место, теперь она наблюдала за фасадом здания, изредка бросая взгляд на пологие ступени, ведущие к тротуару. Мужчины и женщины встречались с другими мужчинами и женщинами, но Хатча, который почти никогда не опаздывал, по-прежнему не было видно.

В одиннадцать сорок Розмари снова вошла в здание, и один из рабочих посоветовал ей спуститься вниз, где в конце белого коридора, какие обычно бывают в конторах, находилась приятная комната отдыха с черными стульями в современном стиле, абстрактной фреской и единственной телефонной будкой из нержавеющей стали. По телефону разговаривала девушка-негритянка, которая, однако, скоро закончила и вышла, приветливо глядя на Розмари. Розмари скользнула в будку и набрала номер квартиры. После пятого звонка ответила телефонистка: Розмари никто не звонил, а Гая спрашивал некто Руди Хорн, но никто по имени Хатчинс не звонил. У нее оставалась еще монетка, и она набрала номер Хатча, полагая, что телефонистка может знать, где он, или Хатч, возможно, просил передать ей что-то. После первого же звонка ответил взволнованный женский голос, явно принадлежавший не телефонистке:

— Да?

— Это квартира Эдварда Хатчинса?

— Да. Кто говорит?

По голосу собеседнице Розмари можно было дать не слишком много и не слишком мало, наверное, лет сорок.

— Меня зовут Розмари Вудхаус. В одиннадцать я должна была встретиться с мистером Хатчинсом, но он до сих пор не появился. Вы не знаете, он придет или нет?

Последовала долгая пауза.

— Алло? — сказала Розмари.

— Хатч говорил мне про вас, Розмари. Я Грэйс Кардифф, его знакомая. Прошлой ночью ему стало плохо. Точнее, сегодня утром, рано утром.

У Розмари упало сердце:

— Плохо?

— Да. У него глубокая кома. Врачи пока не могут понять причину. Он в больнице Сент-Винсент.

— Какой ужас. Вчера вечером, около половины одиннадцатого, я говорила с ним и, судя по голосу, все было нормально.

— Я говорила с ним чуть позже, и мне тоже показалось, что все хорошо. Но его уборщица пришла сегодня утром и нашла его на полу спальни без сознания.

— И они не знают, в чем дело?

— Пока что нет. Но еще рано, и я не сомневаюсь, что скоро они найдут причину. А поняв, в чем дело, смогут лечить его. Пока же у него полностью отсутствует всякая реакция.

— Какой ужас! А раньше с ним ничего подобного не случалось?

— Никогда. Сейчас я снова еду в больницу. Если вы скажете мне номер, по которому можно позвонить, я сообщу вам, как только будут какие-то перемены.

— Спасибо вам.

Розмари дала свой телефон и спросила, может ли она чем-нибудь помочь.

— Не думаю, — ответила Грэйс Кардифф. — Только что я позвонила его дочерям и, кажется, это все, что можно сделать, по крайней мере, пока он не придет в сознание. Если будут новости, я вам сообщу.

* * *

Розмари вышла из здания Сигрэм, пересекла сквер и, спустившись по ступенькам, пошла на север. Дойдя до угла Пятьдесят третьей стрит, она перешла Парк-авеню и медленно направилась к Мэдисон, размышляя, умрет Хатч или выживет и, если умрет, то будет ли в ее жизни (о, эгоизм!) еще кто-нибудь, на кого бы она смогла вот так же спокойно целиком положиться. Розмари думала и про Грэйс Кардифф, которая, судя по голосу, была, наверно, привлекательной женщиной с серебристо-седыми волосами; интересно, был ли у них с Хатчем спокойный роман, как обычно бывает у немолодых уже людей? Розмари надеялась, что да. И, возможно, то, что он оказался на пороге смерти — а будет именно так, именно на пороге смерти, но не сама смерть, этого не может быть, — возможно, то, что он оказался на пороге смерти, подтолкнет их обоих к свадьбе, так что все обернется даже к лучшему. Может быть. Может быть.

Она пересекла Мэдисон и где-то между Мэдисон и Пятой стрит невольно остановилась перед витриной, в которой было выставлено миниатюрное святое семейство у яслей: изящные фарфоровые фигурки Марии, младенца, Иосифа, волхвов, пастухов и домашних животных. Она улыбнулась, глядя на эту сцену, по-прежнему способную пробудить в ней глубокие чувства и переживания, несмотря на агностицизм; а потом в стекле витрины, которая как занавес разделяла ее и святое семейство, увидела собственное отражение: улыбка, обтянутые кожей скулы, как у скелета, и черные круги под глазами, лицо, которое вчера напугало Хатча, а сегодня напугало ее.

— Вот это уж совпадение, так совпадение!

Обернувшись, Розмари увидела приближающуюся к ней сияющую Минни в белом пальто под кожу, красной шляпе и с неизменными очками на цепочке.

— Я сказала себе: «Пока Розмари гуляет, я тоже могу пойти на улицу докупить к Рождеству то немногое, что мне еще осталось». И вот ты здесь, и я тоже здесь. Похоже, мы с тобой совершенно одинаковые, ходим в одни и те же места, и занятия у нас одинаковые. Э-э, да в чем дело, дорогая? Ты такая грустная и подавленная.

— Я только что услышала плохие новости, — объяснила Розмари. — Один мой друг тяжело болен. В больнице.

— Не может быть! Кто?

— Его зовут Эдвард Хатчинс.

— Тот, с которым Роман познакомился вчера? Он битый час мне рассказывал, какой это милый, умный человек. Какая жалость! А что с ним?

Розмари рассказала ей.

— Пресвятая богородица! — воскликнула Минни. — Надеюсь, для него не кончится так же, как для бедной Лили Гардиниа! И врачи даже не могут понять причины? Что ж, хоть это признали, обычно, если они чего-нибудь не знают, то отделываются набором высокопарных латинских слов. Вот тебе мое мнение: если бы деньги тратили не на то, чтобы запускать астронавтов, ну, где они там сейчас летают, а на медицинские исследования здесь, на Земле, нам бы всем сейчас жилось куда лучше. Ты-то себя ничего чувствуешь?

— Боль немного усилилась.

— Бедняжка. А знаешь что? По-моему, нам пора домой. Что скажешь?

— Нет, нет, вы должны завершить рождественские покупки.

— Вот еще! Целых две недели в запасе. Заткни уши.

Минни поднесла руку ко рту, и раздался пронзительный, режущий слух звук, когда она дунула в свисток, висевший на золотой цепочке у нее на запястье.

К ним подкатило такси.

— Каков сервис, а? — сказала Минни. — Отличное большое такси.

Вскоре Розмари уже снова была в квартире. И пока Минни одобрительно смотрела на нее, она глотала холодное кислое питье из стакана в зеленую и синюю полоску.