Принесли сверток от «Бонние»: оказалось, это подарок Хатча — высокое ведерко для льда из тикового дерева с ярким оранжевым ободком. Розмари сразу же позвонила поблагодарить его. Хатч видел квартиру, когда маляры только закончили работу, но еще ни разу не заходил после того, как переехали Гай и Розмари. Розмари объяснила ему, что стулья должны были привезти еще неделю назад, а диван доставят только через месяц.

— Ради бога, и не помышляй пока о гостях, — отвечал Хатч. — Расскажи лучше, как дела.

Розмари с радостью выложила ему все подробности.

— И с виду, по крайней мере, в соседях нет ничего необычного, — добавила она. — Кроме обычного необычного. Гомосексуалисты, например, их двое. Через коридор от нас живут Гульды — милая пожилая пара, у них есть участок в Пенсильвании, где они разводят персидских котов. И если нам захочется, у нас тоже будет такой кот.

— Они линяют, — заявил Хатч.

— Тут есть еще одна пара, правда, мы их пока не видели. Они взяли к себе девушку, которая была наркоманкой — с ней-то мы уже успели познакомиться, — полностью вылечили ее и теперь посылают на курсы секретарш.

— Похоже, вы переехали на ферму «Солнечный ручей», — заметил Хатч. — Я очень рад.

— Подвал, конечно, жутковатый, — признала Розмари. — Каждый раз, когда спускаюсь туда, ругаю тебя на чем свет стоит.

— Я-то тут при чем?

— Всё твои истории.

— Если ты имеешь в виду те, что я пишу, так я и сам себя ругаю, а если те, которые я вам рассказывал, так можно с одинаковым успехом обижаться на автоматический пожарный сигнал за то, что произошел пожар, и на метеослужбу за тайфун.

Розмари, пристыженная, проговорила:

— Теперь-то станет полегче. Девушка, о которой я тебе говорила, будет ходить вместе со мной.

Хатч сказал:

— Совершенно ясно, что вы, как я и предсказывал, оказываете на дом благотворное влияние и он перестает быть «комнатой ужасов». Беги играть ведерком для льда и передавай привет Гаю.

* * *

Появились Каппы из квартиры «7-Ди» — дородные супруги, которым уже перевалило за тридцать, и очень любознательная двухлетняя дочь по имени Лайза.

— Как тебя зовут? — спросила сидевшая в коляске Лайза. — Ты уже съела яйцо? Ты уже съела капитана Кранча?

— Меня зовут Розмари. Я съела яйцо, но я никогда даже не слышала про капитана Кранча. Кто это?

* * *

Вечером в пятницу 17 сентября Розмари и Гай вместе с двумя другими парами отправились на предварительный просмотр пьесы под названием «Миссис Делли», а оттуда на вечеринку, которую устраивал в своей студии на Западной Сорок восьмой стрит фотограф Ди Бертийон. Между Гаем и Бертийоном разгорелся спор по поводу политики профсоюза актеров, запрещавшего привлекать иностранных исполнителей. Гай считал, что это правильно, Бертийон полагал, что нет; и хотя гости попытались тут же заглушить разногласия потоком шуток и сплетен, Гай вскоре — только пробило половину первого — увел Розмари.

Ночь была мягкая и пьянящая. Они шли пешком; приблизившись к черной громаде Брэмфорда, увидели на тротуаре группу людей — человек двадцать, — которые образовали полукольцо вокруг припаркованной машины. Рядом наготове стояли два полицейских автомобиля, на крышах которых вращались красные мигалки.

Держась за руки, Розмари и Гай ускорили шаг. Внутренне они мгновенно напряглись. Водители проезжавших мимо машин из любопытства притормаживали; в Брэмфорде со скрипом открывались окна и рядом с головами горгулий появились головы людей. Из дверей дома вышел ночной портье Тоби, и полицейский повернулся к нему, чтобы взять желтовато-коричневое одеяло.

Крыша «фольксвагена» была с одного боку вся сплюснута, а ветровое стекло покрылось паутиной трещин.

— Мертва, — сказал кто-то, а другой голос произнес:

— Я посмотрел вверх и подумал, что падает какая-то большая птица, вроде орла.

Розмари и Гай приподнялись на цыпочки, так как из-за плотной толпы впереди ничего не было видно.

— А теперь отойдите-ка все, — приказал находившийся в центре полицейский.

Между плечами людей появились просветы, а маячившая впереди спортивная рубашка отодвинулась в сторону. На тротуаре лежала Терри, устремив к небу единственный глаз, другая половина лица представляла собой красное месиво. Ее накрыли коричневым одеялом, на котором тут же проступили темные пятна, сначала в одном месте, потом в другом.

Розмари, зажмурившись, резко отвернулась, правой рукой машинально осеняя себя крестом. Она крепко сжала губы, боясь, что ее стошнит.

Гай содрогнулся и сквозь сжатые зубы втянул в себя воздух.

— О господи, — вырвалось у него со стоном. — О боже всемогущий.

— Отойдите, — повторил полицейский.

— Мы ее знаем, — сказал Гай.

Второй полицейский повернулся к ним:

— Как ее имя?

— Терри.

— А фамилия?

Полицейскому было лет сорок. Рубашка намокла от пота. Привлекали внимание его очень красивые голубые глаза с густыми черными ресницами.

Гай обратился к Розмари:

— Роу, как ее фамилия? Терри?..

Розмари открыла глаза, сглотнула слюну.

— Не помню, — сказала она. — Какая-то итальянская фамилия, начинается на Дж. Страшно длинная. Терри еще шутила, что ее невозможно правильно написать.

Гай сообщил голубоглазому полицейскому:

— Она гостила в квартире «7-Эй» у неких Кастиветов.

— Это нам уже известно, — сказал полицейский.

Подошел еще один полисмен с бледно-желтым листком бумаги в руках. За ним, плотно сжав губы, следовал мистер Миклас в накинутом поверх полосатой пижамы плаще.

— Немногословно и очаровательно, — сказал вновь пришедший голубоглазому и протянул желтый листок. — Она приклеила это лейкопластырем к подоконнику, чтобы не сдуло ветром.

— Там кто-нибудь есть?

Другой в ответ покачал головой.

Голубоглазый полисмен прочитал написанное на листочке бумаги, задумчиво облизывая языком передние зубы.

— Тереза Джионоффрио, — произнес он, как итальянец.

Розмари кивнула.

— В среду вечером никому бы и в голову не пришло, что у нее были какие-то грустные мысли, — сказал Гай.

— Ничего, кроме грустных мыслей, — заключил полицейский, открывая планшет.

Он вложил в него листок, а когда захлопнул планшет, оттуда выглядывал краешек желтой бумаги.

— Вы ее знали? — обратился к Розмари мистер Миклас.

— Немного, — ответила та.

— Ну конечно, вы ведь тоже на седьмом этаже.

Гай позвал Розмари:

— Пошли, золотко, давай поднимемся к себе.

Полицейский спросил:

— Вы не знаете, где найти этих Кастиветов?

— Нет, не знаю, — сказал Гай. — Мы с ними даже ни разу не встречались.

— В это время они обычно дома, — проговорила Розмари. — Нам слышно через стенку. Их спальня рядом с нашей.

Гай обнял Розмари за плечи:

— Пошли, золотко.

Они кивнули полицейским, мистеру Микласу и направились к дому.

— А вот и они, — сказал мистер Миклас.

Розмари и Гай остановились и оглянулись. Из деловой части города, откуда и сами они только что вернулись, шла рослая широкоплечая седая женщина в сопровождении высокого худого мужчины, шаркавшего ногами.

— Кастиветы? — спросила Розмари.

Мистер Миклас кивнул.

Миссис Кастивет была вся в голубом, белоснежными пятнами выделялись лишь перчатки, сумочка, туфли и шляпка. Как сиделка больного, она поддерживала мужа под руку. От его полотняной куртки в разноцветную полоску, широких красных брюк, розового галстука-бабочки и мягкой фетровой шляпы серого цвета с розовой лентой рябило в глазах. Ему было не меньше семидесяти пяти, а ей лет шестьдесят восемь — шестьдесят девять.

Они приближались с выражением юношеского задора на лицах, дружески-вопросительно улыбаясь. Полицейский шагнул им навстречу, улыбки у них на устах застыли и исчезли. С беспокойством в голосе миссис Кастивет что-то сказала, а мистер Кастивет нахмурился и покачал головой. Создавалось впечатление, что его большой рот с тонкими нежно-розовыми губами напомажен; щеки были бледны, как мел, маленькие, глубоко посаженные глаза сверкали. У нее был массивный нос и толстая нижняя губа, придававшие лицу мрачное выражение. Из-под незатейливых жемчужных серег низко спускалась цепочка от очков в розовой оправе.

Полицейский спросил:

— Это вы Кастиветы с седьмого?

— Мы, — сухо ответила миссис Кастивет голосом, требовавшим повиновения.

— С вами живет девушка по имени Тереза Джионоффрио?

— Да, — подтвердила миссис Кастивет. — А что произошло? Несчастный случай?

— Приготовьтесь услышать дурные известия, — предупредил полицейский. Он подождал, глядя по очереди на каждого из них, а потом сообщил: — Она умерла. Покончила с собой, — он поднял руку, указывая большим пальцем через плечо. — Выпрыгнула из окна.

Они не изменились в лице и по-прежнему смотрели на него, как будто он еще и рта не раскрывал. Потом миссис Кастивет, подавшись вбок, взглянула на одеяло за спиной полицейского, выпрямилась и посмотрела ему прямо в глаза.

— Это невозможно, — сказала она своим громким с западным акцентом голосом, которым приказывала Роману принести шипучку. — Там под этим кто-то другой.

По-прежнему стоя к ней лицом, полицейский произнес:

— Арти, дай им, пожалуйста, взглянуть.

Полная решимости миссис Кастивет твердым шагом прошла мимо него.

Мистер Кастивет не двинулся с места.

— Я знал, что этим кончится, — заговорил он. — Примерно раз в три недели у нее начиналась сильная депрессия. Я это заметил и сказал жене, но она только отмахнулась. Она принадлежит к числу оптимистов, которые не желают признавать, что не всегда все получается так, как им хочется.

Миссис Кастивет вернулась.

— Из этого вовсе не следует, что она покончила с собой, — заявила она. — Терри была счастлива, и у нее не было никаких причин лишать себя жизни. Скорее всего, это несчастный случай. Она, наверное, мыла окно и не удержалась. Она вечно готовила нам сюрпризы: то вымоет что-нибудь, то еще что-то сделает для нас.

— В полночь она окна не мыла, — возразил мистер Кастивет.

— Почему нет? — злобно спросила миссис Кастивет. — Может быть, и мыла.

Полицейский достал из планшета и протянул листок бледно-желтой бумаги. Поколебавшись, миссис Кастивет взяла его, повертела в руках и прочитала. Мистер Кастивет, наклонив голову, чтобы не мешала рука жены, тоже прочитал, двигая тонкими яркими губами.

— Это ее почерк? — уточнил полицейский.

Миссис Кастивет кивнула.

Мистер Кастивет подтвердил:

— Конечно. Вне всякого сомнения.

Полицейский протянул руку, и миссис Кастивет отдала ему листок.

— Спасибо, — сказал полицейский. — Я прослежу, чтобы вам вернули записку, когда она нам будет не нужна.

Миссис Кастивет сняла очки, которые повисли на цепочке, и прикрыла глаза пальцами в белых перчатках.

— Не верю, — сказала она. — Я просто не могу поверить. Она была так счастлива. Все ее беды остались в прошлом.

Мистер Кастивет положил руку ей на плечо и, уставившись в землю, покачал головой.

— Вам известны имя и фамилия ее ближайшего родственника? — осведомился полицейский.

— У нее никого не было, — сказала миссис Кастивет. — Одна-одинешенька. Нет, кроме нас, у нее никого не было.

— А брат? — удивилась Розмари.

Миссис Кастивет надела очки и посмотрела на нее. Мистер Кастивет оторвал взгляд от земли, из-под полей шляпы блеснули его глубоко посаженные глаза.

— Так был или нет? — спросил полицейский.

— Она говорила, что да, — подтвердила Розмари. — В военно-морском флоте.

Полицейский повернулся к Кастиветам.

— Для меня это новость, — заявила миссис Кастивет.

— Для нас обоих, — уточнил мистер Кастивет.

— Вам известно его звание и месторасположение части, в которой он служит? — обратился полицейский к Розмари.

— Нет, — отозвалась она и, повернувшись к Кастиветам, добавила: — Терри как-то в прачечной упомянула о нем при мне. Я Розмари Вудхаус.

— Мы живем в квартире «7-И», — пояснил Гай.

— У меня сложилось такое же впечатление, как и у вас, миссис Кастивет, — продолжала Розмари. — Она казалась такой счастливой, полной радужных надежд на будущее. Она так хорошо отзывалась о вас и вашем муже, твердила, как она вам обоим благодарна за то, что вы ей помогаете.

— Спасибо, — проговорила миссис Кастивет.

— Вы так добры, что говорите нам об этом, — поддержал ее мистер Кастивет. — От этого делается чуть-чуть полегче.

— Вам что-нибудь известно о ее брате, кроме того, что он служит в военно-морском флоте? — спросил полицейский.

— Нет, только это, — ответила Розмари. — Мне кажется, она его не слишком любила.

— Человека с таким необычным именем, как Джионоффрио, наверно, будет несложно найти, — предположил мистер Кастивет.

Гай снова обнял Розмари за плечи, и они двинулись к дому.

— Меня это так потрясло и огорчило, — сказала Розмари Кастиветам.

— Так жаль, так… — начал Гай.

— Спасибо, — повторила миссис Кастивет, а мистер Кастивет что-то долго с присвистом бормотал, но разобрать можно было лишь слова «ее последние дни».

* * *

Они поднялись на лифте («О господи, — причитал ночной лифтер Диего. — Господи! Господи!»); с грустью посмотрели на окутанную отныне мрачной тайной дверь с табличкой «7-Эй» и по боковому коридору направились к своей квартире. Не снимая цепочки, мистер Кэллогг из квартиры «7-Джи» приоткрыл дверь и осведомился, что происходит внизу. Они рассказали.

Несколько минут они просидели на краешке кровати, рассуждая о том, какие могли быть у Терри причины покончить с собой. В конце концов, согласились они, разгадать, что привело к этой страшной смерти, свидетелями которой они едва не стали, можно будет лишь, когда Кастиветы расскажут им о содержании записки. Даже узнав, что было в записке, заметил Гай, они вовсе не обязательно получат исчерпывающий ответ, потому что, наверное, и сама Терри была не в состоянии все объяснить. Что-то привело ее к наркомании и что-то привело ее к смерти, но теперь уже слишком поздно, и, что это было, никто не узнает.

— Помнишь, что говорил Хатч? — спросила Розмари. — Про то, что здесь больше самоубийств, чем в других домах?

— Но, Роу, золотко, это же чушь, — возразил Гай, — вся эта болтовня насчет «опасной зоны».

— А Хатч в это верит.

— И все равно — чушь.

— Представляю, что он скажет, узнав, что произошло.

— А ты ему не говори, — посоветовал Гай. — Черта с дна он прочитает об этом в газетах.

В то утро началась забастовка нью-йоркских газетчиков и ходили слухи, что она может продолжаться месяц, если не больше.

Гай и Розмари разделись, приняли душ, возобновили прерванную игру в «скрэббл»[3], снова отложили ее, занялась любовью, потом извлекли из холодильника молоко и тарелку холодных спагетти. Около половины третьего, уже собравшись выключить свет, Гай вдруг вспомнил, что нужно проверить на телефонной станции, не звонили ли ему, и узнал, что получил роль в радиорекламе вин «Креста Бланка».

Вскоре он заснул, а Розмари еще долго ворочалась, и перед ее взором стояло превратившееся в кровавое месиво лицо Терри с единственным глазом, устремленным к небу. Но потом Розмари перенеслась мысленно в стены школы «Богоматерь». Сестра Агнесса грозила ей кулаками, повторяя, что она больше не будет главной старостой второго этажа.

— Иногда я просто поражаюсь, как ты вообще ухитряешься хоть чем-то руководить! — сказала сестра Агнесса.

Удар в стену с другой стороны разбудил Розмари, и она услышала голос миссис Кастивет:

— И пожалуйста, не надо мне сообщать, что говорила Лаура-Луиза, потому что это мне безразлично!

Розмари повернулась на другой бок и зарылась лицом в подушку.

Сестра Агнесса была в бешенстве. Ее свинячьи глазки сузились в щелочки, а ноздри раздувались, как всегда в такие минуты. Из-за Розмари пришлось заложить кирпичом все окна, и теперь «Богоматерь» вообще выбыла из соревнования на самую красивую школу, которое устраивал «Уорлд хералд».

— Если бы к моим словам прислушивались, нам бы не пришлось этого делать, — кричала с западным акцентом сестра Агнесса. — Мы бы теперь были уже в полной готовности, а не начинали с нуля!

Дядя Майк пытался утихомирить ее. Он был директором «Богоматери», которая переходами соединялась с его автомобильной мастерской в Омахе.

— Я же говорила тебе ни о чем ее заранее не предупреждать, — уже тише продолжала сестра Агнесса, злобно сверкая своими свинячьими глазками на Розмари. — Я говорила тебе, она не сможет постичь этого. У нас бы и потом осталось время во все ее посвятить.

(Розмари рассказала сестре Веронике о том, что окна заложат кирпичами, и сестра Вероника вычеркнула школу из соревнования; а так бы никто не заметил и они бы выиграли. И все же Розмари поступила правильно, как бы ни кипятилась сестра Агнесса. Католическая школа не должна побеждать обманом.)

— Кто угодно! Да, кто угодно! — сказала сестра Агнесса. — Нужно только, чтобы она была молода, здорова и не девственница. Не обязательно искать какую-то никчемную наркоманку и проститутку с улицы. Разве я сразу этого не говорила? Кто угодно, лишь бы молода, здорова и не девственница.

Это была какая-то бессмыслица. Даже дядя Майк ничего не понял; Розмари повернулась на другой бок. Теперь была уже суббота, и она, Брайан, Эдди и Джин стояли у конфетного прилавка перед кинозалом «Орфея» и собирались посмотреть «Источник» с Гарри Купером и Патрицией Нил, но только события происходили не на экране, а прямо в действительности, у них на глазах.