А потом Розмари пребывала в приподнятом, деятельном настроении. Она купила и повесила занавески, отыскала для гостиной викторианскую лампу под стеклянным абажуром, развесила по стенам в кухне сковородки и кастрюльки. Однажды она обнаружила, что четыре доски, найденные ими в кладовке в коридоре, — это не что иное, как полки, которые крепятся на приделанных к боковым стенкам брусочках. Она оклеила их полосатой пленкой, а когда вернулся Гай, продемонстрировала ему кладовку для белья, где все было аккуратно разложено по полочкам. На Шестой авеню она нашла универсальный магазин, а на Пятьдесят пятой стрит — китайскую прачечную, куда можно будет сдавать простыни и рубашки Гая.
Гай тоже был очень занят, каждый день куда-то уходил, как все другие мужья. После Дня труда вернулся его преподаватель по риторике; каждое утро Гай занимался с ним, а после обеда обычно шел пробоваться на роли в разных пьесах и рекламных программах. За завтраком, просматривая в газете страницу о театре, Гай становился раздражительным — все были на гастролях: кто играл в «Небоскребе», кто в «Невозможных годах», кто в спектакле «А чтоб тебя, кошка!», кто в «Жарком сентябре» — и только он один сидел в Нью-Йорке, довольствуясь жалкими остатками от рекламы «Анасина»; но Розмари знала, что очень скоро он найдет себе какую-нибудь хорошую роль, и поэтому молча ставила перед ним кофе и молча брала почитать другую часть газеты.
С сероватыми стенами и оставшейся от прежней хозяйки мебелью детская пока больше напоминала кабинет. Чистые, свежие желтые с белым обои появятся позднее. Образец вместе с рекламной фотографией «Сакс», изображавшей колыбельку и комод, Розмари уже оставила у «Пикассо’з Пикассоз».
Она написала своему брату Брайану, желая поделиться с ним своим счастьем. Кроме него, никто в семье не обрадовался бы; теперь все — родители, братья, сестры — относились к ней враждебно, не желая прощать ей: 1) того, что она вышла замуж за протестанта, 2) того, что они устроили лишь гражданскую свадьбу, 3) того, что ее свекровь уже дважды разводилась, а теперь была замужем за евреем и жила в Канаде.
Для Гая она приготовила vitello tonnato, цыпленка Маренго, испекла слоеный пирог с кофейно-шоколадной начинкой и целую вазу незамысловатого печенья.
Прежде чем увидеть миссис Кастивет, они ее услышали; услышали через стену в спальне, как она грубоватым голосом с характерным для среднезападных штатов акцентом кричала:
— Роман, ложись! Уже двадцать минут двенадцатого. — А через пять минут: — Роман? Когда пойдешь ложиться, принеси мне шипучку из корнеплодов!
— А я-то думал, кино про мамулю и папулю Кеттл больше не снимают, — сказал Гай.
Розмари неуверенно засмеялась. Она была на девять лет моложе Гая и не всегда понимала, на что он намекает.
Они познакомились с Гульдами из квартиры «7-Эф», которые оказались приятной пожилой парой, с Брюнами и их сыном Вальтером из «7-Си», которые говорили с немецким акцентом. В коридоре они улыбались и кивали Кэллоггам из «7-Джи», мистеру Стейну из «7-Эйч» и господам Дюбэн и Де Ворэ из «7-Би»… (По табличкам под звонками и по адресам на письмах, лежавших на ковриках перед дверью лицом кверху, — Розмари читала их безо всяких угрызений совести — она сразу же узнала, как кого зовут.) Каппы из «7-Ди» не показывались, и почты никакой не было, видимо, после лета еще не вернулись; а Кастиветы из «7-Эй», которых было хорошо слышно («Роман! Где Терри?»), но не видно, вероятно, либо жили очень замкнуто, либо приходили и уходили всегда в разное время. Их дверь находилась как раз напротив лифта и поэтому не составляло труда ознакомиться со всем, что лежало на коврике. Они получали авиапочту из удивительно большого числа мест: Хэвик в Шотландии, Ланжак во Франции, Виториа в Бразилии, Сеснок в Австралии. Они выписывали и «Лайф», и «Лук».
Розмари и Гай не обнаружили никаких признаков сестер Тренч, Адриана Маркато, Кита Кеннеди, Перла Эймза или современных продолжателей их дела. Дюбэн и Де Ворэ были гомосексуалистами, все же остальные казались самыми обыкновенными людьми.
Из квартиры, которая, как обнаружили Гай и Розмари, некогда составляла большую, переднюю часть их собственной, до них почти каждую ночь доносился резкий акцент среднезападных штатов.
— Но нельзя быть уверенным на все сто, — возражала женщина. И потом: — Если хочешь знать мое мнение, нам вообще не стоит говорить ей, вот мое мнение!
Как-то субботним вечером Кастиветы устроили ужин, человек двенадцать пели, разговаривали. Гай сразу засопел, а Розмари пролежала без сна до начала третьего и слышала фальшивое, невыразительное пение, в такт которому кто-то дудел то ли на флейте, то ли на кларнете.
Розмари вспоминала об опасениях Хатча, лишь когда спускалась примерно раз в четыре дня в подвал стирать, вот тогда ей становилось не по себе. Уже один служебный лифт вызывал жутковатые ощущения, он был маленький, без лифтера, вдруг ни с того ни с сего начинал скрипеть и дрожать. Подвал представлял собой множество мрачных, некогда побеленных коридоров; где-то вдали глухо отдавались шаги, со стуком закрывались невидимые двери, выброшенные холодильники стояли лицом к стене, залитые светом лампочек, защищенных металлическими прутьями.
Розмари вдруг вспоминала, что именно здесь не так давно нашли завернутого в газету мертвого младенца. Чей это был ребенок? Как он умер? Кто обнаружил его? А человека, который оставил его, нашли? Наказали? Она было подумала, не пойти ли, как Хатч, в библиотеку и не почитать ли об этом в старых газетах, но тогда все стало бы еще реальнее, еще ужаснее, чем сейчас. Было бы невыносимо знать точное место, где лежал младенец, и, возможно, быть вынужденной проходить мимо по дороге в подвал и еще раз, возвращаясь к лифту. Частичное неведение, решила она, это частичное блаженство. Черт бы побрал Хатча с его благими намерениями!
Такое помещение для стирки вполне могло бы быть в тюрьме: окутанные паром кирпичные стены, все те же лампочки, защищенные проволокой, и десятки глубоких двойных моек в клетушках из металлической сетки. Там были стиральные и сушильные автоматы, а в большинстве запирающихся на ключ клетушек стояли собственные стиральные машины жильцов. Розмари спускалась в подвал по субботам или воскресеньям, а в другие дни вечером после пяти, так как до этого часа по будням там гладила и сплетничала стайка прачек-негритянок. Когда Розмари как-то раз, ничего не подозревая, появилась там днем, девушки все разом замолкли. Розмари одаривала их улыбками, пыталась стать как можно незаметнее, но в ее присутствии они так и не произнесли ни слова, и она почувствовала себя лишней, неуклюжей и чуть ли не притеснителем негров.
Спустя недели две после переезда, Розмари в очередной раз сидела в подвале. Было примерно четверть шестого. Она читала «Нью-Йоркер» и ждала, когда можно будет добавить в воду смягчитель для полоскания, как вдруг вошла темноволосая девушка с тонкими чертами лица, примерно одного возраста с Розмари, в которой та, вздрогнув от неожиданности, узнала Анну-Марию Альбергетти. На ней были белые босоножки, черные шорты и шелковая блузка абрикосового цвета, в руках она несла желтую пластмассовую корзинку для белья. Кивнув Розмари и больше уже не глядя на нее, девушка подошла к одному из стиральных автоматов, открыла его и принялась запихивать туда грязное белье.
Насколько было известно Розмари, Анна-Мария Альбергетти в Брэмфорде не жила, но вполне вероятно, она просто гостила здесь у кого-то и помогала по хозяйству. Однако, присмотревшись получше, Розмари поняла, что ошиблась: у этой девушки был слишком длинный и заостренный нос, можно было заметить и другие, более неуловимые различия в выражении лица, в осанке. Но сходство все же поражало. И тут Розмари заметила, что девушка смотрит на нее со смущенной вопросительной улыбкой. Стиральный автомат рядом с ней был закрыт и наполнялся водой.
— Простите, — сказала Розмари. — Я приняла вас за Анну-Марию Альбергетти, поэтому я вас и разглядывала. Извините, пожалуйста.
Девушка покраснела, улыбнулась и устремила взгляд куда-то на пол чуть в сторону.
— Это происходит все время, — пояснила она. — Нет необходимости извиняться. Меня принимают за Анну-Марию с тех пор, ох, с тех пор, как я была еще ребенком, после того, как она сыграла свою первую роль в «Вот идет жених». — Все еще заливаясь краской, но больше не улыбаясь, она взглянула на Розмари. — Я совсем не замечаю сходства. Действительно, мои родители, как и ее, тоже итальянцы, но я не улавливаю никакого внешнего сходства.
— Сходство огромное, — сказала Розмари.
— Да, наверное, — признала девушка, — мне вечно об этом говорят. Но я сама-то не замечаю. И поверьте, мне очень жаль, что не замечаю.
— Вы с ней знакомы? — поинтересовалась Розмари.
— Нет.
— Поскольку вы сказали «Анна-Мария», я подумала…
— Да нет, просто я ее так называю. Наверно, из-за того, что мне столько раз приходилось говорить о ней со всеми. — Девушка сделала шаг вперед и, вытерев руку о шорты, с улыбкой протянула ее Розмари. — Меня зовут Терри Джионоффрио, — сказала она, — и я сама не знаю, как это пишется, так что вы можете и не пытаться.
Розмари улыбнулась и пожала руку.
— Розмари Вудхаус, — представилась она. — Мы, сюда недавно переехали. А вы давно здесь?
— Дело в том, что у меня здесь нет квартиры, — проговорила девушка. — Я пока просто живу у мистера и миссис Кастивет на седьмом этаже. Я у них вроде как в гостях, еще с июня. Вы с ними знакомы?
— Нет, — ответила Розмари с улыбкой, — но наша квартира как раз позади их и когда-то составляла ее часть.
— Ах, боже мой, — воскликнула девушка, — вы и есть та пара, которая заняла квартиру старой леди! Миссис… э-э-э… старой леди, которая умерла!
— Гардиниа.
— Да, да. Она очень дружила с Кастиветами. Она выращивала на окнах травы и всякую всячину и приносила миссис Кастивет, чтобы та добавляла в стряпню.
Розмари кивнула.
— Когда мы в первый раз осматривали квартиру, одна комната была сплошь заставлена растениями.
— А теперь, когда ее не стало, — продолжала Терри, — миссис Кастивет устроила маленькую оранжерею на кухне и сама все выращивает.
— Простите, я должна добавить смягчитель, — сказала Розмари. Она встала и из бельевой сумки на машине достала флакон.
— А знаете, на кого вы похожи? — спросила Терри, пока Розмари отвинчивала колпачок.
— Нет, на кого?
— На Пайпер Лори.
Розмари рассмеялась.
— Да что вы, — сказала она. — Смешно, что вы об этом заговорили, потому что до того, как она вышла замуж, мой муж встречался с Пайпер Лори.
— Вы не шутите? В Голливуде?
— Нет, здесь.
Розмари наполнила колпачок жидкостью. Терри открыла дверцу стирального автомата, и Розмари, поблагодарив ее, плеснула содержимое внутрь.
— А ваш муж, он что, актер? — спросила Терри.
Розмари благодушно кивнула, завинчивая колпачок.
— Серьезно! Как его зовут?
— Гай Вудхаус. Он играл в «Лютере» и в пьесе «Никто не любит альбатроса», еще он часто работает на телевидении.
— Вот здорово, я целыми днями смотрю телевизор, — обрадовалась Терри. — Наверняка видела его! — Где-то в подвале посыпались стекла: может, разлетелась вдребезги бутылка, а может, разбилось окно. — Уфф, — выдохнула Терри.
Розмари вся съежилась и с беспокойством посмотрела на дверь в прачечную.
— Терпеть не могу этот подвал, — сказала она.
— Я тоже, — поддержала ее Терри. — Хорошо, что вы здесь. Будь я сейчас одна, насмерть перепугалась бы.
— Скорее всего, разносчик уронил бутылку, — сказала Розмари.
Терри предложила:
— Послушайте, мы ведь могли бы всегда спускаться сюда вместе. Ваша дверь рядом со служебным лифтом, верно? Я могла бы звонить вам в дверь, и мы бы вместе спускались. Предварительно можно было бы договориться по внутреннему телефону.
— Это было бы просто здорово, — подхватила Розмари. — Ненавижу приходить сюда одна.
Терри радостно засмеялась, видимо, пытаясь подобрать слова, а потом, все еще смеясь, проговорила:
— У меня есть амулет на счастье, может быть, он и на двоих сгодится?
Ома оттянула воротничок блузки, достала серебряную цепочку и показала Розмари висевший на ней резной серебряный шарик, чуть меньше дюйма в диаметре.
— Какое чудо! — воскликнула Розмари.
— Да, правда ведь? — сказала Терри. — Это мне миссис Кастивет позавчера подарила. Ему триста лет. То, что находится внутри, она сама вырастила в своей маленькой оранжерее. Он приносит счастье, по крайней мере, так считают.
Розмари повнимательнее присмотрелась к амулету, который Терри держала большим и указательным пальцами. Он был до предела заполнен зеленовато-коричневым, напоминающим губку веществом, которое изнутри плотно прилегало к серебряному плетению. Резкий запах заставил Розмари отшатнуться.
Терри вновь рассмеялась.
— Я тоже не в восторге от запаха, — сказала она. — Надеюсь, он действительно принесет счастье.
— Такой чудесный амулет, — похвалила Розмари. — Никогда не видела ничего подобного.
— Это европейская вещица, — объяснила Терри. Она прислонилась боком к стиральному автомату и, любуясь шариком, поворачивала его то одной, то другой стороной. — Изо всех, кого я знаю, Кастиветы — самые замечательные люди на свете. Они подобрали меня в буквальном смысле на тротуаре. Я шлепнулась в обморок где-то на Восьмой авеню, а они принесли меня сюда и стали все равно как мать с отцом. Ну, может быть, как бабушка с дедушкой.
— Вы были больны? — спросила Розмари.
— Мягко выражаясь, да, — ответила Терри. — Голодала, принимала наркотики и делала еще много всего такого, чего теперь страшно стыжусь, меня тошнит при одной мысли об этом. Мистер и миссис Кастивет полностью вылечили меня. Они отучили меня от наркотиков, от героина, накормили, одели во все чистое и теперь, по их мнению, нет такой вещи, которая была бы для меня слишком хороша. Они пичкают меня витаминами, кормят всякой питательной пищей, даже договорились, чтобы ко мне регулярно приходил врач. Это все потому, что у них нет детей. Понимаете, я будто дочь, которой у них никогда не было.
Розмари кивнула.
— Сначала я думала, что все это делается не без задней мысли, — продолжала Терри. — Может быть, они захотят от меня каких-то услуг в сексуальном плане, он или она. Но для меня они и вправду как настоящие бабушка с дедушкой. И ничего такого. Они собираются вскоре послать меня учиться на курсы секретарей, а когда-нибудь потом я с ними расплачусь. Я всего три года проучилась в средней школе, но все это можно наверстать. — Она снова спрятала резной шарик под блузку.
Розмари сказала:
— Когда столько слышишь о безразличии, о людях, которые боятся вмешиваться, приятно узнавать, что есть и такие примеры.
— Таких, как мистер и миссис Кастивет, немного, — заметила Терри. — Если бы не они, меня бы сейчас здесь не было. Уж это совершенно точно. Я бы умерла или угодила в тюрьму.
— У вас нет родственников, которые могли бы помочь?
— Брат служит в военно-морском флоте. Но вот о нем, чем меньше говорить, тем лучше.
Розмари переложила выстиранное белье в сушилку и подождала, пока закончит Терри. Они поговорили об эпизодическом персонаже, которого Гай играл в «Другом мире» («Ну конечно, конечно, помню! Так вы замужем за ним?»), о прошлом Брэмфорда (о котором Терри ничего не знала) и о предстоящем визите в Нью-Йорк папы Павла. Терри, как и Розмари, была католичкой, правда, не слишком ревностной, и тем не менее ей хотелось достать билет на папскую мессу, которая должна была состояться на стадионе «Янки». Когда и выстиранное белье Терри перекочевало в сушилку, обе девушки вместе подошли к служебному лифту и поднялись на седьмой этаж. Розмари пригласила Терри посмотреть квартиру, но та попросила разрешения воспользоваться приглашением в другой раз: в шесть часов Кастиветы садились за стол, и ей бы не хотелось опаздывать. Она пообещала, что потом, вечером, позвонит Розмари по внутреннему телефону, чтобы вместе спуститься в подвал за бельем.
Гай был дома, он смотрел фильм с Грейс Келли и ел жареные оладьи из пачки «Фритос».
— Вот уж святоши, — пробурчал Гай.
Розмари рассказала ему про Терри и Кастиветов и про то, что он запомнился Терри в «Другом мире». Он сделал вид, будто ему это совершенно безразлично, но ему было приятно. Гая угнетала мысль о том, что актер по имени Дональд Бомгарт может обойти его и получить роль в новой комедии, на которую в тот вечер они оба пробовались второй раз.
— Господи боже мой, — воскликнул он, — ну что это вообще за имя такое — Дональд Бомгарт?
Самого его, до того как он взял псевдоним, звали Шерман Пиден.
В восемь часов Розмари и Терри забрали белье, и Терри в сопровождении Розмари зашла познакомиться с Гаем и посмотреть квартиру. Увидев Гая, она разволновалась и покраснела, что побудило его к произнесению комплиментов, подаванию пепельниц и зажиганию спичек. Терри не доводилось прежде видеть эту квартиру; вскоре после ее появления миссис Гардиниа рассорилась с Кастиветами, а потом у нее началась кома, от которой она так и не оправилась.
— Чудесная квартира, — похвалила Терри.
— Будет, — уточнила Розмари. — Мы еще даже наполовину не обставились.
— Понял! — воскликнул Гай, хлопнув в ладоши. Он победительно указал на Терри: — Анна-Мария Альбергетти!