Элоиза сама не могла понять, что с ней происходит. Не могла понять, что кипит в ее венах. Но чувствовала, что буквально готова сбросить с себя кожу. Чувствовала, что к чему-то она готова. К чему-то большому. К переменам. К тому, чтобы измениться. Винченцо был нужен ей, так же как в восемнадцать лет. Только теперь желание это было ярче и горячее. Как и она сама. Она пылала яростью за стыд, который вынужденно ощущала все эти годы по вине короля. За то, как о ней писали в прессе. Она пыталась оставить все в прошлом. Смириться. Но это было неправильно. И раны кровоточили. Ее называли шлюхой бесчисленное количество раз. По-разному формулируя этот термин прилизанным языком бульварной прессы и интернет-изданий. И она никогда не позволяла себе злиться. Она пыталась жить дальше. Пыталась забыть о прошлом. Но вот она здесь. Прямо в гуще событий. И забывать о прошлом не хотела. Не чувствовала себя безмятежной, исцеленной и нормальной. И проводить тихий день в саду ей тоже не хотелось. Она ощущала себя яростной воительницей, которой нужен лишь меч, чтобы ринуться в атаку и отсечь голову своему обидчику. Она была в ярости и нуждалась в мести.

Но прямо сейчас ей хотелось сатисфакции за все, через что она прошла. За то время, когда ее игнорировали. За девочку, бродившую по коридорам дворца, и за молодую женщину, которой она стала. Влюбившуюся в Винченцо и получившую отказ. От которой откупился единственный человек, которому она доверяла, поверив не ей, а сплетникам и толпе. За то, что ей пришлось жить одной. Находить удовольствие в одиночестве, так и не познав мужских объятий. То был ад, и она чувствовала, что горит в нем.

Она старалась. Так старалась быть выше этого. Но прямо сейчас находилась в аду. Ее обвивали языки пламени, и ей хотелось гореть еще ярче. Гореть до тех пор, пока злость не превратится в нечто большее. Гореть, пока она не перестанет быть жертвой. Она хотела выжечь из себя все прежнее. Все до капли. А потому, не думая ни о чем, она поцеловала его. И поцелуй этот был всем, что представлялось ей прежде. Намного ярче, чем их поцелуй во время танца, давший первую искру, или прикосновение к груди Винченцо этим утром, когда он учил ее танцевать.

Неужели это было сегодня утром? Верилось с трудом. Этот поцелуй сейчас был для нее всем.

Для нее существовал только Винченцо. Так было всегда. И может, сегодня ночью произойдет то, чего не случалось прежде? Она познает ту часть себя, что никогда не испытывала удовлетворения. Может, в этом все дело?

Она поцеловала его. Он склонился над ней, отвечая на поцелуй. И стоило их языкам соприкоснуться, Элоиза вспыхнула, словно бензин от зажженной спички. Они стояли на пороге дворца, и, даже если бы он горел, а внутри взрывались бы бочки с порохом, все равно продолжали бы целоваться.

— Идем, — прорычал Винченцо, не отрывая от нее губ.

Это и правда был рык. Он хотел ее, а все остальное могло подождать. Все те сложные мысли, ее страх из-за будущего… Все могло подождать, пока не закончится эта ночь. Потому что сегодня ночью она чувствовала себя красивой, и ей это вовсе не казалось опасным. Не казалось, что расплатой за красоту станет ее достоинство. Ей не казалось, что красота ее может существовать лишь в той форме, которую пыталась навязать ей ее мать. Элоиза одновременно и владела, и не владела ситуацией. Самым прекрасным, потрясающим образом. Она хотела взять то, что по праву должно принадлежать ей. Владеть собой и овладеть им. Он был ее старой раной, жившей глубоко внутри. И она понимала, что из-за разницы в возрасте Винченцо был прав, отказав ей. И все же тогда она впервые открылась другому человеку и была отвергнута. Она чувствовала себя слабой и хрупкой все эти годы. А теперь она возродилась. И возвращала себе то, что подлостью и низостью было у нее отобрано.

Сегодня она чувствовала головокружение. До того он ее возбуждал. Головокружение и надежду. Не на совместное будущее. Винченцо четко дал ей понять, что у него на этот счет другие планы, а что до нее, она не могла связать свою жизнь с его семьей и с этим местом. Глаза Элоизы наполнились слезами, потому что она не хотела об этом думать. А потому прильнула к нему еще сильнее, целуя его и прогоняя прочь все мысли о будущем. Они сели в лимузин, и Винченцо посадил ее на свои колени, лицом к себе. Она сидела на нем верхом и целовала его, не зная, откуда появилась эта уверенность и откуда в ней взялось это безрассудство. Она вращала бедрами, чувствуя его эрекцию. Она пылала и хотела, чтобы он взял ее. Детская влюбленность не подготовила ее к страстным желаниям взрослой женщины, которой она стала.

— Нам еще нужно добраться до пентхауса, — прорычал он. — Иначе я сорвал бы с тебя платье прямо здесь.

Темное чувство предвкушения заставляло все ее тело трепетать. Но она была вовсе не против. Наоборот. Пусть бы водитель дал пару кругов по городу, чтобы он мог взять ее прямо здесь. На заднем сиденье. Им бы не пришлось прерываться, чтобы подумать или отдышаться. Они могли бы просто продолжать. Именно этого ей хотелось, ибо мысли сейчас казались ей врагами. Ей не хотелось думать. Она хотела лишь чувствовать. Испытывать все то, что происходило между ними. То бесконечное желание, которое Винченцо пробуждал в ней. Оно казалось волшебным. А волшебным в ее жизни было немногое. Элоиза чуть не рассмеялась. Она помнила, как в детстве ей казалось, что, раз она переезжает в королевский дворец, значит, она принцесса.

Но нет ничего ужаснее кошмара, соседствующего с фантазией. Ей ли не знать, ведь она ощутила это на себе. Она никогда не была принцессой. Она была призраком. Призраком в собственной жизни. Призраком в жизни окружавших ее людей. И теперь с нее довольно. Хватит. Она сыта по горло.

Элоиза прильнула к Винченцо бедрами, и рука ее скользнула меж них. Она расстегнула пуговицу на его брюках, затем молнию, и пальцы ее очутилась внутри, сжимая горячее твердое свидетельство его желания.

Винченцо не дышал, а будто шипел сквозь зубы, и она сама не верила в собственную смелость. Но она не маленькая девочка. Может, у нее и не было практики в сексе с мужчинами, но знала она об этом все. Она прочла достаточно книг, описывающих совокупление двух людей. В деталях и в метафорах. А также видела немало телевизионных сериалов, где метафоры отсутствовали напрочь. Она знала, для женщины смелость не постыдна. Напротив. Она вызывала интерес. Она знала, как следовать собственным желаниям, и это волшебное чувство казалось подарком свыше. Чувство, незнакомое ей прежде.

Винченцо запрокинул голову на сиденье, тяжело дыша ей в лицо. Она сползла с него и опустилась на пол, встав перед ним на колени, глядя на него и его возбужденную мужскую твердь. Она прильнула губами к головке и обвела ее языком. Винченцо обхватил ее голову, направляя ее движения, и она глубоко погрузила его плоть к себе в рот. Язык ее скользил по его пылающей, горячей плоти. Это было прекрасно. Элоиза тонула в величии этого момента. В его силе. Ибо она стояла на коленях перед ним, и самая уязвимая часть его тела находилась у нее во рту. И он всецело принадлежал ей. Не важно, что она менее опытна, чем он. Не важно, что она моложе. Сейчас они были равны. Здесь, стоя на коленях перед принцем, скорее она верховодила им.

Это было для нее пьянящим открытием. Глубоким, сильным и неожиданно приятным. Но разве не провела она всю жизнь, чувствуя себя беспомощной. Окруженная людьми, у которых было больше денег, сил и возможностей манипулировать другими, чем когда-либо было у нее. А теперь у руля находилась она. И была здесь главной.

Винченцо вновь издал животное рычание, и его бедра подались вверх. Его плоть уперлась ей в горло, но она не шелохнулась. И ей это нравилось. Он не мог себя контролировать, не являясь более главным, а всецело нуждаясь в ней.

Она продолжала ласкать его до тех пор, пока лимузин не остановился перед входом в здание. Винченцо опустил глаза, и они сверкали.

— Может, стоит попросить его еще покатать нас? — спросила Элоиза, и снова принялась водить языком по его возбужденной плоти.

Шея Винченцо напряглась так, что выступили вены.

— Нет, — ответил он, поправил брюки, застегнулся и вновь усадил ее подле себя. — Мы закончим все должным образом.

И она ненавидела ту правду, что скрывали эти слова. Она означала, что они закончат это в кровати, потому что сегодняшняя ночь будет для них последней. Потому что больше они не будут вместе никогда. При мысли об этом Элоиза ощутила горечь, что, в общем, ей самой было не очень понятно. Да ей и не хотелось понимать.

Винченцо вышел из машины, протянул ей руку, и она снова очутилась на улице. Так, словно мгновение назад часть его тела вовсе не находилась у нее во рту. Они выглядели как обычная пара, не занимавшаяся только что сексом на заднем сиденье машины.

Эта мысль возбуждала ее еще больше. Так она не ощущала себя никогда прежде. Все потому, что вела тихую, спокойную жизнь. Исчезла в саду, окружив себя цветами. Цветами, которым не требовался уход, чтобы цвести и выживать в дикой природе, и которые не были жертвами собственной красоты. Она сделала так, чтобы обрести исцеление, но у такого исцеления имелись последствия. Оно в конечном счете лишь притупляло боль. Она лишь зарыла все острые углы своей жизни в песок. Но вместе с тем жизнь так же утратила свой интерес. Свой захватывающий ритм. По правде говоря, Элоиза никогда не испытывала истинного азарта. Вся ее жизнь всегда определялась кем-то другим. В ней присутствовали боль, и горесть, и печаль, и пренебрежение. Даже опасность. Но никто и никогда не устраивал ей вечеринок ко дню рождения. Ее окружали постоянные свидетельства того, что роскошные празднества существовали. Просто ни одно из них никогда не устраивалось в ее честь. Ни одного доброго слова не было сказано в ее адрес. Она жила среди богатства, но не являлась частью этой жизни. Ее кормили и одевали, но у нее никогда не было красивых рождественских елей и лежащих под ними подарков. Потому что она не принцесса и никогда ею не была. Но хотя бы сегодня ночью ощутить азарт всей этой жизни… Оно того стоило. Пусть она уже и жалела, что все это не могло продолжаться, но, по крайней мере, у нее оставалась ее тихая жизнь, к которой она могла вернуться. Безопасная жизнь. Хоть это у нее осталось.

Поездка на лифте была истинной пыткой. Они стояли друг против друга. Лишь небольшое расстояние разделяло их. И она просто старалась дышать. Вдох-выдох. И ни о чем не думать. Ее тело горело от желания. Она чувствовала привкус его плоти во рту и чувствовала влагу между бедер. Предвкушая то, что должно случиться.

Двери лифта открылись, Винченцо вышел первым и протянул ей руку, как и до этого, на улице. Только на этот раз он приглашал ее не в публичное пространство, а туда, где их не увидит никто. Он приглашал ее провести ночь необузданного греха, и она намеревалась ответить согласием. Она протянула руку и коснулась его пальцев. Мелкая дрожь пробежала по ее спине. Желание, обуревавшее ее, едва не переходило в боль.

Винченцо притянул ее к себе. Его темные глаза не отрывались от нее ни на миг. Во рту у нее пересохло. Нет, это не боль. Это глубокое ощущение пустоты. Желание, чтобы он наполнил ее собою. Она хотела его. Может, она и девственница, но прекрасно знала, что сейчас произойдет и что ей суждено испытать наслаждение. Ее не заботила боль. Боль она знала наизусть. Можно жить с невероятной болью внутри. Болью от предательства и страха. Уж это она успела усвоить. Нужно только понять для себя, как ее вытерпеть. А немного физической боли не беспокоило ее. Ничуть. Элоиза не ощущала беспокойства о том, что было ей до сих пор неведомо. Потому что она с Винченцо. И все будет потрясающе, она в этом не сомневалась.

Уверенность в этом эхом отдавалась в ее душе. И она не могла бы это объяснить никому. В том числе и себе самой. Дело в том, что это Винченцо. Мужчина, в которого она влюбилась еще юной девушкой. Мужчина, которого она никогда не забывала. Мужчина, которого она хотела всегда. Этот миг был неминуем, хоть она и не могла этого объяснить. Происходило нечто естественное. Отчасти и грустное, но об этом она сейчас отказывалась думать. Это была их ночь. Кульминация всего того, что она испытывала к нему с самых юных лет. Винченцо.

А затем он заключил ее в объятия и поцеловал. Это был жадный поцелуй, который словно воспламенил ее изнутри. И снова, в один миг она сама почувствовала себя пламенем. Сделала шаг назад, взялась за молнию на спине и расстегнула платье, в котором провела весь этот вечер. Она приспустила его до пояса, демонстрируя Винченцо свою обнаженную грудь. Ей хотелось это сделать. Самой раскрыть перед ним свое тело. Гордо и не смущаясь.

Ее тело свидетельствовало о том, какой была ее жизнь. Какие вещи она любила. О том, что ей нравилось печь хлеб и есть его тоже нравилось. Что ей всегда нравилась выпечка. Что она работала на солнце, а потому у нее были веснушки на руках и плечах. Что ногти ее были короткими, потому что заниматься садом нельзя с длинными ногтями. По крайней мере, они здорово мешают при работе с растениями. Перед ним стояла та Элоиза, которой она сама решила стать. И сейчас она решила отдаться ему.

Платье соскользнуло к ее ногам, и она осталась перед ним лишь в золотых туфлях и трусиках того же цвета. Она увидела свое отражение в одном из зеркал, и на миг ей не понравилось, как трусики обтягивают ее бедра. Немного врезаясь, ибо ее тело не было идеально подтянутым. Но, глядя в лицо Винченцо, Элоиза видела лишь лютый голод, и не жалела ни о чем. Все было прекрасно. Она сделала шаг вперед, и лицо его дрогнуло.

— Ты прекрасна, — произнес он хриплым голосом.

Кровь ударила ей в голову.

— Я рада, что ты так считаешь.

— Я бы ни за что не сказал тебе, что твое тело создано для секса, учитывая, сколько всего ты достигла. И все же мне кажется, что секс… со мной — одно из главных твоих предназначений.

По идее это не должно было казаться ей комплиментом, но казалось. Она остановилась и положила руку на его грудь.

— Только если ты признаешь, что твое тело решительным образом создано для секса. Особенно со мной.

Улыбка тронула его губы. Ее сердце екнуло. Как часто этот мужчина улыбался? Крайне редко. Скорее никогда.

Она принялась расстегивать пуговицы на его рубашке. Медленно. Возбуждение в ней нарастало по мере того, как она обнажала его грудь. Утром, когда Винченцо вошел в комнату с обнаженным торсом и преподал ей урок танца, он был великолепен. Но сейчас… Он был невероятно сексуален. Они оба не могли больше ждать. Она провела руками по его могучей груди, по животу, затем ладони ее скользнули к его плечам, и она сбросила на пол его рубашку и пиджак. Он был великолепен. Стоял перед ней в черных брюках, с полностью обнаженным атлетичным торсом. Идеал физической формы в традиционном смысле этого слова. Мужчина, словно вытесанный из камня, а не из плоти, но горячий на ощупь. И она не могла отрицать, что каждый дюйм его тела был воплощением мужественности.

У нее слюнки потекли. Еще утром ей хотелось лизнуть его, и теперь она это сделает. Она склонилась, нежно поцеловала его грудь. Затем коснулась языком его кожи, облизала сосок. После чего двинулась выше, к шее, и тихонько укусила его за скулу.

Винченцо обхватил ее, взяв за руки и заведя их за спину.

— Шалунья, — сказал он.

— Возможно.

Элоиза будто стала другой. А может, и нет? Она чувствовала себя раскрепощенной, хоть Винченцо и держал ее в плену своих объятий. Ей подумалось, каково это — жить, не зная груза прошлого. Не быть угнетенной и жить исключительно в мире фантазий. Сейчас она ощущала правильность всего, что происходит. Свободу. Она была свободной.

Винченцо целовал ее, не отпуская рук. А затем подхватил и отнес в свою спальню. Он усадил ее в центр кровати и, поддев пальцем ее трусики, мгновенно стянул их. Затем поочередно расстегнул ей туфли и бросил их на пол.

— Откинься на подушки! — велел он. — И раздвинь ноги.

На миг Элоиза смутилась, потому что команда была очень откровенной, а такая откровенность была ей прежде неведома.

— Раздвинь их, — повторил он, она подчинилась и легла на подушки у спинки кровати.

Она раздвинула бедра, хоть ей и казалось, будто невидимый магнит пытается заставить ее сдвинуть их. Прикрыться. Одно дело — стоять перед ним обнаженной, словно муза на картине художника, и совсем другое — совершать нечто, столь откровенно сексуальное. Чего не увидишь, гуляя по музею.

И все же она это сделала. И стоило ей заметить, какой эффект это произвело на него — увидеть его твердую плоть, возбужденно восставшую под тканью его брюк, — ее смущение тут же улетучилось. Рука ее непроизвольно двинулась вниз. К центру ее влажного лона.

— Черт возьми, Элоиза, — проговорил Винченцо. — Это будет быстрее, чем мне бы того хотелось.

— У нас вся ночь впереди, — возразила она.

Ее дыхание учащалось по мере того, как нарастало возбуждение. Желание принадлежать ему стало нестерпимо.

— Да, — согласился Винченцо.

Он сбросил с себя обувь и снял носки. Затем расстегнул ремень, и его брюки скользнули вниз по крепким бедрам. Его прекрасное мужественное тело предстало перед ней. Элоиза выгнулась на кровати, изнемогая от желания. Она не могла больше ждать. Его губы тронула легкая улыбка. Он обхватил ладонью свою возбужденную плоть, сжав ее. Затем опустился на кровать, обнял Элоизу, притянул к себе и страстно поцеловал. Он отвел ее руку, прикрывавшую лоно и прижал вместо нее головку своего мужского естества.

— Умоляю! — прошептала она.

— Подожди, — проговорил он.

Винченцо двинулся ниже, целуя ее груди, по очереди уделив внимание обоим соскам. Затем перешел дальше, к животу. И так до тех пор, пока лицо его не оказалось в нескольких дюймах от самой сокровенной части ее тела. Он шире раздвинул ее бедра и принялся ласкать ее языком. Сейчас он не проявлял деликатности, а был напорист. Наконец, его губы прильнули к той, самой чувствительной точке ее тела, и он стал ритмично посасывать бугорок — средоточие сладостного желания.

Элоиза вскрикнула. Оргазм накрыл ее огромной волной. Бесконечной, всепоглощающей. И когда Винченцо снова склонился над ней и поцеловал ее, дав губами ощутить вкус собственной страсти, в ней не было больше страха. Только желание. Желание принадлежать ему, не покидавшее ее все эти годы.

Этот мужчина всегда казался ей потерянной частью собственной души. Оставить его — означало потерять себя. Но сейчас он был здесь. Снова между ее бедер. И его твердая плоть проникала в ее пылающее желанием тело.

Она невольно напряглась, ощутив боль. Но затем он стал решительнее входить в нее, и тогда боль и удовольствие слились воедино. Именно об этом она мечтала. Больше чем о чем-либо другом. Здесь находился ответ на все его желания. И хотя боль немного ощущалась, ее притупляло глубокое чувство удовлетворения. И она понимала. Понимала, почему женщины делают это, хоть это и больно.

Потому что отказ от наслаждения причинял еще большую боль. В соитии с мужчиной таилась истинная природа радости. Радости, которую невозможно испытать иначе.

Винченцо взглянул на нее со странным выражением. Затем оно растаяло. И он продолжил двигаться, с каждым толчком доставляя ей все больше наслаждения. Невероятно, как быстро в ней снова вспыхнуло желание. И когда она в этот раз достигла апогея, то же произошло и с ним. Рыча от удовольствия, он излился в ее лоно. А когда все закончилось, лежал рядом с ней, гладя ее по лицу.

— Тебе стоило предупредить меня, — сказал он.

— Предупредить? О чем?

— Ты либо очень долго не была с мужчиной, либо я у тебя первый.

Элоиза прикрыла глаза. Она могла солгать, чтобы защитить себя. Но зачем? Это была их ночь. Ночь, принадлежавшая только им. Да и к чему эта ложь?

— Я никогда раньше не была с мужчиной, — произнесла она. — Никогда в жизни.

— Не может быть, Элоиза, — проговорил он. — Каким же я был чудовищем!

— Да, — согласилась она. — Ты им был. Но я к этому привыкла.

— Я сам себе ненавистен. Ты выстояла лишь потому, что другие люди вели себя с тобой не менее жестоко.

— Весь мир жесток, Винченцо. И мы либо прячемся от жестокости, как поступила я, либо учимся быть жестокими, как сделал ты. По крайней мере, ты на правильной стороне. Стараешься сделать как лучше. И у тебя есть честь.

Лишь произнеся это, она вдруг осознала, до какой степени эти слова правдивы. Именно по этой причине они могли провести вместе лишь одну ночь. Потому что Винченцо избрал свой путь, а она избрала свой. И лишь сегодня ночью они могли слиться воедино в этом прекрасном месте. Лишь сегодня ночью они могли доставить друг другу радость. Лишь здесь и сейчас жестокость мира не играла для них роли.

И все же ей придется вернуться к своей жизни, ибо она избрала свой путь, а он избрал свой. И ей приходилось признать, что его путь труден и тернист. Он жил на поле боя, но, по крайней мере, помогал людям. А что делала она? Ничего. Она никого не защищала.

Ей вдруг стало стыдно.

И все же у них есть сегодняшняя ночь, а все остальное не имело значения.

— Почему ты никогда не была с другим мужчиной?

— Тебе это известно, — ответила она. — Ты знаешь почему.

— Мой отец, — произнес Винченцо.

— Отчасти дело в нем, — согласилась Элоиза. — Но я никогда не чувствовала, что мое тело готово к этому. И что оно до конца принадлежит мне. И еще я боялась. Боялась стать своей матерью. Она делала отвратительные вещи, охотясь за мужчинами. Преследуя свое желание заполучить очередного из них. Или то, что они могли ей дать. Пойми, то, что произошло тогда между нами, заставило меня усомниться в себе. А я не хотела в себе сомневаться. Не хотела ничем походить на нее.

— Сам факт таких твоих мыслей доказывает, что ты не похожа на свою мать.

— Возможно.

— Не важно. Сегодня ночью ты моя.

Она улыбнулась:

— Да. Сегодня ночью я твоя.

Они занимались любовью всю ночь, время от времени засыпая и просыпаясь. В какой-то момент Винченцо встал, приготовил закуски из фруктов, сыра и меда. Все то, что она любила.

Именно в этот момент сердце Элоизы защемило. Потому что все это не могло продолжаться. Потому что она не могла остаться с ним. Со своим Винченцо. Ей придется покинуть это место. Вернуться к своей безмятежной жизни. Но сегодня их ночь, и она была прекрасна. И ее будет достаточно. Ее должно хватить.

Когда солнце поднялось над горами, она оделась в ту одежду, что принадлежала ей, и тихо выскользнула из пентхауса. Из аэропорта, рейсом через Англию отправилась обратно, в Вирджинию.

Она выключила свой телефон, чтобы Винченцо не мог позвонить ей, когда обнаружит, что ее нет. Потому что, услышав его голос, она бы тут же сдалась.