— Что ты сделал?

— Я привез ее обратно во дворец, — угрюмо повторил Винченцо, глядя сквозь монитор компьютера в лицо Рафаэля.

— Ты похитил ее? — спросил Зевс.

Винченцо пожал плечами:

— Едва не пришлось.

— Нерешительных похитителей не уважают, Винченцо, — заметил Зевс.

— Оно было решительным. Элоиза ведь со мной, разве не так?

— Она выйдет за тебя замуж? — спросил Рафаэль.

— Вероятно.

— Вероятно, — повторил Джаг. — Это довольно…

— …Слабо, — подытожил Зевс.

— Да уж, — согласился Рафаэль.

— Я не могу принудить ее к браку.

— Неправда, — возразил Джаг. — Ты без труда можешь принудить ее к браку.

— Но возможно, я не хочу принуждать ее, — сказал Винченцо.

— Почему нет? — спросил Рафаэль.

На самом-то деле Винченцо очень хотелось принудить ее. Когда она открыла дверь, он увидел ее на пороге, с животом, он взвалил на плечо рождественскую ель, и дерево отправилось вместе с ними в Ариосту. Вот так странно и отчасти первобытно он отреагировал, увидев ее с ребенком во чреве. Винченцо знал одно: он готов на все, чтобы заполучить Элоизу. И да, он заставит ее стать его женой. Если придется.

— Я пытаюсь внушить ей, что это была ее идея, — ответил Винченцо.

— Вот как! — отозвался Зевс. — Умный план!

— Все, о чем она просит, — это чтобы я устроил ей Рождество. Говорит, если я помогу ей забыть, какой трудной жизнь была для нее здесь, во дворце, когда она была ребенком, то, возможно, она останется со мной.

— Тогда купи ей пони, — посоветовал Зевс.

— Она не просила пони.

Зевс посмотрел на него так, будто Винченцо ненормальный.

— Все женщины любят пони.

— Ладно, я куплю его. Я целую конюшню ими наполню. Прямо сейчас.

— Никому не нравится, если подарок преподнесен с неохотой.

— Мне вообще все это безразлично. И пони, и Рождество.

Друзья хорошо его понимали, ибо никто из них никогда не испытывал той радости, с которой обычно ассоциировались новогодние празднества. Они никогда не затрагивали данную тему, но Винченцо это знал. Именно потому, что не затрагивали. И сейчас их молчание говорило само за себя. Было много других вещей, которые они также не обсуждали.

— Давай мы ей пришлем подарки, — предложил Рафаэль. Поприветствуем твою новую королеву.

Винченцо прищурился:

— Вы не должны этого делать.

— А я считаю, что должны, — возразил Джаг. — Вот что… — Он щелкнул пальцами. — Да, точно. У меня идея. Отправлю подарок завтра.

— Я… — начал было Винченцо.

— Вопрос закрыт, — отрезал Рафаэль.

— Закрыт. И заперт, — согласился Джаг.

Все трое исчезли с экрана, и Винченцо не сомневался, ему не понравится то, что они задумали.

Он нажал кнопку вызова на столе, и в кабинет тотчас же вошла женщина-менеджер.

— Я хочу украсить дворец на Рождество. Каждое помещение. От пола до потолка. Деньги не играют роли. Используйте средства с моего личного счета. Ни в коем случае не тратьте деньги из казны Ариосты.

— Ваше величество!

— Это для Элоизы. Необходимо устроить ей праздник. Она моя будущая королева, — пояснил Винченцо.

Помощница взглянула на него с одобрением.

— Вашей матушке это бы очень понравилось, — произнесла она.

— Возможно, — ответил Винченцо. — А может, и нет.

Ему трудно было представить, чтобы его мать была счастлива, зная, что он женится на Элоизе. Учитывая всю предысторию.

— По-моему, это прекрасная идея, — сказала помощница. — Она всегда была хорошей девушкой. Очень тихой. И никогда у нее не было настоящего детства.

Сердце Винченцо дрогнуло от раскаяния.

— Нет, — согласился он. — И правда не было.

В одном Винченцо не сомневался. Он обязан ухаживать за своей принцессой так, как она того заслуживала. Возможно, он недостаточно тонкий человек. И да, он не слишком эмоционален. Но его люди знали свое дело. И знали все о рождественских декорациях. Что до него самого… Он умел соблазнять женщин. И это его умение должно стать решающим фактором. В одном он не сомневался: Элоиза не сможет устоять перед ним. И пусть его друзья шлют подарки. Его собственный подход будет совсем другим.

Утром Элоиза долго не выходила из своей комнаты. Из-за разницы во времени после полета ей было трудно уснуть прошлой ночью. Вернувшись в королевский дворец, она чувствовала себя подавленной и несчастной. Хотя эмоции ее и не были однозначными. Подавлена она была лишь отчасти. Потому что рядом с Винченцо ей находиться хотелось. И она не могла заставить себя сердиться на него за то, что он хотел присутствовать в жизни своего ребенка. Вовсе нет. Ее пугало тепло, наполнявшее ее при этой мысли. Пугало сознание, что ей самой хочется, чтобы ребенок был для него желанным.

Выйдя из комнаты, она не поверила своим глазам. Настоящая сказка! Блестящие сосульки, свисавшие с потолка. Мерцающие зеленые и красные гирлянды, обвивавшие колонны, балюстрады и перила. Рождественские венки висели на каждой стене. Золотые канделябры с белыми свечами освещали каждую комнату. Дворец ослеплял красотой. И рождественские ели… В каждой комнате. А войдя в обеденный зал, Элоиза увидела сразу четыре ели. Одна возвышалась прямо до потолка. Невероятно высокая. По сторонам еще две — чуть поменьше. А в центре комнаты ее скромная маленькая ель, проделавшая долгий путь прямо из Вирджинии.

Элоиза глазам своим не верила:

— Как!..

— С добрым утром.

Элизабет, управляющая, вошла в зал. Элоизе всегда нравилась Элизабет. Король не позволял сближаться с прислугой, но это не делало их отношения прохладными. Теперь же, когда король ушел в прошлое, исчезла и нужда соблюдать дистанцию.

— Завтрак готов, — сообщила Элизабет. — Прикажете подать?

— О да, — ответила Элоиза. — Непременно.

— Кофе?

— Травяной чай, если можно.

Она была рада, что ей не хотелось кофе, поскольку во время беременности с ним лучше не перебарщивать. Прежде это казалось ей немыслимым, но затем она попыталась выпить ту единственную чашку в день, которую врачи позволяли. Ее желудок моментально ответил протестом. И наверное, это к лучшему.

— Разумеется. С вашего позволения.

В одиночестве она пробыла лишь несколько секунд. Двери распахнулись, и другой слуга по имени Пьетро вошел в зал и низко поклонился.

— Мисс Элоиза, — произнес он. — Вам прислали подарки.

— Подарки?

Ждать и гадать ей не пришлось. В комнату стали вносить блюда из драгоценных металлов, полные сухофруктов, сверкавших, как драгоценные камни. Букеты цветов, хрустальные флаконы с духами и богатые ковры.

— От шейха Джахандира Хассана Умара аль-Хайята, — говорил один из слуг, пока перед ней на столе размещали подношения.

Элоиза опустилась в кресло, не зная, что сказать.

— Все это прислано на тройке. В санях ручной резьбы. Также в подарок для молодой леди.

— Это… невероятно, — проговорила она.

— Это еще не все.

В комнату вошла очередная группа слуг. Они несли корзины с оливками, блюда с вяленым мясом, фруктами и орехами.

— От регента Рафаэля Наварро. Все лучшее из его страны.

Слуга немедленно вручил Элоизе стопку бумаг.

— А также акции, — пояснил он. — В компании регента Наварро. На случай, если вы сами пожелаете сыграть на бирже.

Элоиза оторопела.

— Как… мило с его стороны.

Под конец в зал вошла молодая женщина, ведя под уздцы маленькую лошадку.

— Лошадь от принца Зевса. Он просит передать, что, будь его воля, женщинам был бы дарован весь мир. Но мир не совершенен, а потому каждой девушке нужно иметь по крайней мере своего пони.

Тут она не выдержала и рассмеялась.

— Как это мило! — Она подняла глаза и увидела Винченцо.

Он стоял в дверях, мрачный как туча.

— Этот мерзавец прислал-таки лошадь ко мне во дворец.

— Кто?

— Зевс. — Винченцо криво улыбнулся. — Так и знал, что он не шутит.

— Кто эти люди, приславшие подарки?

— Они мои… — Он запнулся, словно от боли. — Мои друзья.

Элоиза уставилась на него:

— У тебя есть друзья, Винченцо?

Он приподнял бровь:

— Постарайся не так этому удивляться, Элоиза.

— И все же я удивлена.

— Это не они украсили дворец, — пояснил Винченцо. — Его украсил я. Вернее, я приказал это сделать.

— Он великолепен. — Элоиза сияла.

Принесли ее завтрак. Корзинки со сдобными булочками, масло и джем. Ей казалось, что это чересчур.

— Вряд ли я смогу все это съесть, — сказала она, глядя на корзинки.

— Я помогу. — Он сел рядом с ней.

Рядом с ней. Этот мужчина — король. Такой маленький жест, и все же как много он значил.

«Старайся не ударяться в романтику, — подумала Элоиза. — Ему кое-что от тебя нужно, и он готов на все, чтобы получить желаемое».

Да, но ей как раз хотелось, чтобы он пошел на все. А значит, разве плохо, что он действует именно в этом направлении? Она ощутила комок в горле. Именно такого праздника ей и хотелось тогда, в детстве. Помимо его поцелуя. И что-то во всем, окружавшем ее сейчас, казалось простым и очень личным. Как будто все встало на свои места. Конечно, все было отнюдь не просто. Напротив, все было сложно. И лошадь посреди столовой — наглядное тому свидетельство.

— Лошадь, наверное, стоит вывести, — заметила она.

Винченцо кивнул.

— Отведите пони на конюшню! — приказал он.

— Я обязательно навещу ее, — сказала Элоиза. — Когда позавтракаю.

— Не думаю, что пони на тебя обиделся.

— И все же мне не хотелось бы ранить его чувства.

— А как там Скеррит? Осваивает новое жилье?

— Очевидно, ей нравится под моей кроватью. Особенно с правой стороны. Сидит там безвылазно. Но она поела и воспользовалась лотком.

— Рад это слышать, — сказал Винченцо.

— Привыкаешь не сразу. Дворец очень большой.

Элоиза говорила не только о кошке. Она понимала: Винченцо безразлично животное. Он и правда старался. Ей просто хотелось до конца понять, почему. Ведь он так твердо заверил ее, что ребенка не хочет. И она понимала, что отчасти им верховодило чувство долга перед ней. Однако он не просто старался, а из кожи вон лез, чтобы ей во всем угодить. И этого она не понимала.

— Почему ты захотел этого ребенка? — спросила она.

— Потому что так правильно.

— Разве нет ничего важнее, чем всегда поступать правильно?

— Мой отец никогда не поступал правильно. Он потворствовал лишь себе. В этой жизни я буду принимать справедливые решения. Вне зависимости от собственных желаний. Таков выбранный мною путь.

— Конечно. Путь мести.

— Мой отец лишился трона из-за меня. И вот он я. Стремлюсь помочь своей нации. Но столкнулся с реальностью, в которой люди не так уж рады перспективе упразднения монархии. Хоть они и не любили моего отца, но им нравится символ. А я пытаюсь это изменить.

— Другими словами, у тебя не получилось просто объявить, что теперь все будет так, как хочется тебе?

— Не нужно злорадствовать, Элоиза!

— Я не злорадствую. Вообще-то, Винченцо, уж кому, как не тебе, следует знать, что я, ведя свою тихую, беззаботную жизнь, давно ни за кого не несла ответственность. Скеррит — единственное исключение. В остальном же я думала лишь о собственном благополучии. Это очень просто. Проще, чем что бы то ни было. А вот то, что предстоит сделать тебе… Это непросто. Ты несешь ответственность за целую нацию. И я тебе отнюдь не завидую. Никогда не завидовала. Я была так счастлива покинуть Ариосту. Оставить все это позади. Но ты прав. Думать надо и о других вещах. Мне невыносима мысль, что наш ребенок будет расти в этом дворце, как выросли мы.

— Этого и не будет.

— Хотя пони в гостиной, это, конечно, мило, не скрою.

— Идея была не моя, — ответил Винченцо. — Просто хочу, чтобы ты знала.

— Не хочешь приписывать себе идею друга? — Она невольно улыбнулась.

— Не хочу отдуваться за него.

— Пони очень милый. Думаю, нашему ребенку понравится ездить на нем. — Элоиза прищурилась. — У нас есть шанс не просто поступать как надо, но и дать нашему ребенку то, чего не было у нас.

— А именно?

— Любовь.

— А что для тебя любовь? — спросил Винченцо.

Такого вопроса Элоиза не ожидала.

— Любовь, — повторила она. — Просто любовь.

— Признаться, мне неведомо, что это. В детстве я никогда не был любим. Да и во взрослом возрасте тоже. По крайней мере, мне так казалось.

В голосе его звучала лишь холодная отстраненность, но боли в ней звучало больше, чем в рыданиях. Элоиза могла лишь смотреть на него в изумлении. Как просто он признался ей в этом, и сам, похоже, даже не испытывал страданий на этот счет. Он принимал все как данность.

— Кроме того, в мире и в истории есть масса самых разных толкований любви. Есть современная концепция: «Люби себя превыше остальных». Есть романтическая любовь. Любовь к другу. Существует классическая библейская интерпретация. Любовь терпелива… Любовь добра… Но ни в одной из этих концепций нет абсолютной конкретики. Когда ты произносишь слово «любовь», что именно ты имеешь в виду?

Его вопросы застигли Элоизу врасплох, ибо она вдруг поняла, что у нее нет ответа. Любовь являлась для нее чувством, а он вдруг попросил объяснить, как она должна выглядеть с практической точки зрения.

— Я…

— Ты говоришь, что наш ребенок должен быть любим. Потому что современный мир уверяет нас, что любовь свободна и проста. Словно каждый родитель непременно любит своего ребенка, а каждый ребенок обожает своего родителя. Но мы прекрасно знаем, что это неправда. Разве нет?

— Да, — ответила Элоиза.

— Есть романтическая любовь. Взгляни на брак моих родителей. Это что, по-твоему, любовь?

— Я не думаю, что твой отец или моя мать хоть кого-то в своей жизни любили.

— Однако, полагаю, не раз признавались в любви. Возможно, они при этом и лгали. Но нас со всех сторон уверяют, что чувства эти естественны и просты. Что они просыпаются в нас с той самой секунды, как наши сердца начинают биться. Но что такое настоящая любовь? Когда к ней можно прикоснуться? Ощутить на вкус, почувствовать ее? Что это? Потому что, если она не выражена в наших действиях, то разве есть от нее прок? И когда ты говоришь о любви к нашему ребенку… Если речь о том, буду ли я о нем заботиться и обеспечивать его всем, то да, буду. Дам ему все, что мы не получили от родителей. Так же как сейчас устраиваю для тебя Рождество.

— Но для тебя это не любовь? — спросила Элоиза.

— Я думаю, любовь — это массовая галлюцинация нашего общества, — мрачно ответил Винченцо. — Если бы меньшее количество людей говорило о ней с той же легкостью, с которой они чихают, возможно, она и обрела бы свой исконный вес. Тогда в ней было бы что понимать. Но я откровенный циник в вопросе любви.

— Твоя мать наверняка любила тебя.

Винченцо пожал плечами, глядя в никуда.

— Может, и так. Но она никогда не говорила мне об этом. И все же моя мать повлияла на мою жизнь больше, чем кто бы то ни было. Она выполняла свои обязательства. Следила за моим благополучием. Она была хорошей королевой. Не получившей ни капли признания от моего отца. Только презрение.

Элоиза была поражена. Винченцо не верил в чувство, которое она считала фундаментальным и величайшим в мире. Хотя… В нем любовь будто дала трещину. Она словно рушилась, рассыпалась в его душе. Являлась ли любовь и просто теплое отношение одним и тем же? А также долг и чувство ответственности? Во всем вышеперечисленном ей отказали ее родители. Но все же ей казалось, что существует нечто большее. Например, сознательное самопожертвование ради любимого человека.

— А тебе хотелось услышать от нее эти слова? — спросила Элоиза.

— Одно время хотелось. Но в конечном счете это не важно.

— У тебя очень мрачный взгляд на мир, — заметила Элоиза.

— Ты считаешь? А мне так не кажется. Куда неприятнее сам факт, что слова в нашем мире утратили свою ценность. Мы их произносим, мы надеемся услышать их от других и вовсе не думаем о том, что они могут означать. И что они должны означать. А если бы думали, то люди вроде наших родителей не могли бы существовать в отрыве от мира. И не размышляя о собственном поведении.

— Ты считаешь, они не видят реальность? — спросила она.

— Искренне надеюсь, что нет, — ответил Винченцо. — Если они в полной мере осознают всю глубину своей развращенности и все равно идут по избранному ими пути, то это намного печальнее.

— Пожалуй, ты прав, — согласилась Элоиза.

Ее пронизал внутренний холод. Она смотрела на него, и ей казалось, что теперь понимает его куда лучше и глубже, чем прежде. Ее удивляло, почему Винченцо вдруг захотел этого ребенка, хотя раньше твердо намеревался не иметь детей. Почему приехал за ней. Почему хотел на ней жениться. Однако теперь она видела, что он мужчина с глубоким внутренним миром. Притом что сам он, очевидно, придерживался о себе иного мнения. Он рьяно пытался понять глубинную природу любви, прежде чем начнет исповедовать ее. И Элоиза понимала, что такова его природа.

Она убежала в свою простую жизнь, а с Винченцо ничто и никогда не будет просто. И это ей стоило усвоить. Усвоить и принять. Да, быть с ним — это выбор. Выбор, который унесет ее прочь от прежней жизни. Но достаточно ли она сильна? Готова ли быть с ним?

Она согнулась над обеденным столиком и прижалась губами к его рту. Винченцо замер, и она тоже. В ее жилах словно заполыхал огонь. Да, простой ее жизнь не станет уже никогда.

— Я хочу покататься на тройке, — сказала Элоиза.

— Пони вряд ли сможет тянуть эти сани, — ответил Винченцо.

— Конечно нет. Но ты обещал мне рождественскую сказку.

— Это правда. Только сначала позвоню друзьям и скажу им, какого монстра в твоем лице они сотворили.

— И что же я за монстр? — уточнила Элоиза.

— Думаю, во многом похожий на них, — усмехнулся Винченцо.

— Расскажи мне о своих друзьях? — попросила она.

— Да и рассказывать, в общем, нечего, — ответил он, выпрямляясь. — Встретились в Оксфорде.

— Мне кажется, это очень интересно.

— Что именно?

— Что у тебя есть друзья. И я вовсе не пыталась вредничать, сказав об этом. У меня, например, друзей нет. Есть случайные знакомые в садоводческом мире. — Элоиза решила совсем немного покривить душой. — Мне всю жизнь казалось трудным найти общий язык с другим человеком. Но я не думаю, что это связано с моим воспитанием.

Главной причиной, как казалось ей, было то, что она всю жизнь не могла забыть Винченцо.

— Нас с ними во многом объединяет общая боль, — продолжал Винченцо. — У каждого из нас по своему схожие трудности. Мы богатые люди, обладающие властью. А потому другие люди, попадающие в нашу орбиту, пытаются либо использовать нас — что глупо, ибо мы этого никогда не позволяем, — либо ненавидят. Мы сдружились и, по мере того, как шли годы, рассказывали друг другу о тех ранах, что наносили нам наши родители. Даже когда весь мир у твоих ног, тебе все равно может многого не хватать.

Элоиза знала, что это правда.

— Если не передумала прокатиться на тройке, собирайся. Слуги приготовят лошадей. А я попрошу принести тебе в комнату что-нибудь из одежды. С учетом погоды.

— Я… — Элоиза запнулась.

— Полагаю, ты хотела сказать спасибо.

— Да, — ответила она. — Благодарю тебя.

И вдруг почувствовала себя глупо. Из-за поцелуя. Винченцо ответил на поцелуй, но она его словно выпросила. В нем не было пламени.

Но возможно, его просто не влекло к ней, когда она была в таком состоянии? Ее живот до того круглый, что вряд ли можно Винченцо осуждать. Элоизу удивляло, что сама она сейчас испытывала влечение к нему. Прежде думала, что ее нынешнее состояние исключало подобные желания. Странно, но она ошиблась. Ибо испытывала невероятное желание попросту снять с него всю одежду и забраться к нему на колени. Невзирая на выпирающий живот.

— Встретимся через час, — сказал Винченцо.

— Ладно, — ответила она.