В итоге Винченцо сам решил подготовить лошадей и сам взялся запрячь тройку. Позднее он намеревался отправить Джагу фотографию своего среднего пальца. И все же санки, украшенные тонкой ручной резьбой, были прекрасны. И Винченцо отлично знал, что золотые листья нанесены краской, действительно содержащей золото. Иного Джаг никогда бы себе не позволил.

Когда Элоиза появилась, она была подобна солнцу, выглянувшему из облаков. В белой меховой шапке и в длинном белом пальто с меховой окантовкой. Пальто доходило почти до земли, аккуратно прикрывая ее живот. Она выглядела как Снежная королева посреди сказочной зимы. Розовощекая и прекрасная. Ее длинные светлые волосы струились из-под шапки.

Когда она поцеловала его за завтраком, ему пришлось собрать в кулак всю свою силу воли, чтобы не сбросить со стола еду и не овладеть ею прямо там. Но он понимал, что нельзя. Он пытался убедить Элоизу выйти за него. А столь импульсивный поступок с учетом ее нынешнего состояния вряд ли позволил бы добиться в этом успеха. Он должен показать ей, что между ними происходит нечто большее, чем просто взаимный сексуальный интерес. Они оба знали, что их влекло друг к другу. В этом не было ни малейших сомнений. Что, собственно, и послужило причиной нынешней ситуации. Но ей от него сейчас хотелось другого. И он был намерен дать ей желаемое. Обеспечить ее согласие на брак.

Слуги собрали для них ланч, включая термосы с горячим шоколадом. Винченцо пожалел, что не попросил их добавить в его термос немного алкоголя, но решил, что это было бы гадко, учитывая, что Элоиза в положении. Тем не менее теперь он жалел.

— Невероятно! Как красиво! — прошептала она.

Одна из лошадей, мотнув головой, тряхнула карамельного цвета гривой. Раздался мелодичный звон. Разумеется, красную кожаную пряжку украшали колокольчики.

— Это и правда как рождественская сказка, — сказала она. Ее глаза сияли.

Еще когда они летели на его самолете, Винченцо обратил внимание, что Элоиза не привыкла к изобилию. Она выросла во дворце и тем не менее не считала роскошь чем-то обыденным. Возможно, потому, что ее не погружали в роскошь, а держали рядом с ней, как беспризорника, прижавшегося носом к витрине магазина. Она фактически им и была. Ведь пользоваться роскошью ей не дозволялось.

При самой мысли об этом Винченцо хотелось дать Элоизе все. Все то, чего она когда-то была лишена.

— Великолепие вполне в духе Джага, — заметил Винченцо.

— Это так прекрасно. Хотела бы я, чтобы пони Зевса мог быть среди них.

— Ему придется довольствоваться стоянием в рождественских яслях. Скорее, это его уровень.

— Бедняжка. Я боюсь спросить, но почему пони? Мне даже показалось, что это своего рода шутка.

— Зевс убежден, что все женщины обожают пони.

Элоиза расхохоталась. Это был чистый смех, подобно снегу, что их окружал.

— Откровенно говоря, я не считаю, что он не прав.

— Он бы ответил тебе, что прав абсолютно всегда.

— А как считаешь ты?

— Я считаю, он не прав лишь в тех случаях, когда не согласен со мной.

— Понимаю.

Они оба забрались в сани. На сиденье лежало плотное пятнисто-серое плюшевое одеяло. Винченцо укутал Элоизе ноги. Она смотрела на него, и ее щеки горели.

— Что? — спросил он.

— Нет, ничего. Никто прежде не заботился обо мне.

— Разве не этого ты просила? Тебе хотелось Рождества.

— Мне все нравится. Только, знаешь, мне кажется, я сама прежде ни о ком по-настоящему не заботилась. А теперь мне это предстоит. И очень скоро.

Она опустила глаза на свой живот и провела по нему ладонью.

— Я тоже никогда ни о ком не заботился, — признался Винченцо.

— Не думаю, что это правда, — возразила она. — У тебя есть друзья. И мне показалось, вы поддерживали друг друга в случае необходимости. Думаю, это достойно похвалы.

— Я с радостью готов принять любую твою похвалу, — сказал Винченцо.

— Не сомневаюсь, — ответила Элоиза.

Он занял место в санях и взял в руки поводья.

— Мне даже не пришло в голову спросить тебя, умеешь ли ты управлять тройкой. С чего тебе было учиться ездить на санях?

— Это довольно просто, — ответил Винченцо, легонько дернув поводья, и тройка двинулась с места.

Кони были послушными и управляемыми. Они вели себя идеально. Сани мягко скользили по снегу. Они уехали далеко от дворца, к заснеженному сосновому бору, и очутились на лесной дороге в плотной гуще деревьев. Элоиза оглядывалась, наслаждаясь ожившим перед ней волшебством.

— Я вот-вот готова увидеть фонарь на одной из веток.

Винченцо усмехнулся:

— А если бы я предложил тебе рахат-лукум? Потребовав, чтобы ты предала свою семью?

— Ты фактически это сделал. Но мою семью предать не трудно. — Элоиза вздохнула. — Но если бы речь шла о хорошей семье, рахат-лукума явно недостаточно.

— Ты правда так считаешь? — спросил он.

— Конечно. Я бы потребовала шоколадный торт.

Винченцо улыбнулся:

— Приму это к сведению.

— Я правда рада, что твой отец потерял трон, — тихо сказала она. — И рада, что моя мать лишилась, наконец, своего положения во дворце. Я рада… Рада, что их вывели на чистую воду. И невольно задаюсь вопросом: зачем мне была нужна вся моя психотерапия, если я все равно испытываю такое наслаждение, наблюдая, как рушился их мир?

— Мне кажется, это просто означает, что ты человек.

— И это серьезное неудобство. Быть человеком. Полагаю, я долго пыталась им не быть.

— Что ты имеешь в виду?

— То, как я исчезла. Отгородилась от мира. С головой ушла в садоводство. Все это — попытки не быть уязвимой.

— Было бы несправедливо упрекать тебя в этом.

— Возможно. Но я думаю обо всем, что упустила в жизни. И теперь отрицаю собственную человеческую природу. Я вовсе не так добра, как мне казалось. Когда мы с тобой встретились в саду несколько месяцев назад, я говорила тебе, что отправляюсь с тобой как друг. Но, покидая твою кровать тем утром, я понимала, что наслаждаюсь их крушением. А ведь я так тебя осуждала. Чувствовала себя выше этого. Мне казалось, что я лучше, чем ты. Но это было несправедливо.

— Не суди себя строго. Я постоянно чувствую превосходство над большинством людей.

Элоиза прыснула со смеху. Не могла сдержаться.

— Не сомневаюсь, что так и есть.

Затем они оба замолчали. Сани тихо катили по лесу, позвякивали колокольчики.

— Нам нужно будет вот так же покатать нашего ребенка, — сказала она. — На Рождество.

— Ты так считаешь? — спросил Винченцо. Его сердце сжалось.

— Тебе не кажется, что нам стоит установить семейные традиции на предмет празднования Рождества?

Впервые Элоиза заговорила так, словно готова остаться.

— Не знаю. Считаешь, они важны?

— Думаю, да, — ответила она.

— Откуда нам знать? — спросил он. — Откуда знать, что важно?

— Ну, я бы сказала, нам стоит вспомнить, чего в детстве не хватало нам самим, — медленно произнесла она. — И убедиться, что у нашего ребенка этого будет в достатке.

— Длинный выйдет список, — ответил Винченцо. И вдруг подумал, действительно ли он не хотел раньше становиться отцом, чтобы прервать наследственную ветвь. Может, он просто боялся, что отцовство окажется трудным для мужчины, у которого отца по-настоящему никогда не было? Отца, заботившегося о нем. Винченцо хотел быть настоящим отцом, но он понятия не имел, каково это.

Именно в этот момент он решил показать ей то, что никогда прежде не показывал никому. На развилке он взял левее. Дорога сузилась и стала извилистой, а как только они выехали из лесу, сугробы стали намного выше.

— Куда мы едем? — спросила она.

— Увидишь.

На изгибе тропы горы скрылись из вида, а примерно в двадцати футах вверх по дороге исчез и снег.

— Винченцо! — Она положила ладонь ему на колено.

— Не волнуйся, — ответил он.

Он остановил лошадей прямо на краю обрыва. Внизу пред ними предстало замерзшее озеро. Лучи зимнего солнца сверкали, отражаясь в ледяной глади.

— Винченцо!

— Правда красиво? — сказал он.

— Здесь так прекрасно! Что это за место? — спросила Элоиза.

— Я приходил сюда ребенком. Эти места — часть нетронутой дикой природы Ариосты. И насколько мне известно, нет ни одной тропы, которая вела бы вниз, к озеру, хотя в детстве я не раз пытался придумать способ спуститься к воде. Мне хотелось стать частью всего, что я видел внизу. И более всего, мне хотелось сбежать из дворца. Сбежать от его диктата и правил. Поэтому я приходил и сидел здесь, думая о побеге. Но бежать мне было некуда. Во всяком случае, отсюда. И именно тогда я признался себе, что должен повернуться лицом ко всему злу, что окружало меня. От него нельзя сбежать в лес. Такой тропинки не существует.

— Наверное, ужасно было понять нечто подобное в детстве, — сказала Элоиза.

— Я когда-нибудь рассказывал тебе, как впервые понял, что мой отец плохой человек?

— Нет, — ответила она.

Эту историю Винченцо никогда не рассказывал никому. Даже Рафаэлю, Джагу и Зевсу.

— В Ариосте был принят сухой закон, а между тем мой отец каждый вечер за ужином выпивал бокал вина. И когда я спросил его, почему это делает, он ответил мне, что есть те, кто пишет правила, а есть остальные, для кого они написаны. Но я знал, что так быть не должно. Сразу понял: это неправильно — жить одной жизнью во дворце, а на публику притворяться кем-то другим. Я знал, что он властвует ради власти, а не из каких-то особых убеждений. И поначалу, как я уже сказал, мне хотелось сбежать. А затем я понял. Кто-то обязан все исправить. Чем дольше я наблюдал за ним, тем больше видел различия между законами, что мой отец издавал, и тем, как он сам жил. И никто не пытался остановить его. Никто не пытался возвысить свой голос. И мне стало ясно, что этим человеком обязан быть я.

Элоиза тихо кивнула:

— Должно быть, это ужасное осознание.

— Напротив. Оно внушило мне силу, и я этому рад. Нельзя ждать, пока другие поступят правильно. Все решаем мы сами. Каждый из нас. Нельзя отмахиваться и говорить, что это наша проблема. Если зло существует в мире, то проблема общая.

— Ты хороший человек, — произнесла Элоиза. — Ты умело скрываешь это под внешней жесткостью. Но ты воин.

Винченцо не знал, что ей на это ответить, а потому молча продолжал смотреть на озеро. Иногда он чувствовал себя воином. Только защищали его отнюдь не доспехи. Все его тело будто бы покрывал невидимый защитный панцирь.

Он посмотрел на Элоизу. Его тянуло к ней словно магнитом. Он не мог этого отрицать. Но сейчас ей хотелось приятной прогулки, а не дикого секса. Ему стоит поучиться контролировать себя. Хоть это и трудно, если хочешь чего-то так сильно.

— Пора возвращаться, — сказал он.

— Мы даже не выпили горячего шоколада.

— Я не хочу, чтобы ты подхватила простуду.

— Все в порядке. Я беременна, а не смертельно больна.

Беременна. Его ребенком. Они и правда стояли на краю своей прошлой жизни. И все вот-вот изменится. Но это не было бегством, о котором он мечтал в детстве, или той тихой, простой жизнью, о которой говорила Элоиза. Перед ними распростерлось нечто новое и неизведанное.

— Врач сказал тебе, что ты здорова?

Элоиза кивнула:

— Да, я прошла все необходимые стандартные процедуры, и…

— Когда снова к врачу? — перебил он.

— Скоро. Но волноваться не о чем.

— Рад это слышать.

— Женщины рожают с незапамятных времен.

— Да, — согласился Винченцо. — Но роды не всегда безопасны.

— Но нет причин полагать, что у меня что-то пойдет не так.

Внезапно Винченцо охватило странное чувство. Он не мог толком понять, что это. Нечто незнакомое, чего он прежде никогда не испытывал. Ему вдруг захотелось схватить Элоизу и прижать к груди. Весь окружавший их мир таил опасности. Деревья под тяжестью снега. Пропасть прямо перед ними. И раскинувшееся внизу озеро. Вся красота, которую он хотел ей продемонстрировать, вдруг словно восстала против них. Он осознал, какая она хрупкая в своем белоснежном наряде.

Он соблазнил ее, посвятил в детали своего плана мести. Занимался с ней любовью той ночью, много месяцев назад. И оба они тогда горели жаркой страстью. Страстью сражения и страстью победы. А теперь в нем сидел лютый зверь. Страшное, опасное чудовище. И Винченцо боялся, что чудовище это поглотит их обоих.

Но Элоиза была беременна, и сейчас он не мог прикасаться к ней. По крайней мере, не таким образом.

— Идем, — повторил он.

По мере того, как они отдалялись от пропасти, спокойствие возвращалось к нему. Но Винченцо пытался понять, что вызвало неприятное чувство в его душе. Хотя и не был уверен, что хочет это знать.