Нидерланды, Франция, Англия, 1566–1571 гг.

В континентальной Европе усугублялись религиозные противоречия. В Нидерландах Маргарита Пармская, действуя в качестве заместителя единокровного брата Филиппа Испанского, с самого начала столкнулась с ситуацией даже более сложной, чем та, которая мучила Марию Австрийскую в период ее правления за родного брата Карла V[75].

Карл V, который вырос в Нидерландах, провел время своего правления главным образом в поездках по многочисленным огромным владениям. Филипп, хотя тоже ничуть не старался отдавать должное Нидерландам и культуре страны, был до мозга костей испанцем и решил править из Мадрида, а точнее, из громадного нового дворца Эскориал, строившегося неподалеку от испанской столицы. В результате Нидерланды были недовольны фактическим положением колонии, да и самим Филиппом, у которого было лишь поверхностное понимание 17 очень разных провинций, составлявших его северное владение. К тому же Маргарите Пармской, получившей гораздо меньше власти, чем ее предшественницы, приходилось выполнять распоряжения Филиппа, находившегося в нескольких неделях пути от страны.

Никто при этом не говорил о недовольстве в Нидерландах как о борьбе за независимость. Напротив, беспорядки рассматривались в религиозном аспекте. Государственный совет Нидерландов переходил под руководство штатгальтера Вильгельма Оранского, который значительное время воспитывался под присмотром Марии Австрийской. Она и сам Карл V очень доверяли Вильгельму. Теперь Вильгельм, оказавшись в союзе с германскими протестантскими принцами через брак с Анной Саксонской, подогревал совет, постоянно выражая несогласие с Филиппом по религиозному вопросу. Будучи католиком, он никак не мог согласиться с тем, что монарх имеет право определять религиозные убеждения своих подданных. Испугавшись растущего влияния протестантов во Франции, Филипп еще раньше распорядился, чтобы Маргарита Пармская настаивала на строгом исполнении эдиктов Карла V, предусматривающих жестокие наказания еретикам. Вильгельм объявил совету, что «король заблуждается, если полагает, что Нидерланды, окруженные странами, где допускается свобода вероисповедания, могут бесконечно терпеть жестокие законы».

В апреле 1565 года Союз дворян, в котором заметную роль играл младший брат Вильгельма Людвиг, представил Маргарите Пармской петицию с требованием прекратить гонения на протестантов. В следующем году по Нидерландам прокатилась волна иконоборчества: протестанты различных конфессий разрушали католические изваяния во всей стране; такого рода новости, несомненно, ужасали Филиппа Испанского. Религиозное недовольство усугублялось тяжелой экономической ситуацией: как сформулировал один свидетель, «безрассудно навязывать соблюдение эдиктов, когда зерно стоит таких денег».

Интуиция подсказывала Маргарите, что следует соглашаться с требованиями Союза, пока его члены помогают ей в восстановлении порядка в стране. В Италии консультации основателя ордена иезуитов Игнатия де Лойолы помогли урегулировать проблемы брака Маргариты с Фарнезе, а ее покровительство сыграло решающую роль в формировании «Общества иезуитов» де Лойолы. Однако подобно Екатерине Медичи и Елизавете Английской, она, похоже, проводила различие между религиозными противоречиями и гражданским неповиновением. Тем не менее так же, как и Екатерине Медичи, ей будут мешать действовать в соответствии со своей позицией. Елизавета в Англии продержится дольше.

В отчете, отправленном Маргаритой Пармской Филиппу, звучали ноты безысходности. «Все так расстроено, что в большей части страны нет ни закона, ни веры, ни короля». Несмотря на панические настроения, она успешно предпринимала шаги, чтобы справиться со сложившейся ситуацией. Дворяне, довольные тем, что содержание их петиции передадут Филиппу, по большей части собрались под знамена регентши, страна успокоилась, и эффект ее слов явно оказался не тем, какого желала Маргарита. Именно в тот самый момент, когда Маргарита в ознаменование победы приказала отчеканить медаль, изображающую ее на коне с мечом и оливковой ветвью, из Испании на север отправили жесткого герцога Альбу, чтобы подавить то, что Филипп посчитал мятежом. К тому же запрос пропустить через Францию к границам Нидерландов 10 000–20 000 испанских солдат послужил новым источником беспокойства для французских протестантов и Екатерины Медичи.

Сразу по прибытии в страну Альба учредил «Совет по делам о мятежах», полностью подконтрольный ему орган, призванный со всей строгостью обеспечить исполнение государственных законов Нидерландов, «Плакатов» (Placarten). В течение следующих пяти лет будeт казнено более 3000 человек. В июне 1568 года 60 голландских дворян, включая кузена французского адмирала де Колиньи, были казнены на Гран-Плас в Брюсселе. Однако к тому времени (в сентябре 1567 года) Маргарита Пармская уже отказалась от должности регента.

Уход Маргариты был протестом против полномочий Альбы, которые значительно превышали ее, а возможно, и против его политики, хотя, наверное, будет ошибкой допускать, что ее побуждения носили гуманистический характер. Маргарита отправилась в Л’Акуилу в Италии, где ее назначили управлять областью Абруцци, однако ее по-прежнему отождествляли с суровым господством Испании. В историческом музее Берлина хранится картина 1622 года «17 нидерландских провинций перед герцогом Альбой». На ней Альба на троне вершит суд над 17 скованными цепью дамами, олицетворяющими нидерландские провинции. Кардинал Гранвелла качает мехи, чтобы раздуть ярость Альбы, а позади него Маргарита Пармская ловит ценные вещи в потоке крови[76].

События в Нидерландах отозвались во всей Европе. В Англии в конце 1567 года известия о действиях испанцев в итоге положили конец плану бракосочетания Елизаветы с габсбургским эрцгерцогом, сыном императора Священной Римской империи. Кроме того, Вильгельм Оранский, бежавший в Германию, мечтал изгнать испанцев из Нидерландов. Чтобы собрать войска, он будет искать помощи не только немецких принцев, но и французских протестантов. Когда французский двор вернулся из большого путешествия по Европе, стало ясно, что значительным источником разногласий станет желание гугенотов (в частности адмирала де Колиньи, добившегося почти отцовского влияния на молодого короля, Карла IX) поддержать своих единоверцев-протестантов за границей.

Религиозные преследования в Нидерландах затронули даже Жанну д’Альбре. Весь 1566 год, после возвращения французского двора, она оставалась в Париже, возможно, в собственном доме, а не в чуждой атмосфере королевского двора. Наблюдая сексуальную распущенность французских придворных, она с отвращением писала: «Здесь не мужчины соблазняют женщин, а женщины искушают мужчин». Здоровье Жанны ухудшалось, и она все чаще ссорилась с другими придворными дамами, особенно с Анной д’Эсте (бывшей герцогиней де Гиз) и соответственно с матерью Анны, Рене, в прошлом протеже Маргариты Наваррской. Однако ей позволяли брать сына Генриха в краткие, внешне безобидные поездки по ближайшим собственным владениям.

Екатерина Медичи явно изумилась, когда в середине февраля 1567 года испанский посланник рассказал ей, что Жанна с сыном ускользнула обратно на юго-запад и находится вне контроля французов. «Эта женщина самое бессовестное и необузданное существо на свете», – разозлилась Екатерина.

В своих «Воспоминаниях» Жанна д’Альбре писала, что часто молила о мире, а Екатерина и ее сын часто заманивали ее обратно ко двору «под предлогом оказать мне честь, сделав посредником между королем и его подданными реформатской веры». Однако путь Жанны лежал в ином направлении.

В сентябре 1567 года вожди гугенотов Конде и Колиньи, не доверяя обещанию французской короны блюсти религиозную терпимость, предприняли неудачную попытку захватить молодого короля. Было нанято 6000 швейцарских гвардейцев для сопровождения Екатерины с сыном в Париж, но Конде и Колиньи тогда начали осаду города. Их атаки результата не принесли, протестантов заставили отступить в южном направлении, однако неудивительно, что в мае 1568 года, всего через несколько недель после заключения мира с мятежниками, Екатерина Медичи серьезно заболела. Когда она выздоровела, обнаружилось, что Колиньи и Конде бежали. Екатерина намеревалась «отыскать их, победить и уничтожить». Распространялись ли ее намерения и на Жанну?

Той осенью, когда Конде и Колиньи скакали к цитадели гугенотов Ла-Рошель на юго-западном побережье Франции, где протестанты завоевали наибольшую поддержку, Жанна д’Альбре отправилась туда, чтобы встать на их сторону, со своей дочерью Екатериной и пятнадцатилетним сыном Генрихом. «Не думайте… что я легко решилась на это путешествие, – рассказала она в «Воспоминаниях», которые приказала писать примерно через восемь недель после приезда. – Поверьте, без борьбы не обошлось, как с другими, так и с самой собой… Мне пришлось сражаться не только с внешними врагами, внутри меня шла настоящая война. Даже мое своенравие вступило в лигу против меня».

Ей придется пребывать в Ла-Рошели («лишенной радости находиться в собственном доме, но в истинном счастье пострадать за моего Господа») почти три года. Жанна, писала она Екатерине Медичи, «служила Господу и истинной вере». Однако Екатерина вряд ли смягчилась.

Жанна д’Альбре также написала Елизавете Английской, чью «добрую волю» она продолжала превозносить. К тому же она сочиняла пропагандистские брошюры и руководила органом под названием «Совет королевы Наваррской», на который возлагалось управление делами города и всеми не строго военными аспектами кампании. Она разместила войска, которые привезла для работ по укреплению оборонительных сооружений Ла-Рошели. В конце 1568 года испанский посол докладывал, что Жанна «продолжает делить лидерство» с Конде.

Затем в битве при Жарнаке 13 марта 1569 года принца де Конде взяли в плен, а потом убили. Номинальное командование делом гугенотов легло на пятнадцатилетних юношей: сына Жанны Генриха Наваррского и его кузена, сына Конде. Именно Жанна вывела мальчиков под приветственные восклицания солдат гугенотских войск. Именно Жанна написала мольбу Елизавете Английской «сохранить привязанность, которую вы испытываете к столь справедливому и законному делу… Из нас все, знатные и простые, решили не жалеть ни своей жизни, ни собственного состояния, служа борьбе Господа». Хотя Екатерина Медичи говорила, что Жанна «выступает с адмиралом», когда Колиньи с мальчиками отправились в поход, ее оставили в городе заниматься уже 60 000 беженцев, поскольку люди просто хлынули в Ла-Рошель.

Большинство лидеров гугенотов уже думали о заключении мирного соглашения, но только не Жанна д’Альбре. Она фактически оказалась пленницей, наблюдавшей с городских стен возведение новых укреплений. С весны 1570 года именно решимость Жанны обеспечивала продолжение борьбы. А потом именно Жанна сделает условием мирного соглашения свободу богослужения, а не свободу вероисповедания – более расплывчатое и прагматичное предложение Екатерины, которое подразумевало внешний конформизм.

Жанна написала Екатерине Медичи:

Имея честь прежде хорошо знать чувства Вашего Величества, мне сложно убедить себя, что Вы можете желать видеть нас доведенными до полного отчаяния или вообще отказавшимися от всякой веры, что неизбежно случится, если нам откажут в открытом отправлении наших религиозных обрядов… Мы, все из нас, пришли к решимости скорее умереть, чем отказаться от веры в нашего Господа Бога, которого мы не в состоянии почитать без разрешения богослужений, как человеческое тело не может существовать без пищи и питья.

Война, во всех своих проявлениях, становилась все более ожесточенной. За пределами Ла-Рошели сын Екатерины Генрих, герцог Анжуйский, возглавлявший борьбу со стороны короны, действовал с ужасающей свирепостью. Ходили слухи, что Екатерина еще раньше пыталась убить Конде отравленным яблоком, как мачеха Белоснежку, и человек, которого арестовали по пути на службу к Колиньи, действительно нес упаковку яда, а испанский посол докладывал, что Екатерина пыталась избавиться от протестантских лидеров при помощи колдовства.

Екатерина очень горевала, когда ее дочь Елизавета, супруга Филиппа Испанского, умерла при родах в октябре 1568 года. Однако это событие также означало, что она больше не имела особого влияния на вдовца Елизаветы Филиппа Испанского, которого давно раздражала ее прагматичная религиозная позиция. Екатерина писала, что завидует Елизавете Английской, потому что «все ее подданные разделяют веру королевы, а во Франции дело обстоит совсем иначе». При этом в действительности Елизавета Тюдор могла бы ответить на это: «Ах, если бы».

В начале мая 1568 года поднадзорная Мария Стюарт совершила побег из Лохливена из-под охраны своих лордов. 13 мая войска сторонников королевы потерпели поражение в битве при Лангсайде, и Мария бежала через границу в Англию.

Мария Стюарт верила торжественным заверениям Елизаветы Тюдор в сестринской солидарности; она думала, что Елизавета немедленно вернет ей шотландский престол. Во многих отношениях первый порыв Елизаветы был именно таковым: королева стояла на стороне королевы. Однако эта позиция не встретила понимания у большинства ее советников, особенно возражал Сесил. Личные чувства Елизаветы оказались смешанными. Когда Мария просила правительницу об участии «не как королевы, а как благородной дамы», Елизавета тайно злорадствовала по поводу приобретения знаменитого черного жемчуга Марии (25 жемчужин размера и цвета винограда), который она перехватила у Екатерины Медичи.

Мария Стюарт с неохотой согласилась на предложение Елизаветы провести расследование по поводу произошедшего и слухов относительно ее причастности к смерти своего супруга Дарнли. Судебное рассмотрение открылось в Йорке осенью того года. Шотландские лорды пытались обеспечить «обвинительный» приговор, предоставив следствию позорящие королеву «Письма из ларца». Если верить этим письмам, Мария предстает изменщицей и убийцей, однако они почти наверняка были поддельными. Даже при наличии этих сомнительных документов уполномоченные не смогли вынести сколько-нибудь определенное решение, позволив Марии оставаться «гостьей» своей «дорогой кузины и подруги» Елизаветы; в комфортной неволе на неопределенных условиях.

Это расследование привело и к результату совсем иного рода. Работу уполномоченных возглавлял Томас Говард, герцог Норфолк, родственник Елизаветы, первый пэр, а также человек, имеющий собственные виды на английский престол. Норфолка поначалу сильно напугали письма, которые, казалось, свидетельствовали о «бурной» любви Марии к Ботвеллу. В полученные Норфолком от правительства Елизаветы инструкции входил пункт, что любой мужчина, замышляющий брак с Марией, «будет ipso facto (в силу самого этого факта) признан государственным изменником и приговорен к смертной казни». Тем не менее когда один из лордов Марии Стюарт намекнул Томасу Говарду, что лучший способ обезвредить Марию и обеспечить наследование английского престола – это жениться на ней самому, идея запала в голову герцога.

Восстание провалилось, а многих мятежников постигло самое жесткое наказание. Норфолка поместили под стражу в Тауэр, где он томился в течение нескольких месяцев. Однако что же Мария? Королева Шотландии писала Норфолку как своему будущему супругу; своими руками изготовила и отправила ему вышивку, изображающую плодоносную виноградную лозу (саму Марию) и руку, удаляющую бесплодную ветвь (Елизавету). Против Марии Стюарт не предприняли прямых репрессалий, но надзор над ней был усилен.

В феврале 1570 года папа римский издал буллу Regnans in excelsis, лишающую Елизавету «ее мнимого права на королевство» и официально одобряющего любого католика, который попытается низложить английскую королеву. Этот документ резко повысил уровень напряженности в Англии, а также усилил и подчеркнул уязвимость Елизаветы. В поэме, написанной, по всей вероятности в 1571 году, Елизавета Тюдор написала о Марии Стюарт так:

Слова английской королевы окажутся пророческими.

Во Франции цель Екатерины Медичи состояла в смягчении напряжения, а не в его усилении. 8 августа 1570 года Сен-Жерменский договор наконец принес мир: свободу вероисповедания и право отправления кальвинистских богослужений, ограниченное определенными местами. Однако заключались и другие мирные договоры, но никакой из них не соблюдался сколько-нибудь продолжительное время. Жанна д’Альбре, например, во время продолжительных переговоров назвала один такой документ «миром, слепленным из снега этой зимой, который следующим летом растает от жары». Теперь Екатерина имела план по закреплению мирного соглашения. Еще в мае 1569 года сэр Генри Норрис сказал Елизавете Английской, что Екатерина Медичи планирует «изловчиться нейтрализовать королеву Наварры», предложив свою дочь Марго в жены сыну Жанны Генриху. Брак всегда оставался излюбленным способом выходить из дипломатических затруднений.

Екатерина собиралась устроить еще одну свадьбу. Англия как никогда имела основания искать союза с Францией против растущей мощи и агрессивности Испании. Летом 1571 года «раскрыли» заговор Ридольфи (о котором министры Елизаветы могли на самом деле знать уже давно) посадить на английский трон Марию Стюарт и герцога Норфолка при поддержке Испании и армии вторжения во главе с герцогом Альбой.

Соответственно, королева Елизавета в декабре 1571 года благосклонно встретила предложение Екатерины выйти замуж за Франциска, герцога Алансонского, вместо его старшего брата, несговорчивого герцога Анжуйского. Франциск, как хладнокровно отметила его мать Екатерина, «менее придирчив», чем его брат, в религиозном вопросе; благожелателен даже к гугенотам. В общем, меньше «похож на осла», как восторженно присоединился посол Елизаветы, и «больше подходит, чем другой», для продолжения рода.

Англия и Франция заключили в Блуа договор, в котором постановили поддерживать друг друга в борьбе с испанским врагом. Теперь казалось как никогда желательным скрепить этот союз династическим браком. В июне пришло официальное предложение руки герцога Алансонского. Посол Елизаветы (а позже руководитель разведки) Фрэнсис Уолсингем опасался, что малорослый и рябой семнадцатилетний Алансон не пройдет решающее испытание, учитывая «щепетильность глаза Ее Величества». Тем не менее когда королевский двор отправился в ежегодную летнюю поездку по стране, этот брак по-прежнему казался реальной возможностью.

И Англия, и Франция столкнулись с трудностями, но обе страны теперь, по всей видимости, надеялись успешно их преодолеть. Эта надежда не оправдается.