Франция, 1572–1574 гг.

Королева Елизавета отдыхала в великолепном замке Роберта Дадли Кенилворт, когда ей доставили известие о событии, перевернувшем ее жизнь, одном из тех событий, которые реально меняют ход истории человечества, – о Варфоломеевской ночи. Поначалу казалось, что это дело Екатерины Медичи с Жанной д’Альбре, но в итоге последствия приняли такой масштаб, что затронули всех и каждого.

В первые месяцы 1571 года Вильгельм Оранский, изгнанный лидер нидерландских протестантов, прилагал усилия, чтобы организовать вооруженное вторжение в Нидерланды с немецких территорий. Хотя его брат находился с гугенотскими мятежниками в Ла-Рошели, Оранскому требовалось привлечь на свою сторону также французскую корону, вызывая старые антииспанские настроения, вероятно, по-прежнему более сильные, чем религиозные расхождения. Идея очень понравилась молодому королю, которому не терпелось проявить себя в сражении, и вскоре Карл IX уже сетовал, что Екатерина «слишком нерешительная». Карл недавно женился на Елизавете Австрийской, набожной юной дочери императора Священной Римской империи, и начинал тяготиться руководством своей матери[78]. Всего через несколько дней после торжественного въезда в Париж, которым отметили его бракосочетание в марте 1571 года, Карл произнес речь в парламенте, поблагодарив Екатерину за «неустанный труд, энергию и мудрость» в заботе о государственных делах все время, пока он был слишком мал, чтобы делать это самостоятельно; подразумевалось, что такие дни подходят к концу.

По своей природе Екатерина Медичи отвергала дорогостоящие военные действия (еще один момент, по которому она сходилась во мнениях с Елизаветой Английской), но она была готова использовать возможность французской поддержки нидерландских протестантов в качестве средства, чтобы побудить Жанну д’Альбре согласиться на брак своего сына Генриха с дочерью Екатерины Марго. (Никого не заботило нежелание Марго выходить замуж за еретика. Екатерина пригрозила сделать свою дочь «самой несчастной женщиной в королевстве», если она откажется, но сопротивление Жанны представляло собой совсем другое дело.)

Возможно, между Екатериной Медичи и Жанной д’Альбре по-прежнему сохранялась личная связь. В начале 1571 года Жанна писала Екатерине, что не хочет отпускать сына к французскому двору:

…У меня подозрительная натура, Мадам, как вам хорошо известно. Природа заставляет меня бояться, что, хотя ваши намерения добры – в чем я совершенно не сомневаюсь, – те, кто в прошлом смогли исказить их в отношении нас… продолжают пользоваться вашим доверием… Я бы опасалась этими словами вызвать ваш гнев, Мадам, если бы ваша доброта ко мне в годы юности не приучила меня к чести говорить с вами открыто и откровенно…

Она трогательно написала je suis ung petit glorieuse («я гордое существо», или «я имею некоторую гордость»). Жанна действительно была такой. Бирон, один из посланников, отправленных провести с ней переговоры об этом браке, говорил коллеге, что увидел перед собой «хмурое лицо». Один итальянец написал, что «нрав у этой королевы просто molto fantastico [фантастический]… Она часто меняется и ускользает от вас каждую минуту. В итоге она рассчитывает все сделать по собственному усмотрению».

Жанна д’Альбре оказалась под серьезным давлением, не в последнюю очередь со стороны собственных союзников. Главной целью адмирала де Колиньи было получить французскую поддержку для нидерландских протестантов, а Жанна стремилась сохранить свои наследные земли и место сына в престолонаследии Франции. 31 августа папский нунций доложил, что «между ними раздор, потому что королева [Жанна] желает вести свои дела самостоятельно, без вмешательства адмирала, а он пытается убедить ее подчиняться королю». Хотя она опасалась женить сына на католичке Марго, ее, по всей вероятности, пугали попытки Колиньи устроить Генриху другой брак; даже, в течение нескольких недель 1571 года, с Елизаветой Английской.

Той осенью Колиньи приехал ко двору на переговоры, его охранную грамоту подписали Карл IX, Екатерина Медичи и ее следующий сын герцог Анжуйский. Друзья Колиньи предостерегали его от поездки. Однако встреча прошла почти гладко. Колиньи даже сопровождал Екатерину на мессу, пусть и подчеркнуто не снял головной убор и не поклонился Святым Дарам. Молодой король Карл быстро снова подпал под влияние Колиньи. Испанский посол описал, как Колиньи сказал королю не обсуждать свои нидерландские планы с матерью, потому что «такие вопросы не обсуждают с женщинами и служащими. Когда королева-мать узнала об этом, она поссорилась с вышеупомянутым адмиралом…».

Еще больше давления оказывалось на Жанну с тем, чтобы она тоже появилась при французском дворе. Одной из непрямых форм шантажа было напоминание о ее раннем браке с Клеве, который мог бы поставить под сомнение супружество с Антуаном Бурбонским и таким образом бросить тень на законнорожденность ее сына Генриха. Летом 1571 года предлогом для задержки послужили проблемы с физическим состоянием Жанны: «Я никогда не найду достаточных слов, чтобы отблагодарить вас за честь, которую вы мне оказываете, желая видеть меня, – писала она Карлу, – но, к моему великому сожалению, монсеньор, я вынуждена уступить острым требованиям своего здоровья». Если она не могла больше на разумных основаниях оставаться в Ла-Рошели, она могла и действительно отправилась лечиться водами на курорт О-Шод.

На бесконечные заверения Екатерины Медичи в ее безопасности, если она вверит себя французскому королевскому двору, Жанна д’Альбре раздраженно ответила из Ла-Рошели:

Я не в состоянии вообразить, почему вы находите необходимым говорить, что хотите видеть меня и моих детей, если не для того, чтобы причинить нам вред. Простите мне, что я смеюсь, читая эти письма, потому что вы успокаиваете страх, которого я никогда не испытывала. Я никогда не думала, что вы питаетесь младенцами, как говорят другие.

В конце концов, как рассказал ее биограф Борденав, Жанна больше не могла отказываться. «Именно лидеры ее же веры больше других убеждали ее приехать». Она «покорилась их воле, чтобы они не винили ее неуступчивость в том, что не делаются многие хорошие вещи».

Жанна объявила, что явится ко двору на определенных условиях. Одним из них являлись переговоры непосредственно с Екатериной. Не было ли это неким вариантом «Дамского мира»?

Разумеется, условия выдвигались и другой стороной. Папа римский поклялся, что скорее лишится последней капли крови, чем дарует необходимое разрешение на брак до того, как жених вернется в лоно католической церкви. Однако папские послы объяснили ему, что большинство французов, даже католики, желают этого брака, «сравнивая его с союзом Кловиса и Клотильды» (короля франков и его жены, убедившей супруга принять христианство), а Екатерина Медичи с предостережением напомнила о примере Генриха VIII.

В январе 1572 года в карете размером с дом, внутри которой горела печь, без особой спешки Жанна д’Альбре неохотно выехала, чтобы присоединиться к французскому двору в Блуа. Флорентийский посланник Петруччи 14 февраля написал:

Сегодня королева-мать [Екатерина] отправилась в Шенонсо встречаться с королевой Наварры. Они обменялись объятиями и приветствиями… и королева Наварры сразу попросила что-нибудь поесть. Немедленно после трапезы две королевы одни удалились в комнату.

Оставленные Жанной письма к сыну искренни, а подчас трогательны. Она расположилась к своей потенциальной невестке: «Если она примет нашу веру, я скажу, что мы самые счастливые люди на свете». Тринадцатилетняя дочь Жанны Екатерина де Бурбон тоже внесла свою маленькую лепту: «Я видела Мадам [Марго] и нашла ее очень красивой… Она была добра ко мне, подарила маленькую собачку, которая мне очень нравится».

Изначальные попытки Жанны сохранять оптимизм скоро закончились. Она заподозрила, что Екатерина со своим сыном королем пытаются обвести ее вокруг пальца, и, вероятно, была права. Современник-гугенот пишет, что Карл IX одаривал Жанну своим вниманием на публике, а потом наедине спрашивал мать, хорошо ли он справился со своей ролью: «Доверь это мне, и я доставлю их в твою ловушку».

Один ревностный католик советовал Екатерине, как разговаривать с Жанной – «как женщина с женщиной: выведи ее из себя, а сама оставайся невозмутимой». Петруччи описал один долгий и сложный раунд переговоров, на котором Екатерина предложила поручить урегулирование их разногласий представителям сторон, но Жанна возразила, что может положиться только на себя. «Нет ни малейшего прорыва в переговорах из-за упрямства Наварры… никаких реальных договоренностей невозможно достичь без согласования с ней».

8 марта Жанна отправила сыну длинное взволнованное письмо:

Я в агонии, так мучительно страдаю, что если бы не готовилась к этому, то, наверное, не справилась бы… Мне не дают говорить ни с королем, ни с Мадам [Марго], только с королевой-матерью, которая провоцирует меня [me traite a la fourche]… Она обращается со мной настолько постыдно, что, можно сказать, терпение, которое мне удается сохранять, превосходит терпеливость самой Гризельды… Я зашла так далеко, только полагая, что мы с королевой проведем переговоры и сможем прийти к соглашению. Однако она лишь глумится надо мной.

Даже Марго оказалась не такой, как ее преподносили: «Она ответила, что, когда эти переговоры начинались, нам было прекрасно известно о ее приверженности своей вере. Я сказала ей, что те, кто делал нам первые предложения, представляли дело совсем иначе…»

Другое письмо, написанное Жанной три дня спустя одному из своих советников, звучит еще более встревоженно. «Заверяю вас, что часто вспоминаю ваше предостережение не давать волю гневу». Она боролась за то, чтобы не допускать своего сына ко двору, пока дело не будет окончательно решено, старалась убедить скептично настроенных французских придворных в том, что он так же предан реформатской вере, как она.

«Что касается красоты Мадам Маргариты [Марго], то я признаю, что у нее хорошая фигура, но слишком туго затянутая в корсет. На ее лице чрезмерно много косметики, что мне неприятно…» Порочность французского двора была постоянной темой. Все осознавали возможность шпионажа и мошенничества. Жанна клялась, что в стенах ее апартаментов высверлены отверстия, чтобы за ней шпионить.

Жанна д’Альбре верила в поддержку англичан, заявляя, что королева Елизавета заключит соглашение с Францией только в том случае, если французская корона должным образом поведет себя в отношении брака Генриха Наваррского. Жанне было важно чувствовать за собой вес мнения зарубежных протестантов, но международное протестантство тоже нуждалось в этом альянсе.

Действуя в качестве посла Англии во Франции, Фрэнсис Уолсингем оказался в весьма особых отношениях с Жанной. 29 марта он писал Сесилу, что «с согласия королевы-матери Жанна послала за нами как протестантами и послами христианской государыни, которую она по разным причинам уважает, чтобы посоветоваться с нами… по поводу определенных сложных моментов».

Жанна хотела обсудить с единоверцами некоторые запутанные вопросы доктрины относительно брака католички с протестантом, а также то, как будущие супруги смогут оставаться в лоне отдельных вероисповеданий. Выбранные эксперты посоветовали ей твердо отстаивать несколько позиций, но дело бракосочетания продвигать: «От успеха наваррского брака зависит процесс во Фландрии», – писал Уолсингем.

Ближе к концу марта король Карл пошел на уступки. Поскольку Генрих Наваррский приедет на брачную церемонию в Париж, он пойдет на все остальные условия. Даже священники, к которым Жанна обратилась с вопросом, будет ли брак законным, если бракосочетание состоится не перед кальвинистской паствой, заявили, что «учитывая настоятельную необходимость дела» считают такую процедуру допустимой.

Жанна ободряюще писала Генриху, как ему следует себя вести при французском дворе:

Будь любезным, но говори смело, даже когда король будет отодвигать тебя в сторону, потому что впечатление, которое ты произведешь по приезде, сохранится… постарайся зачесать волосы повыше и следи, чтобы в них не было вшей.

«У твоей сестры очень беспокоящий кашель, из-за него ей приходится оставаться в постели, Она пьет ослиное молоко, и называет маленького ослика братом», – мило добавила Жанна.

4 апреля было принято официальное решение заключить брак. На следующий день Жанна д’Альбре написала королеве Елизавете:

Хочу, Мадам, не теряя времени, известить вас об этом событии, чтобы порадоваться вместе с вами… Прошу простить, Мадам, мне смелость, которую внушает ваша доброта, если я отважусь очень искренне пожелать, чтобы вскоре иметь возможность поздравить и вас с вашей свадьбой.

В брачном контракте, подписанном 11 апреля, не упоминался религиозный вопрос, а устанавливалось лишь наследование различных земель. Это решение основывалось на убеждении французов, что Генрих, если не сама Жанна, вскоре вернется к Римской церкви. Епископ Маконский посчитал это победой Екатерины:

Королева-мать выбрала наилучший способ… она попрала заносчивость королевы Наваррской, преодолела ее неуравновешенность и заставила принять условия… скоро мы увидим возвращение принца [Генриха] в лоно Святой церкви.

Обессиленная Жанна поехала отдохнуть в Вандом, но вскоре необходимость готовиться к грядущему бракосочетанию заставила ее вернуться в Париж. Анна д’Эсте писала своей матери Рене Феррарской: «Королева Наварры здесь, не слишком здорова, но полна мужества. Она надевает больше жемчуга, чем когда-либо». Сама Жанна в конце мая написала отсутствовавшей Екатерине: «Я видела фонтаны в вашем Тюильри, когда де Рец приглашал меня на неофициальный ужин. Заметила много разного для нашей свадьбы в этом городе во время прогулок с ним. Я в добром здравии ожидаю вашего приезда». Последнее замечание было неправдой.

Жанна д’Альбре с детства имела слабое здоровье, и теперь оно ухудшалось; проблемы с легкими, от которых она страдала, несомненно, являлись симптомом туберкулеза. 4 июня, возвращаясь из поездки по магазинам, она почувствовала слабость и жар. Жанна легла в постель, а через два дня переписала свое завещание. Екатерина Медичи, Марго и даже герцог Анжуйский приходили навестить ее, но она, казалось, покорилась судьбе; в конце концов, она считала свою жизнь fort ennuyeuse (невыносимой).

Протестантские хронисты дают пространные идеализирующие описания ее предсмертных героических дней: «Когда боль усилилась, она не утеряла мужества, показывая поразительную непоколебимость в своем последнем сражении и спокойно готовясь к кончине». Как Екатерина Арагонская, пусть и на другой стороне религиозного раскола, она наставляла дочь «быть стойкой и верной на службе Господу, несмотря на свои юные годы», и Екатерина де Бурбон (как до нее Мария Тюдор) следовала этому завету самым преданным образом.

Свои последние дни Жанна провела, слушая толкования Священного Писания, читая псалом 31 и Евангелие от Иоанна. Окружавшие ее кальвинистские священнослужители с восторгом и облегчением отметили, что она перестала интересоваться суетными приготовлениями к свадьбе, которые полностью занимали ее раньше. «О, мой Спаситель, скорее освободи мою душу от невзгод земной жизни… – молилась Жанна, – и от тюрьмы этого страдающего тела, чтобы я не могла больше обижать Тебя и с радостью перешла к обещанному Тобой вечному покою, которого страстно жаждет моя душа… Наставь моего сына, что последнее желание моего сердца состоит в том, чтобы он оставался преданным вере, в которой его воспитали».

9 июня 1572 года Жанна скончалась. Разговоры, что Екатерина Медичи отравила ее при помощи пары надушенных перчаток, впервые пошли в 1574 году в ходе злобной атаки на Екатерину, но были реакцией скорее на события, которые произойдут после смерти Жанны. Об этих слухах не упоминает ни один реальный современник, тогда не говорилось даже о том, что состояние здоровья Жанны не давало оснований для естественной смерти. Однако совершенно верно, что кончина Жанны, как писал венецианский посол Кавалли, «вызвана крупнейшим возможным препятствием в деле гугенотов».

Папский посол благодарил Бога за смерть «столь важного врага Его Святой церкви», а испанский посланник получил из дома известия, что «весь Мадрид ликует, что дьявол наконец забрал ее!». Однако, наверное, Жанне д’Альбре повезло, что она не застала событий следующих трех месяцев.

Екатерина Медичи прилагала активные усилия к тому, чтобы вывести своего сына Карла IX из-под влияния адмирала де Колиньи, который, как она опасалась, может вовлечь страну в вооруженное противостояние с Испанией. Королева-мать заявила, что уедет с герцогом Анжуйским в свои отдаленные имения или даже, как говорили, обратно во Флоренцию. Карл отступил (по воспоминаниям одного наблюдателя, он больше боялся матери и брата, чем гугенотов). Устраивая сцены «с оскорблениями и мягкими упреками вперемешку», он умолял свою мать не оставлять общественной жизни. На экстренном заседании Королевского совета 10 августа все единогласно проголосовали за мир. Однако, когда адмирал Колиньи предупредил, что Екатерина может пожалеть о содеянном, его слова, должно быть, звучали как угроза.

Екатерина с герцогом Анжуйским решили, что адмирал слишком вреден и влиятелен, и его следует убрать с дороги, или так заявил в своих «Воспоминаниях» (изданных его сыном 20 лет спустя) фанатичный католик маршал де Таванн, один из советников Екатерины. Он, однако, добавил, что «об этом замысле не сообщали королю». Тем не менее обычно практичной Екатерине нужно было сначала закончить с бракосочетанием и связанными с ним празднествами.

После похорон матери в Вандоме Генрих Наваррский приехал в Париж. Вероятно, вспоминая свою юность при французском дворе, он, казалось, прекрасно ладил с Карлом, пока они пережидали летнюю жару в городе, все больше наполнявшемся гостями на свадьбу, гонимыми засухой и голодом крестьянами близлежащих деревень, а также гугенотами.

Вернувшаяся из поездки к дочери Клод Екатерина Медичи обнаружила, что изливающие с кафедр гнев католические проповедники возбуждают ненависть протестантских гостей. Она также узнала, что испанский посол яростно вопрошает, почему 3000 гугенотских солдат заняли позиции у границы Нидерландов. Екатерине стало как никогда очевидно, что Колиньи требуется нейтрализовать.

Однако на первом месте был династический брак. 16 августа состоялась брачная церемония в Лувре, а два дня спустя – фактическая свадьба. Как было согласовано с Жанной д’Альбре, Генрих Наваррский не присутствовал на католическом венчании; его представлял брат невесты герцог Анжуйский. Предстояло преодолеть еще одно препятствие – получить согласие невесты.

В апреле Екатерина Медичи спрашивала официального согласия дочери. Позже Марго написала в своих мемуарах, что тогда «я не имела ни своей воли, ни выбора, существовала только воля матери». Однако она просила Екатерину помнить, что сильная католическая вера заставляет ее не желать супружества с еретиком. Кроме того, как многие другие королевские невесты – Маргарита Тюдор или Екатерина Арагонская, – она, должно быть, оправданно и пророчески опасалась союза, который в случае неблагоприятного развития событий поставит ее в конфликте на противоположную сторону от своей семьи.

Одетая в синее со «всеми драгоценностями французской короны» Марго искала убежища в пассивном сопротивлении – автоматически встала на колени рядом с Генрихом, но не отвечала, когда кардинал спросил ее, берет ли она Генриха в мужья. В конце концов Карл IX шагнул вперед и нагнул ее голову вниз, как будто она кивком головы выказывает согласие. (Впоследствии она использует отсутствие согласия в качестве основания для аннулирования брака; примерно так, как сложилось с браком Жанны д’Альбре и Клеве около 30 лет назад.) Планировалось четыре дня празднеств с королевским костюмированным балом. Главной частью бала-маскарада был pantomime tournoi (турнир-пантомима), в котором Карл с братьями сначала отправлял Генриха Наваррского и его товарищей в преисподнюю, а потом снова оттуда вызволял.

К 22 августа торжества завершились. В то утро возобновилась работа, и когда адмирал Колиньи возвращался к себе после заседания совета, у него развязалась лента на туфле, и он нагнулся, чтобы ее поправить. Как раз в этот момент прозвучал выстрел. Пуля, выпущенная, чтобы убить его, задела руку и почти оторвала один палец.

Екатерина Медичи сидела с герцогом Анжуйским за обеденным столом, когда ей сообщили об этом деле. Даже наблюдательный испанский посол не смог понять по ее невозмутимому лицу, что не само покушение, а его провал сулил ей беду. Карл IX получил известие, когда играл в теннис; перед лицом своего нового зятя Генриха Наваррского и других ведущих гугенотов он пообещал провести полное расследование и запретил гражданам браться за оружие.

Когда Карл отправился навестить Колиньи, Екатерина и Анжуйский присоединились к нему, но адмирал дал понять, что будет говорить только наедине с королем. Как говорил герцог Анжуйский впоследствии, «королева моя мать из этого сделала вывод, что еще никогда не была в более критическом положении». Они не смогли выяснить, что сказал Колиньи, но на обратном пути в Лувр стало ясно, что Карл сильно на них рассержен.

Неудивительно, что герцог Анжуйский, придя к матери рано утром следующего дня, обнаружил, что она не спала всю ночь. Они решительно настроились, как он сам говорил позже, «покончить с адмиралом любыми доступными средствами. А поскольку мы больше не могли использовать уловки, нужно было сделать это открыто, но для этой цели требовалось привести короля к нашему решению».

На улицах выступали против короля и Екатерины Медичи; не из-за подозрений в убийстве, а за то, что они позволили окружить себя гугенотами. Гугеноты уже вооружились, намереваясь сразу после бракосочетания отправляться на войну в Нидерландах. Многие католики теперь решили, что им тоже нужно быть готовыми.

Мнения, в то время и теперь, широко расходятся по поводу того, кто был виноват в неудавшейся попытке убийства Колиньи. Венецианский посол писал: «Все полагали, что это было сделано по приказу герцога де Гиза в качестве мести за свою семью, потому что окно, из которого стреляли, находилось в доме его матери». Однако впоследствии он изменил свое мнение, узнав из различных бесед, что «все дело с начала до конца было работой королевы. Она задумала покушение, разработала план и воплотила его с помощью не кого-то другого, а собственного сына герцога Анжуйского».

Дочь Екатерины Марго, похоже, придерживалась такого же мнения: сначала обвиняли Гизов, но потом Карлу показали, что его брат и мать «внесли свою лепту в покушение». Екатерина Медичи и ее сыновья (а также Королевский совет) по меньшей мере поддержали идею убийства Колиньи, когда ее внесли, но остается неясным, являлось семейство Гизов для них злым гением или козлом отпущения. Обладала ли Екатерина способностями Макиавелли в достаточной степени, чтобы осознавать, что если Гизы понесут всю вину за эти события, то она избавится не только от гугенотско-бурбонской угрозы, но также от другого великого аристократического Дома, который угрожал ее положению в качестве неофициальной правящей силы?

Вечером 23 августа Екатерина отправила одного из своих сторонников к королю, чтобы рассказать ему не только о том, что его мать и брат знали о готовящемся покушении на жизнь Колиньи, но и что теперь вся королевская семья находится в опасности. Карлу сказали также, что гугеноты планируют нападение этой же ночью.

Екатерина вступила в бой, снова и снова убеждая, что гугеноты не несут ничего, кроме проблем. Хотя поначалу Карл отказывался верить им, но в конце концов слабохарактерного молодого короля переубедили. «Тогда убейте их всех», – как говорят, закричал он. «Всех», то есть ведущих гугенотов из составленного Екатериной списка, который он теперь одобрил, а не всех гугенотов в Париже или, тем более, во Франции.

В 3 часа утра колокол Дворца правосудия должен был издать сигнал к началу нападения. К этому времени ополченцы были подняты по тревоге, все выходы из города закрыты, и сцепленные баржи перекрывали Сену. Герцог де Гиз лично руководил отрядом, который отправился к дому Колиньи, забил адмирала до смерти и выбросил его тело из окна.

С самого начала не вызывало сомнений, что никто не был достаточно знатен, чтобы избежать насилия. Новобрачная Марго находилась в покоях своей матери вместе с сестрой Клод, недавно приехавшей в Париж на бракосочетание, когда стало очевидно, что происходят какие-то приготовления. Однако «мне никто об этом ничего не говорил», написала она в своих «Воспоминаниях». «Гугеноты подозревали меня, потому что я католичка, а католики – потому что я вышла замуж за короля Наварры»:

…я была в coucher (спальных покоях) королевы-матери, болтая с моей сестрой герцогиней Лотарингии [Клод]. Она очень огорчилась, когда мать заметила меня и отправила спать… Сестра сказала, что несправедливо посылать меня, как будто жертвенного агнца: если они [гугеноты] узнают что-либо, то явно направят свою месть на меня. Моя мать ответила, что, даст Бог, со мной не случится ничего плохого, но в любом случае мне нужно пойти, чтобы не возбуждать их подозрений… Я покинула комнату, сбитая с толку и оцепенелая, не зная, чего на самом деле боюсь.

В помещениях, где располагалась протестантская королевская свита, ее молодой супруг Генрих Наваррский отправил Марго в постель. Проснувшись от того, что кто-то колотил в дверь и звал ее мужа, она увидела раненого незнакомца, одного из камердинеров Генриха. Его преследовали четыре стрелка.

Чтобы спастись, он бросился на мою кровать и схватился за меня, а я кинулась в коридор, он за мной, не ослабляя хватки. Я не знала, кто он, намеревается ли он надругаться надо мной, или это его или меня преследуют стрелки. Мы оба кричали, одинаково напуганные.

Капитан гвардии прибыл как раз вовремя, чтобы удовлетворить просьбу Марго не убивать молодого человека, и сопроводил ее в комнаты Клод, куда она «пришла больше мертвой, чем живой». Она приказала перевязать дворянину раны и сменила свою окровавленную сорочку.

Если знатность не спасала от насилия, то и бедность не служила защитой. Гугенотов, которых легко узнавали по их черным с белым одеждам, жестоко убивали. Насилие против женщин многократно описано в ужасающих историях: о беременных женщинах со вспоротыми животами, о брошенных в Сену корзинах с младенцами[79]. Протестантские, и предположительно пристрастные, источники рассказывали о женщине, которая выпрыгнула из окна, чтобы избежать захвата, и при падении сломала обе ноги. Ее тащили по улицам за волосы, отрубив кисти рук ради золотых браслетов. Другую женщину в родах ударили в живот и выбросили на улицу, где она умерла с торчащей из тела головой ребенка. Убийцы после этого разграбили ее дом.

Даже герцог де Гиз был настолько потрясен масштабом убийств (а также тем фактом, что Екатерина возлагала вину на него одного), что защищал гугенотов на улицах и открыл свой дом, чтобы дать им убежище. Испанский посол наблюдал появление груды тел:

Пока я пишу, они вышвыривают их раздетыми и тащат по улицам, грабят дома и не щадят даже младенцев. Благослови, Господь, того, кто обратил французских государей на Божье дело. Да вдохновит Господь их сердца продолжить то, что они начали!

Священнослужители поощряли кровопролитие, но из 3000–4000 людей, убитых в столице, не все были гугенотами. Немало народа погибло скорее в результате чьей-то личной мести, чем из-за их религиозных убеждений, потому что разгул кровопускания набрал ужасающую динамику.

Важные жертвы из списка, составленного Екатериной Медичи и Карлом IX, были убиты в основном в первые два часа кровопролития. Однако, когда пламя разгорелось, унять его стало невозможно. Этого королевская партия не предусмотрела. Днем Карл отдал приказ прекратить убийства, но его совершенно проигнорировали.

Прошло еще четыре дня, прежде чем Париж успокоился; к тому времени, несмотря на новые приказы короля, насилие распространилось на провинции. Только в октябре эта буря покинула Южную Францию, и по всей стране (хотя оценки сильно разнятся) погибло до 30 000 человек. Королевская семья укрывалась в Лувре, пока продолжалось кровопролитие. Позже (согласно двум источникам) Екатерина восстановилась достаточно, чтобы, когда ей преподнесли голову, отсеченную от обезображенного и кастрированного тела адмирала де Колиньи, она забальзамировала ее и отправила в качестве подарка римскому папе.

С этого момента пути назад быть не могло. «Вы должны ясно понимать, что невозможно вполне разумно править при помощи лишь доброты и скромности», – говорила Анна де Божё три четверти века назад. Этот взрыв насилия разорвал Европу на части, и сделал разрыв совершенно очевидным.

Французский посол в Испании докладывал, что Филипп в буквальном смысле плясал от радости, получив известия о событиях во Франции. Он, конечно, написал поздравления Екатерине Медичи с «таким славным исходом», согласившись с послом Франции, что «обязан своими Нидерландами» поступку французов. Испанский генерал Альба действовал в Нидерландах все более жестко. В октябре того года он позволил своим солдатам разграбить и вырезать город Мехелен, где когда-то в роскоши жила Маргарита Австрийская. Римский папа приказал ежедневно петь Te Deum (благодарственный молебен), пока ему не сообщили, что кровопролитие заранее не планировалось, и первая попытка покушения была скорее политической, чем изначально религиозной историей.

Королева Англии, напротив, была шокирована. Как написала Елизавета Уолсингему, убийство предполагаемых гугенотских заговорщиков «без судебного разбирательства» само по себе недостойно:

Мы слышали, что это было сделано с поразительной злобой как ужасное и опасное предупреждение… Но когда добавилось большее – что одновременно убивали и бросали в реку женщин, детей, девушек и грудных младенцев… наше горе и скорбь неимоверно усилились.

Когда Елизавета в конце концов согласилась принять французского посла Фенелона, ни один придворный не хотел ни говорить с ним, ни смотреть на него, пока он шел в приемный зал. Там, как говорят, он обнаружил английскую королеву, ее фрейлин и членов Тайного совета – всех одетыми в траурные черные одежды. Слова королевы Фенелону были мягкими в сравнении с оценками советников. Сесил сказал ему, что совершено величайшее преступление со времен распятия Христа. Никто на английской стороне теперь не мог и думать о свадьбе с членами французской королевской семьи. Если король Франции был «автором и исполнителем этого Деяния, бесчестье и крах найдут его», – писал Лестер Уолсингему. То же самое, естественно, будет справедливо и в отношении его матери.

Другой брак, ставший искрой для ужасного злодеяния, был подтвержден. Генриха Наваррского (и его кузена Конде) забрали из апартаментов, где так грубо нагрянули к Марго, и доставили к королю, который гарантировал им полную безопасность. Марго заявила, что мать спрашивала ее, консумирован ли их брак, и если нет, то его можно аннулировать. Марго, боясь за жизнь Генриха, отказалась последовать прозрачному намеку, и сказала, что все произошло. Однако оба протестантских принца должны были официально вернуться в католическую церковь. Екатерина, наверное от чрезмерного перенапряжения, разразилась неприличным смехом, когда они осеняли себя крестным знамением перед алтарем. Более того, Генриху пришлось вернуть в католичество Беарн. Жанна д’Альбре умерла окончательно.

Однако Екатерина Медичи тоже понесла потери – репутационные. Вскоре она осознала, какую огромную часть вины за это кровопролитие ей придется взять на себя. Одни памфлеты против Екатерины критиковали женское правление вместе с другими ее предполагаемыми беззакониями; другие – напоминали о ее флорентийских корнях и вспоминали, что Макиавелли посвятил свой труд «Государь» ее отцу[80].

Посол Екатерины в Венеции докладывал, что убийство не только лидеров гугенотов, «но и такого огромного количества бедных невинных людей» означает, что венецианцы (хоть и сами католики) тем не менее «не принимают никаких оправданий, приписывая все, что было совершено, только вам и монсеньору Анжуйскому».

Кроме того, Екатерина потеряла шанс на мир во Франции. Гугеноты, считая, что заключение брака было ловушкой, теперь стояли перед суровым выбором, как сказала Елизавета Английская, «бежать или погибнуть». Находившиеся в Ла-Рошели уповали на защиту Елизаветы, теперь их «настоящей государыни на веки вечные». Когда королевские войска начали длительную жестокую осаду города, женщины Ла-Рошели поднялись на городские стены, чтобы бросать в них камни.

Некоторое время помощь Елизаветы протестантам на континенте оставалась частичной и нерешительной. Только в 1585 году ее наконец убедили отправить армию на поддержку протестантов в Нидерландах. Елизавета даже, хотя и не без пространных комментариев по поводу странности просьбы, согласилась стать крестной матерью дочери Карла IX, родившейся осенью того года. Она посчитала это политическим делом, теперь, похоже, поверив уверениям французов, что король просто действовал против заговора гугенотов, а то, что последовало потом, было лишь трагической случайностью. Однако разговоры о ее возможном браке с младшим сыном Екатерины герцогом Алансонским были сняты с повестки дня, во всяком случае на ближайшее будущее.

Как у ее врага и союзника Екатерины Медичи, характер Елизаветы Тюдор (а до нее Марии Тюдор) сформировался на страхе. Это было одной из причин, почему они с Марией Стюарт, взращенной как любимица всего французского двора, никогда не будут настоящими сестрами.

Другая королева тоже понесла потери. Одним из негативных последствий Варфоломеевской ночи, очевидно, стало возникшее единодушное согласие министров Елизаветы в отношении опасности, которую представляла собой Мария Стюарт. В марте 1571 года шпион Марии епископ Росс писал, что жизнь шотландской королевы находится в большой опасности, потому что Сесил и другие вельможи настаивают на ее казни.

Советники Елизаветы практически сходились во мнении, что Марию (как недавнее католическое знамя внутреннего восстания) следует исключить из наследников английского престола, если не реально убить. Пройдет еще 15 лет, прежде чем борьба между Елизаветой Тюдор и Марией Стюарт достигнет своей кульминации, однако итог схватки стал совершенно очевиден.