Нидерланды, Франция, 1537–1543 гг.

Когда Мария младенцем взошла на трон Шотландии, она была слишком мала, чтобы с ней считались, а будущее дочерей Генриха VIII оставалось неясным, во Франции и Нидерландах жизнь других принцесс, казалось бы, шла традиционным путем: их двигали, как пешек, в интересах семейств.

В Нидерландах Мария Австрийская добилась небольшой, но впечатляющей победы для одной из своих почти дочерей, когда в 1538 году поддержала племянницу Кристину Датскую (вдову в 16 лет) в ее страстном желании не вступать во второй брак с Генрихом VIII. Портрет, написанный Гольбейном в процессе ухаживаний, не дает представления о сильном характере Кристины так, как ее известное высказывание, что, если бы у нее было две головы, одну из них она предоставила бы в распоряжение короля Англии.

Возможно, она получила свой острый язык от Марии Австрийской, которая, узнав, что после казни Анны Болейн Генрих снова женился, написала своему брату Фердинанду:

Будем надеяться, если можно чего-то ожидать от такого человека, что, если эта жена ему наскучит, он найдет более удачный способ избавиться от нее. Полагаю, что большинство женщин не оценят, если подобный обычай станет общепринятым, и не без оснований. Несмотря на то что лично я не собираюсь подвергать себя опасностям такого рода, я все-таки тоже женщина и поэтому вместе со всеми буду молиться Господу, чтобы он избавил нас от подобных рисков.

Деятельности Марии по централизации управления различными голландскими провинциями слишком часто мешали финансовые и военные нужды ее брата Карла V. Чтобы оплатить его итальянские войны, во всей империи повысили налоги, и в 1539 году граждане Гента подняли восстание. Их яростный мятеж удалось подавить, только когда с армией прибыл сам Карл. Император прогнал мятежных бюргеров по улицам с петлей на шее, но помиловал их после публичной просьбы Марии. Это было проявлением традиционной заступнической роли королевы, аналогичным тому, что сделали 20 лет назад в Англии три королевы, умолявшие сохранить жизни подмастерьев. После подавления восстания Мария Австрийская просила брата освободить ее от управления страной, но вместо того ее назначение продлили.

Во Франции тем временем Франциск поначалу не придавал большого значения своей новой королеве Элеоноре – сестре Карла V и Марии Австрийской. Однако дух «Дамского мира» никогда полностью не исчезал. Элеонора присутствовала на мирных переговорах Карла с Франциском в 1538 году, а в 1544-м играла уже более активную роль, когда встретилась и с Карлом, и с Марией.

Брак Элеоноры с Франциском оставался бездетным. Так же обстояло дело, что важнее, и в семье наследника французского престола Генриха с Екатериной Медичи. Маргарита Наваррская успокаивала Екатерину: «Господь дал тебе королевского наследника, когда ты достигнешь возраста, при котором женщины Дома Медичи обычно имеют детей. Король и я еще обязательно порадуемся с тобой, несмотря на все низкие сплетни».

Екатерина завоевала поддержку старшего поколения. Короля Франциска всегда восхищало все из Италии, колыбели эпохи Ренессанса, и ему нравилась Petite Bande (Маленькая банда, позже историки стали называть ее «Летучим эскадроном») Екатерины, группа смелых прекрасных молодых фрейлин, которыми он себя окружил. Когда в 1538 году появились признаки, что брак Екатерины может быть аннулирован, она поговорила со свекром, и тот заверил ее в своей надежной поддержке. Венецианский посол сообщал, что она предлагала уйти в монастырь или служить леди, которая станет следующей женой ее мужа; то есть повела себя совсем не так, как Екатерина Арагонская.

Супруг Екатерины Генрих никогда не проявлял интереса к своей молодой жене. Он все больше подпадал под влияние Дианы де Пуатье, легендарной придворной красавицы, которая, несмотря на разницу в возрасте между ними в 20 лет, стала фавориткой Генриха[54]. Екатерина Медичи, говорят, сделала отверстия в полу, через которые могла наблюдать (и учиться), что делали в постели ее муж и его любовница. (По иронии судьбы в течение следующего десятилетия Диана будет одной из самых решительных сторонниц Екатерины, полагая, что игнорируемая итальянская жена меньше угрожает ее положению, чем могла бы угрожать другая, более любимая королева.) Известно наверняка, что был приглашен королевский врач. Он осмотрел Екатерину и Генриха и нашел небольшие отклонения у обоих.

Доктор, по-видимому, посоветовал (к сожалению, его совет не зафиксировали письменно) несколько изменить технику или позицию при половом акте. Совет привел к успеху: летом 1543 года Екатерина Медичи наконец забеременела. Ребенок родился в январе 1544 года, его назвали в честь деда Франциском. Так начался новый, более известный этап жизненного пути Екатерины. (Король Франциск, присутствовавший при родах, так заинтересовался процессом, что потребовал, чтобы ему показали и послед.) Маргарита Наваррская написала брату, что это был «самый прекрасный, самый долгожданный и самый нужный день для вас и вашего королевства».

Маргарита сохраняла влияние во французских делах и оставалась преданным союзником брата, стараясь даже (в 1540 году и впоследствии) посредничать в мирных переговорах Франции с Англией, знал о том Франциск или нет. Однако ее все больше мучил конфликт интересов ее брата и ее мужа. В 1537 году наваррская чета, в надежде вернуть аннексированную Испанией часть Наварры, вступила в тайные переговоры с императором Карлом V, сыну которого Филиппу они предложили в жены свою дочь Жанну д’Альбре. Каждое письмо Маргариты брату, при всех непомерных уверениях в любви и преданности, дышит тревогой по поводу их действий против его интересов, а еще, вероятно, и ее желанием успокоить брата, поскольку на поле битвы своей вечно беспокойной преданности Маргарита приближалась к самому острому конфликту.

Отношения Маргариты Наваррской с дочерью, по всей видимости, определили сложности, которые она пережила со своей матерью Луизой Савойской. Жанна поначалу росла в основном в Нормандии, где жила ее приемная мать Эме де Лафайетт. Отец Жанны, Генрих д’Альбре, вечно был занят либо при дворе, либо на собственных юго-западных территориях, а Маргарита полностью отдавалась роли руководителя королевской детской брата.

Упоминаний о Жанне в письмах Маргариты немного, всего два за первые семь лет жизни девочки. В одном из них Маргарита пишет, что ей нужно отдохнуть «подальше от моей дочери, которая слишком неспокойная и громкоголосая». И наоборот, есть упоминание о всегда слабом здоровье Жанны, когда Маргарита планировала забрать ее для перемены обстановки в 1533 году.

В 1537 году, когда ей не было и десяти лет, встал вопрос, как можно наилучшим образом использовать Жанну в качестве пешки для замужества. Ее отец надеялся, что с помощью дочери сумеет добиться воссоединения Наварры; мать Жанны, испытывая внутренний конфликт, колебалась, поддержать ли супруга или брата, который не желал, чтобы жизненно важное приграничное государство Наварра таким образом вошло в союз с империей Габсбургов.

Тем летом Франциск послал за своей племянницей, но ребенок серьезно болел, как писала Маргарита Наваррская, «жар и понос с кровью, настолько частый и сильный, что, если Господь не даст понижения температуры еще 24 часа, то ее маленькое тело не выдержит». Однако Маргарита добавила: «Надеюсь, Бог, который привел ее в этот мир быть полезной вам, помилует девочку, чтобы выполнить желание матери, отца и собственное: лучше видеть ее мертвой, чем совершившей что-либо, не отвечающее вашим замыслам… На этом зиждется моя надежда на ее выздоровление».

Надежда оправдалась: Жанна выздоровела, и ее вместе с любимыми попугаем и ручной белкой увезли, чтобы мать восстановила силы девочки. С 10 до 12 лет Жанна в основном жила в Плесси-ле-Тур, по большей части не видя своих родителей, по приказу дяди Франциска, который решил не позволить им распорядиться судьбой девочки в своих интересах, а не в интересах короля.

Если родители Жанны д’Альбре склонялись к испанской партии, чтобы восстановить целостность королевства Наварра, то Франциск вынашивал совсем другие планы. В январе 1540 года он получил предложение на брак с Жанной от герцога Клевского, правителя герцогства на Рейне. Франциску всегда хотелось нарушить власть Священной Римской империи над германскими государствами, а эту надежду укреплял тот факт, что некоторые страны тяготели к реформатской вере. Брачный договор подписали в июле того года. Жанна, которой объявили о планах дяди в присутствии ее матери, заявила, что «согласна».

Понятно, что мать будет затягивать дело как можно дольше. Жанне все еще было всего 12 лет, когда Маргарита Наваррская слезно писала предполагаемому жениху, что супружество пока «не созрело согласно Богу и природе». Франциск, однако, настаивал на скором заключении союза и приказал родителям доставить Жанну ко двору, куда уже прибыл герцог Клевский. Маргарита добилась только враждебности обоих – и мужа, рассерженного тем, что она уступает желаниям Франциска, и брата, раздражавшегося по поводу того, что она делает это недостаточно быстро.

Произошедшее дальше – тема для догадок. До нас дошло лишь одно сообщение об этих событиях от испанского шпиона Хуана Мартинеса Дескурры. Согласно Дескурре, Маргарита Наваррская предложила, чтобы ее дочь при свидетелях выразила официальный протест против бракосочетания. С таким протестом в кармане родители Жанны могли безопасно допустить эту помолвку, добившись, что Жанна останется с ними до 14 лет, рассчитывая, что время сделает союз Франции с герцогством Клевским менее настоятельным. Генрих Наваррский согласился, предупредив жену, что, если она разболтает и этот план дойдет до ее брата Франциска, он постарается, чтобы «в старости она жила хуже всех женщин на земле».

Официальный протест благополучно припрятали, но поскольку Франциск лично привел герцога на встречу с невестой, Жанне д’Альбре пришлось сказать своему грозному дяде, что она передумала. Франциск спросил, кто ее подучил, и во время горячего разговора (Дескурра описывает его как пространный диалог) Жанна рыдала и кричала, что лучше утопится, чем выйдет замуж за герцога Клевского. Франциск зловеще объявил ей и всем ее близким, что «за это не сносить головы». Так как Жанна повторяла свою угрозу покончить жизнь самоубийством, ее родители получили послание, указывающее, что император не намеревается немедленно предлагать своего сына в качестве альтернативного супруга. У Маргариты и ее мужа не осталось другого выбора, как согласиться на брак с Клевским, по крайней мере в его начальной стадии.

Что было дальше – запутанная и очень неприятная история. Маргарита Наваррская написала брату королю Франциску, что с ужасом узнала об открытом неповиновении своей дочери: «Моя дочь, не оценив великой чести, которую вы ей оказали, удостоив своим посещением, и не понимая, что хорошая дочь не имеет права на собственную волю, была глупа, умоляя вас не выдавать ее за герцога Клевского». Она, Маргарита, будет только чрезвычайно рада наказать любого, кто вложил такую «дерзость» ей в голову.

В конце мая Франциск готовил ослепительные свадебные торжества. 13 июня 1541 года в замке Шательро недалеко от Пуатье отметили помолвку, и сам король сопровождал двенадцатилетнюю Жанну.

Обоих новобрачных спрашивали о согласии вступить в брак, и оба ответили утвердительно, хотя впоследствии Жанна д’Альбре скажет своему историку Николя де Борденаву, что, когда ей задали вопрос в третий раз, она произнесла лишь: «Не заставляйте меня». Она сделала еще одну пространную декларацию, что «брак, который желают заключить между мной и герцогом Клевским, против моей воли, что я никогда не соглашалась на него и никогда не соглашусь». Все, что она могла говорить иного, продолжает документ, она сказала из страха. Из страха перед дядей, перед отцом «и перед моей матерью королевой, которая приказала наставнице Бальи де Кан угрожать мне и выпороть. [Она] несколько раз пугала меня по распоряжению королевы моей матери, угрожая, что, если я не сделаю все, чего хочет король… меня изобьют до смерти и я стану причиной краха и разорения своей матери и отца и всего их дома… Я не знаю, кого просить о помощи, кроме Бога, когда вижу, что мать и отец бросили меня».

Поскольку венчание проводилось с большой торжественностью, Жанна была одета в малиновый атлас, отделанный горностаем, золотой венец и юбку из золотой и серебряной парчи, украшенную драгоценными камнями, но она не сделала и шага к алтарю: либо, по словам Брантома, «потому что не могла двигаться под тяжестью наряда, либо она желала протестовать до последней минуты…». Франциск приказал констеблю Франции Монморанси взять ее за воротник и донести до нужного места.

За свадебной мессой последовал банкет и маскарады, но брачная ночь была чисто символической: новобрачный лишь ритуально поставил ногу между простынями. Неделю спустя герцог отправился в Клеве, а Жанну, серьезно больную, мать забрала обратно в Плесси.

Что же происходило на самом деле? Разные историки на протяжении столетий выдвинули различные объяснения, но каждое из них оставляет вопросы. Если следовать саге шпиона Дескурры, мы видим, что Маргарита Наваррская сначала обеспечила предлог для отказа Жанны, а потом отреклась от этого, чтобы защитить собственное положение, оставив ребенка один на один с гневом короля. Если, напротив, верить письму Маргариты Франциску, то нашим глазам предстает, возможно, самый вопиющий пример того, что она ставила потребности брата выше интересов супруга и ребенка. Если же мы верим декларации Жанны д’Альбре, получается, что Маргарита пошла даже дальше, угрожая высечь дочь до полусмерти. И это женщина, которая всю жизнь в своих сочинениях отстаивала права женщин! Самая милосердная трактовка событий состоит в том, что это дело было до некоторой степени спланировано заранее, и родители вовлекли Жанну в обман, хотя созданный план, естественно, потребовал значительных актерских способностей от двенадцатилетней девочки.

Сама Жанна впоследствии дала некоторые пояснения, правда, оставив массу неясностей:

Брак заключили… против воли невесты и ее отца, который скорее уступил, чем согласился, чтобы не гневить короля. Дочь не осмелилась сопротивляться [браку] открыто, столько же из страха и уважения к дяде и матери (которую брат подчинил себе), сколько из смущения и наивности возраста и пола…

Рассказ, представленный Жанной, повествует, как она тайно составила протест: «Подсказали ли ей сделать так, или она действовала по собственной инициативе». Сложно представить себе, чтобы двенадцатилетний подросток без совета со стороны пошел на такой хитрый ход. Однако чем больше вчитываешься в декларацию Жанны с ее драматичной историей об угрозе физическим насилием, тем легче заподозрить, что просматриваются способности Маргариты Наваррской к художественному вымыслу. Очень может быть, что мы видим девочку-подростка, которую родители сподвигли к действию, а она потом не смогла отступить с занятой позиции, как, наверное, сделал бы более опытный политик. В любом случае это была рана, которая будет мучить Жанну. К тому же, поскольку теперь она формально являлась женой герцога Клевского, история осталась незаконченной.

Неудивительно, что той зимой Маргарита в письме своему зятю описывала Жанну по-прежнему худой и нездоровой: «Мы делаем все, чтобы откормить ее, но она не набирает вес»[55]. Сама же Жанна писала своему супругу: «Никакая медицина в мире не может так помочь моему здоровью, как известие, что с вами все в порядке». Вероятно, она научилась притворяться ради хорошего, или политического, дела. Однако не исключено, что обучение продолжалось.

Франция и Карл V снова вели войну, когда в начале 1543 года Жанну д’Альбре отправили для воссоединения с супругом, который показал себя ценным французским союзником. Тем не менее она еще находилась на французской земле, когда пришло известие, что герцога Клевского вынудили перейти на другую сторону и восстановить прежнюю зависимость своей страны от императора. Франциск немедленно потребовал аннулировать брак и поручил Маргарите с мужем предоставить основания.

Маргарита Наваррская предъявила подписанный Жанной протест, объявляющий, что она вышла замуж по принуждению. Маргарита и ее супруг никогда бы не осмелились говорить об этом, заявила она, «если бы Клевский вел себя по отношению к вам, как должно и как я рассчитывала, мы бы никогда не допустили такой мысли и предпочли бы видеть свою дочь мертвой, как она грозила, чем пошевелили бы пальцем, чтобы не пустить ее куда-либо… где… она может служить вам. Поскольку он настолько бесчестен, мы больше не боимся сказать правду…».

Жанну заставили подписать еще одну заверенную декларацию, на этот раз при полном одобрении своего дяди Франциска. Даже на этом этапе у истории существовал другой финал.

Несмотря на то что герцог Клевский и сам уже решил искать брачного союза с одной из племянниц императора, чтобы получить полное аннулирование, требовалось убедить папу римского. В письмах от Маргариты Наваррской весной 1545 года объявлялось, что она «отбросила всю материнскую чуткость», чтобы заставить дочь вступить в этот брак; а Жанна писала, что «моя мать королева поставила покорность королю выше собственной жизни, и моей жизни тоже».

Брачный союз в итоге аннулировали в ноябре. Как бы на самом деле ни обстояло дело, маловероятно, что четырнадцатилетняя Жанна поняла или полностью простила своих родственников, возможно, она испытывала обиду еще очень долго.

Маргарита Наваррская и ее брат Франциск, напротив, по-видимому, быстро вернулись к прежним отношениям, исключая постоянно присутствующий религиозный вопрос. Регенсбургский сейм в 1541 году стал попыткой найти какой-то общий язык между протестантами и католиками, но его провал усилил преследования протестантов (как их станут называть впоследствии) и в Нидерландах, и во Франции.

Напряженность в атмосфере эпохи становилась все сильнее. Когда в 1542 году Франциск возобновил войну с императором Карлом V, он не рискнул оставлять страну, расколотую противоречиями, государственной власти или церковным иерархам. Из герцогства своего супруга Беарн Маргарита писала брату о жестокостях, которые творятся ради искоренения ереси: «о бедной женщине, при пытке потерявшей ребенка… и многих других злодеяниях, которые должны быть известны только вам». Она, как зачастую случалось, действовала очень осмотрительно, протестуя не против принципа как такового, а скорее против крайностей в гонениях.

Жалуясь на местного епископа, проповедующего, что и король, и его сестра поддерживают еретиков, Маргарита подчеркнуто дистанцировалась от тех, кто не согласен с «реальным присутствием Христа» во время мессы: «Слава Богу, милорд, никто из наших людей никогда не проявлял себя как сакраментарий». Однако она и ее супруг полагали, что местные монахи «нашли способ положить отраву в кадильницы», и пытались справиться с ними.

Она поссорилась со своим бывшим протеже, суровым французским богословом Жаном Кальвином, по поводу ее поддержки двух мистических проповедников[56]. Напротив, папа римский (любивший беседовать с Маргаритой) был склонен считать ее своим представителем при дворе Франциска. В те годы все добрые католики получили новый повод для оптимизма. Открытие Тридентского собора в 1545 году засвидетельствовало дух нового Крестового похода католической церкви, на нем обсуждались и искоренение коррупционных практик, и доктринальные указы. Однако Контрреформация сама по себе в предстоящие годы неизбежно станет поводом для агрессивных действий в отношении инакомыслящих. В начале 1545 года Маргариту шокировало, когда Франциск, по просьбе папы, санкционировал массовое убийство, по всей видимости, нескольких тысяч (оценки значительно расходятся) членов неканонического религиозного течения вальденсов.

Вероятно, Маргарита, как она нередко делала, искала спасения в литературной деятельности: поощряла окружающих ее литераторов переводить диалоги Платона, а сама начала анализировать связи между идеальной любовью, изображаемой в куртуазных романах, и идеями Платона. В своих южных владениях она собрала вокруг себя одаренных и литературно образованных людей. Однако ее сочинения не дают ясного ответа на постоянную двойственность Маргариты Наваррской по поводу своей женской роли; события тех лет так и не прояснили ее двойственное отношение к себе.

В 1544 году она писала Франциску о желании всей своей жизни служить ему не как сестра, а как брат. С другой стороны, она также нередко писала, что хотела бы родить сотню воинов для службы ему. Наверное, такая смесь идей есть нечто, с чем многим женщинам приходилось сталкиваться и в XVI веке, и во все другие времена.