Италия, Франция, Нидерланды, Испания, 1525 г.

Тем летом королева Клод серьезно болела. Франциск заявлял, будто «никогда не мог поверить, что узы брака, заповеданные Господом, будут настолько прочными и неразрывными». Тем не менее король отправился на юг в сопровождении жены и сестры. Луиза Савойская, которая за последний год перенесла два обострения плеврита, скоро совсем ослабела. Как сообщала ее дочь Маргарита: «Усталость от дорог и доставшиеся ей чрезмерные тревоги вызвали обильные кровотечения разных органов, как при ее сильной лихорадке».

Осенью королева Клод умерла, а через несколько недель за ней последовала и ее дочь Шарлотта. Маргарита ухаживала за маленькой девочкой и постаралась оградить от известий о смерти внучки Луизу Савойскую, которая уже потеряла голову от мыслей об отъезде сына. Однако в октябре Франциск назначил свою мать регентом и повел армию через Альпы, невзирая на мнение Луизы.

Вести военную кампанию в зимнее время было сложной задачей. Франциск потребовал устроить лагерь у города Павия, примерно в 20 милях от Милана. На последней неделе февраля 1525 года дело достигло критической точки. Когда 24 февраля испано-имперская армия атаковала и успешно рассекла французские войска, в результате четырехчасового сражения французы понесли наибольшие потери среди дворян со времен битвы при Азенкуре. В числе павших был и Бонниве (он, говорят, искал смерти, поскольку убеждал Франциска дать бой в этот день). При катастрофическом поражении французов одним из немногих, кому удалось избежать гибели и плена, оказался супруг Маргариты Алансон, а самого Франциска имперцы взяли в плен.

У Франциска остались «только честь и жизнь». Он сразу написал матери, умоляя не падать духом, «а проявить присущую ей рассудительность». Луиза Савойская заставила себя отправить ему слова поддержки, а ее дочь Маргарита написала боевому товарищу брата маршалу Франции Монморанси следующее: «Всю свою жизнь я буду завидовать вам, потому что не в состоянии выполнять для него те обязанности, с которыми теперь справляетесь вы. Хотя мое желание так же велико, как ваше, это невозможно, поскольку судьба обидела меня, создав женщиной». В ответ Монморанси попросил Маргариту чаще писать, потому что известия о ней и ее матери «единственное, что доставляет [королю] величайшую радость».

Франциск никогда не допускал, чтобы с ним обращались недостойно. Вскоре один из дворян, деливших с королем пребывание в плену, сообщил Луизе, что Франциску нужны не только деньги, но и серебряная посуда. Однако существовали опасения по поводу желания Франциска поститься несколько дней в неделю; уже скоро его сестра писала, что если он откажется от мяса и яиц в Великий пост, то должен помнить, как плохо его организм принимает рыбу. (В итоге в постный период король ел суп из черепах.)

Примерно через три месяца после пленения Франциска повезли в Испанию и доставили в Мадрид в начале августа, по-королевски развлекая на протяжении всего пути. Тем временем его матери оставалось справляться с последствиями его плена. «В своем несчастье, – написал Франциск подданным, – мне нет большей радости, чем знать о повиновении, которое вы выказали Мадам как верные подданные и добрые французы. Я вручаю ее вам».

«Приезжай скорее, я никогда так сильно не хотел увидеть тебя», – писал Франциск матери. Однако это было невозможно. У Луизы Савойской было слишком много других дел: прежде всего требовалось обеспечить, чтобы Карл V (или его союзник Генрих VIII) после поражения французов не предприняли вторжения в саму Францию. Бургундия (теперь французская, но являвшаяся родовым домом семейства Маргариты Австрийской) вызывала главные опасения, поскольку Карл имел особый интерес возвратить эту часть своего наследства. Подготовили больше кораблей, а возвратившиеся остатки армии Франциска получили жалованье и ободрение. Более того, в сложившихся обстоятельствах Луизе пришлось защищать саму корону от всяческих посягательств на королевскую власть. Разговоры, что регентом следует быть не матери короля, а его ближайшему родственнику-мужчине, быстро прекратились, когда этот вельможа принял предложение занять место в ее совете, однако парижский парламент по-прежнему требовалось завоевать. Луизе пришлось использовать весь свой такт.

Одним из отдельных оснований для недовольств являлся тот факт, что королевская семья проявляла мягкость в отношении новых веяний в религии и расширяла свои права за счет церковной власти. В этом вопросе Луиза, по природе более консервативная, чем ее дети, или, возможно, более богобоязненная, пошла на некоторые уступки: она как никогда нуждалась в поддержке нового папы римского против Испании.

1525 год по всей Европе стал своего рода поворотным моментом в религиозных делах. В Испании инквизиция ужесточила меры против мистически ориентированных иллюминатов в своих рядах; в Германии стал очевиден отход Лютера от основного движения гуманистических реформистов. В том году первые из растущего числа немецких правителей последовали курсом своих городов и присоединились к лютеранам. Там же, где на землях Габсбургов начались крестьянские бунты, они были связаны с религиозной Реформацией, вовсе не к удовольствию Лютера. Именно в этом году более радикальный швейцарский реформатор Ульрих Цвингли ввел новую литургию вместо мессы, а также посвятил французскому королю свой труд «Комментарий к истинной и ложной религии».

Важный принцип новой веры состоял в том, что простые люди должны иметь возможность читать Библию на своих родных языках, а не оставаться ограниченными церковной латынью. Однако в новых обстоятельствах публикацию Библии на языке народа Франции запретили. Наставник Маргариты Бриконне избежал обвинений в ереси только благодаря своим связям при дворе. Тем не менее канцлер Дюпра писал королю Франциску, что мать Маргариты «настолько прекрасно управляет, что полностью реабилитировала наше королевство».

Луиза Савойская добилась настоящего успеха в своей внешней политике. 30 августа мирное соглашение (в котором кардинал Вулси был одним из главных переговорщиков, а Томас Болейн одним из подписантов) восстановило согласие с Англией. Она также отправила послов в Константинополь к султану Оттоманской империи Сулейману Великолепному с предупреждением, что, если он не окажет помощи Франции, Карл V скоро станет «властелином мира». Правда, одна из инициатив Луизы доставила проблемы другой даме.

Маргарита Австрийская приветствовала известия о победе при Павии государственной демонстрацией ликования: фейерверками, шествиями и благодарственными молебнами. Тем не менее ее беспокоило, что уязвимо расположенным Нидерландам может угрожать альянс между Францией и Англией. Соответственно она откликнулась, когда Луиза Савойская прислала в Нидерланды своего помощника, чтобы договориться о полугодовом перемирии. Однако Карл пришел в ярость, услышав, что Маргарита заключила перемирие для подвластных ей территорий, не дождавшись от него представления общего плана: «Не могу скрывать от вас, мадам, что я счел очень странным и весьма неприятным, что это было сделано без учета моих намерений и до получения от меня инструкций и полномочий», – написал он 15 августа. Его договор касательно приостановки военных действий следовало опубликовать немедленно, а ее соглашение рассматривать как «недействительное и аннулированное… потому что я твердо решил лишить его всякой силы и значения». Она по-прежнему его «дорогая мать и тетя», но тем не менее…

Вулси тоже раздосадовало, что Маргарита Австрийская заключила мир с Францией, не обсудив дела с ним. «Я никогда не думал, что после стольких сделанных мадам обещаний и заявлений она первая их нарушит, – сказал кардинал имперским посланникам. – Сложности и неопределенности сложившейся ситуации, которые, как говорят, заставили мадам предпринять этот шаг, не могут служить ему оправданием…»

Находившийся в плену Франциск, напротив, встретил документы, доставленные ему послом Маргариты Австрийской, с радостью и благодарностью. Он передал все вопросы сестре Маргарите Наваррской, которая отправилась в Мадрид на переговоры о мире и освобождении Франциска. Сам Франциск отказался вступать в переговоры, настаивая, что следует ждать прибытия его сестры. Это была благоприятная возможность для Маргариты, и она заявила, что «не пожалеет себя», чтобы помочь брату.

К этому моменту ее уже ничего не связывало. Супруг Маргариты Алансон, практически единственный из дворян, кто избежал гибели в битве при Павии, на обратном пути во Францию был встречен улюлюканьем толпы; его обвиняли и в том, что он приказал отступать, когда в этом не было необходимости, и в том, что он бежал с поля боя. Маргарита писала, что он, «пленник своей свободы», теперь живет как «живой труп». Неизвестно, винила она его или нет (похоже, что ее мать считала Алансона виновным), но Маргарита ухаживала за мужем, когда он смертельно заболел, а после смерти супруга написала Франциску, что ее скорбь «заставила забыть все на свете». Однако три дня спустя Маргарита старательно восстанавливалась, чтобы не огорчать Луизу. «Мне будет хуже, видя, что я бесполезна для вас, – говорила она Франциску, – если буду доставлять беспокойство человеку, который так много делает для вас и вашего дела».

В июле она получила охранную грамоту для проезда по землям империи и снова написала Франциску (троица поддерживала быстрый обмен новостями и стихотворениями), что «страх смерти, попадания в тюрьму и любых других зол стал теперь таким привычным, что для меня это и есть свобода, жизнь, здоровье, слава и честь. Мне кажется, что через них могу разделить вашу судьбу, которую если б могла, то всю взяла бы на себя». Однако к моменту, когда она приготовилась отплыть в конце августа, волнение в Средиземном море стало таким сильным, что вся свита страдала морской болезнью. Сойдя на берег, она ехала по Испании в сопровождении почетного караула, посланного за ней императором. В дороге пришло известие, что Франциск серьезно заболел; новость заставила ее еще больше ускориться. В день Маргарита проезжала 10–12 лье, пока не пришлось оставить большинство ее слуг. «Я не могу избавиться от страха не успеть что-то доделать», – писала она.

Подъезжая к Мадриду, она отправила еще одно письмо товарищу Франциска Монморанси, что «никогда до сих пор не понимала до конца, что такое брат, и никогда не думала, что могу так сильно его любить!». Добравшись до места 19 сентября, она обнаружила, что доктора уже поставили на Франциске крест. Маргарита с ними не согласилась. Один из посланников Луизы Савойской в Мадриде описывал, как она «просила всех придворных короля и ее собственную свиту молиться Господу о его здоровье. Они все причастились и потом отстояли мессу в спальне короля… После мессы миледи герцогиня подала королю просвирку, чтобы он мог причаститься…».

Франциску удалось проглотить освященный кусочек, а Маргарита доела остальное. С этого времени лихорадка Франциска пошла на спад. (Вероятно, прорвался нарыв на голове.) Маргарита отправила гонца с приказом гнать лошадь, пока она не падет под ним, к матери, от которой до того времени скрывали болезнь Франциска. Луиза же написала Маргарите о своем «воскрешении»: мысль об опасности для жизни Франциска бросила ее в «страдания и смерть».

Усердный уход Маргариты (или ее молитвы), возможно, вернули Франциска к жизни, но ее переговоры о мире с императором в Толедо, ее дипломатические усилия были менее успешны. Карла V предупредили, что не следует принимать Маргариту лично: «Вы молоды, а она вдова и приходит… чтобы видеть и быть на виду». Карл предписал, что они двое встретятся «наедине в зале, а одна из моих фрейлин будет охранять дверь». Маргарита нашла императора «довольно холодным»; он оттолкнул ее, сказав, что ему придется проконсультироваться со своим советом. Дело пошло лучше с сестрой императора Элеонорой, она была одной из девочек, которых растила Маргарита Австрийская. Теперь овдовевшая королева Португалии вернулась жить при дворе своего брата. Дамы проговорили до глубокой ночи, но когда в последующие дни Маргарита попыталась использовать Элеонору в качестве канала связи, ничего не получилось: «они держат ее на коротком поводке».

Ни одно из предложений, которые Маргарита смогла сделать Карлу V, не оказалось приемлемым. Переговоры приостановили, и Маргарита проводила дни, посещая женские монастыри, чтобы помолиться и получить утешение. Следующая попытка переговоров, почти через месяц, снова провалилась. Камнем преткновения всегда становилось нежелание Франции возвращать Бургундию, а Карл ясно дал понять, что не намеревается освобождать Франциска только за деньги. В начале декабря, когда срок перемирия почти истек, Маргарите пришлось уезжать во Францию без обещания освободить брата. Она практически с истеричной частотой посылала по несколько писем в день, чтобы удостовериться, что брат не хочет ее возврата к переговорам [см. Комментарий к источникам].

Она очень расстроилась, потерпев поражение в этой самой главной миссии своей жизни. Маргарита написала Монморанси, что «чем дальше я еду, тем печальнее становлюсь, понимая, что я не подхожу для помощи тому, кто заслуживает помощи». Сама поездка была утомительной, строгие условия выданной ей охранной грамоты подразумевали, что «каждый день в течение месяца я садилась в седло в шесть часов утра и добиралась до цели уже ночью».

Именно Луиза Савойская приняла решение, что даже Бургундию (вместе с притязаниями Франциска на итальянские земли и другие приграничные территории) стоит отдать, чтобы освободить Франциска из начинавшего казаться вечным плена. Ранее имперский посол писал, что она – единственная, кто может проявить какую-то гибкость в этом вопросе, хотя Маргарита, отправляясь на север, тоже убеждала Франциска: «Пусть тебя не сдерживают земли и дети, потому что твое королевство нуждается в тебе». Мадридский договор, подписанный в первые недели 1526 года, предусматривал, что французский король будет немедленно освобожден, что он женится на сестре императора Элеоноре, а двое его старших сыновей, шести и восьми лет, отправятся к Карлу V в качестве заложников.

При встрече со своей будущей невестой Элеонорой Франциск вел себя во всех отношениях любезно, но он уже сделал тайное заявление, дезавуирующее все данные под давлением обещания. Он не собирался выполнять условия договора. Тем не менее 17 марта после скрупулезных переговоров две лодки направились друг к другу от берегов пограничной реки Бидасоа. На стоящей на якоре посередине реки барке лодки поменялись пассажирами: Франциск отправился в Байонну, где его ждали мать, сестра и министры, а два его маленьких сына – в Испанию, занять место своего отца в плену.

События в Европе неизбежно оказывали влияние на Англию и двух женщин, близких к Генриху VIII. Первой это ощутила Екатерина Арагонская. Сначала Генрих отреагировал на известия из Павии в начале 1525 года, конечно, радостно. Победа его союзника, по мнению Генриха, сулила исполнение его давней мечты – возрождения английской власти во Франции. Столь же счастливая Екатерина Арагонская написала племяннику о своей «великой радости и удовольствии», напоминая Карлу V, что ее супруг был, как она выразилась, его «постоянным и верным союзником», и убеждая, что «от продолжения такой дружбы и союзничества можно ожидать наилучших результатов». Однако ликование оказалось преждевременным.

Вместо этого вскоре выяснилось, что передел власти в Европе (с господством Габсбурга Карла над униженной Францией) означает, что Генрих лишился своей ценной, шаткой позиции хранителя баланса сил. Карл больше не нуждался в нем (более того, знал, что Генрих не пожертвовал ни солдат, ни денег на ту победу, от которой надеялся получить столько выгод). Летом того года Карл потребовал, чтобы Генрих либо отправил свою девятилетнюю дочь Марию в Испанию, где она познакомится с обычаями страны в порядке подготовки к свадьбе, либо освободил его от обязательств по контракту. Возраст Марии составлял часть проблемы, как подробно объяснил Карл. Не только он в свои 25 лет хотел стал отцом семейства, но и взрослая невеста являлась (учитывая склонность Габсбургов к регентам женского пола) наилучшим решением важной проблемы: кто станет регентом, чтобы править Испанией, пока он будет находиться в Италии?