Наступил новый день. Угрюмый красный свет лег на облака. Стальные отблески заплясали на зыби, гулявшей по еще погруженному во мрак фьорду. Возбужденно завывал ветер. Неужели он продувает это место непрерывно? — подумал Тауно. Он проснулся на полу на охапке сена, куда его положили связанным, и увидел над собой Хаакона.

— Вставай! — велел владелец поместья.

В полумраке дома уже ворчали проснувшиеся мужчины, пищали младенцы, хныкали дети постарше.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила Эйджан.

Как и Тауно, она провела ночь на полу, только у противоположной стены. Руки и лодыжки у нее были связаны, шею охватывала петля, прикрепленная к потолочной балке.

— Все тело онемело, — ответил Тауно. После нескольких часов сна затылок его больше не пульсировал от боли, как это было, когда он пришел в сознание. Но теперь волосы его слиплись от запекшейся крови, рот пересох, а желудок терзал голод. — Ты как, сестра моя?

Она хрипловато рассмеялась.

— Знаешь, эта неотесанная деревенщина Джонас приполз ко мне на рассвете и принялся тискать, не потрудившись даже развязать ноги. Я могла бы развести их, но для смеха притворилась, что не могу. — Она говорила на языке морских людей. — Стоит рассказывать дальше?

— Нет, если только ты не собираешься сильно его огорчить, и, вероятно, не его одного. Вспомни, ведь мы — бездушные... животные... и люди используют нас так, как сочтут нужным.

Подошел Хаакон и сказал почти те же слова, какие произнес, увидев их связанными:

— Я никогда не стал бы применять силу к человеку, которого назвал своим гостем, даже к скрелингу. Но вы — не люди. Разве человек нарушает клятву, забивая собственную овцу? Было бы грехом принудить вас к покорности силой ради спасения моих людей. Завтра, — добавил он, — ты поможешь нам сражаться с тупилаком, Тауно. Эйджан останется в доме заложницей. Если мы победим, вы обретете свободу. В этом я могу поклястья на кресте.

— Все равно, как мы сможем поверить предателю? — фыркнула Эйджан.

Хаакон усмехнулся уголками рта.

— А разве у вас есть выбор?

Утром, когда он освободил Тауно, его люди стояли вокруг с оружием наготове. Тауно встал, разминая онемевшие руки и ноги, потом подошел к Эйджан и поцеловал ее. Стоявший неподалеку Джонас переминался с ноги на ногу.

— Ну, — буркнул он, дожевывая сыр с сухарем, — пошли скорее, пора дело делать.

Тауно покачал головой.

— Сперва еда и питье для моей сестры и меня. И столько, сколько нам нужно.

Хаакон нахмурился.

— Перед битвой не стоит сильно наедаться.

— Но не таким существам, как мы.

Темноволосый мужчина средних лет, по имени Стейнкил, грубо расхохотался.

— Правильно. Ты ведь знаешь, Хаакон, сколько жира у тюленей!

Хаакон пожал плечами. Ему пришлось скрыть свое огорчение, когда он увидел, сколько фунтов мяса съели его пленники. Дождавшись, когда они насытились, он раздраженно крикнул:

— Ну? Теперь ты идешь? — И направился к двери.

— Подожди немного, — отозвался Тауно.

Хаакон разко обернулся.

— Ты что, забыл, кто ты здесь такой?

Тауно не отвел глаз, встретив его властный взгляд.

— А не забыл ли ты, что значит вести за собой людей... даже здесь?

Принц из Лири встал на колени возле сестры, обнял ее и прошептал, вдыхая свежий аромат ее волос и кожи:

— Мне повезло больше, Эйджан. Если я умру, смерть моя будет быстрой. А ты... тебя охраняют женщины, дети и старики. Сможешь сыграть на их страхе или как-то перехитрить их, а потом...

— Попробую, — ответила она. — Но, Тауно, я буду думать лишь о том, чтобы ты остался невредим! Если бы мы только смогли сегодня быть вместе!

Они посмотрели друг другу в глаза и запели Песнь Прощания.

Он снова поцеловал ее, а она — его. Затем Тауно встал и вышел.

К морю вместе с ними отправилось одиннадцать крепких мужчин и юношей. Они могли управлять двумя яликами из трех, имевшихся у Хаакона. Джонасу хотелось послать за подмогой на соседние фермы.

— Если мы потерпим неудачу и погибнем, наш дом лишится самых сильных защитников.

Хаакон отказался.

— Если удача от нас отвернется, погибнут все. Флотилия лодок не в силах справиться с тупилаком. Это уже пробовали сделать, и ты об этом знаешь. Смогли вырваться только три, пока тупилак разбивал остальные. На сей раз наша единственная надежда — наш водяной, а он — один. К тому же... — На мгновение в его хмурых глазах вспыхнул огонек гордости. — Я ношу звание королевского наместника не для того, чтобы рисковать жизнями, а чтобы охранять их. Если мы сможем победить с теми силами, что у нас в наличии, мы будем жить в сагах до тех пор, пока в Гренландии будут жить люди.

Пока лодки спускали на воду, Тауно разделся и вымылся. Он знал, что не получит оружия, пока не начнется схватка. Большинство мужчин боялись его — едва ли не сильнее, чем самого чудовища. Они охотно свалили бы его с ног и связали, но и тогда он остался бы для них сверхъестественным существом, и не обладай Хаакон такой непреклонной волей, вряд ли кто-то другой смог бы отправить их навстречу опасности в компании полуводяного.

По лодкам расселись молча. Заскрипели в уключинах весла, плеснула вода, зажурчала вдоль бортов — ялики тронулись вперед. Соленые брызги коснулись губ. Луга, окружавшие дом, все больше отдалялись; зажатый среди крутых утесов фьорд, темный и покрытый полосками пены, начал расширяться. Под низкими тучами кружила стая черных кайр, крики которых терялись в зловещем пении ветра. Солнце висело тусклым негреющим шаром над самыми горами; казалось, будто покрывающие их снег и ледники дышат холодом в спину людям.

У каждого, включая Тауно, в руках было весло. Он сидел на носу рядом с Хааконом, перед ними — Джонас и Стейнкил; имен двух последних гребцов — грязных, низкорослых мужчин — Тауно не знал, и не собирался спрашивать. Вторая лодка плыла следом на некотором расстоянии. Тауно втянулся в греблю, радуясь возможности размяться и разогреть мускулы, какой бы скучной ни была сама работа. Вскоре Хаакон сказал ему:

— Полегче, Тауно. Ты сбиваешь нас в сторону.

— Силен, как медведь, ха?! — бросил через плечо Стейнкил. — Будь моя воля, я охотнее взял бы в лодку медведя.

— Не дразни его! — неожиданно вступился за него Джонас. — Тауно, я... прости нас. Поверь, мы сдержим свое слово. Мой отец — человек чести. И я стараюсь стать таким.

— Как с моей сестрой ночью? — усмехнулся Тауно.

Хаакон пропустил гребок.

— О чем это ты?

Джонас бросил на Тауно умоляющий взгляд; тот на мгновение задумался и сказал:

— Все же видели, как он вокруг нее вился.

Он не очень разозлился на Джонаса за попытку силой овладеть его сестрой. Подобные вещи мало что значили для него, да и для Эйджан; если у нее было меньше партнеров, чем у брата, то лишь потому, что она была на два года моложе его. Она знала заклинание, не дававшее ей зачать против желания. Тауно сам с удовольствием переспал бы с сестрой Джонаса Бенгтой, подвернись ему столь маловероятная возможность — более того, им с сестрой приходилось сдерживаться, чтобы во время долгих путешествий не броситься друг к другу в объятия, и сдерживались они лишь ради своей матери, запретившей детям подобные утехи. Кстати, они с сестрой ничего не потеряли бы, заставив парня испытывать к ним стыдливую благодарность.

— Смертный грех, — прорычал Хаакон. — Изгони из себя это желание, мальчик. Покайся и... пусть Сира Сигурд наложит на тебя епитимью.

— Не вини его, — возразил Стейнкил. — Я сам никогда не видел такой красивой девки, да к тому же настолько бесстыдно одетой.

— Сосуд дьявола, — взволнованно произнес Хаакон. — Берегитесь, берегитесь! В нашем одиночестве мы теряем Веру. Я содрогаюсь при мысли о том, что ждет наших потомков, если мы... Когда мы покончим с тупилаком... когда покончим, говорю я... то отправлюсь за своей дочерью. Что заставило ее так поступить? — едва не выкрикнул он. — Отказаться от Бога... от своей крови, своего племени... от жизни в доме, такой одежды, еды, питья, орудий и обычаев белого человека... От всего, что мы поколениями пытаемся сохранить в тяжкой борьбе... Бросить все и пойти грязной шлюхой к похитившему ее дикарю, прозябающему в снежной хижине и жрущему сырое мясо... Какая сатанинская сила могла заставить ее сделать это по доброй воле?

Тут он заметил, какие взгляды на него бросают из другой лодки, сжал губы и принялся с силой работать веслом.

Они гребли целый час и уже слышали грохот накатывающегося на берег прибоя в устье фьорда, когда их обнаружил враг.

В соседней лодке завопил гребец. Тауно увидел пену вокруг огромной бурой туши. Она ударила, по корпусу снизу — лодка вздрогнула и накренилась.

— Отгоняйте его! — взревел Хаакон. — Бейте копьями! Гребите, трусы! В сторону, в сторону!

Он и Тауно одновременно метнули копья и присели на корточки. Водяной наклонился, поднял пояс с тремя кинжалами в ножнах, которые дал ему Хаакон, и застегнул пряжку. Но прыгать в воду он пока не стал, а вместо этого впился взглядом в приближающееся чудовище. Его обострившийся слух улавливал каждый всплеск и удар, каждое проклятье и молитву, ноздри жадно пили ветер, питая легкие и колошматящееся сердце. Увиденное едва не сломило его волю к борьбе, и лишь образ Эйджан заставил его встряхнуться.

Тупилак зацепился за борт усеянным медвежьими когтями плавником. Вес у него был меньше, чем у настоящего медведя, но лодка, тем не менее, опасно накренилась. Люди бросились к другому борту, чтобы не дать ей перевернуться. В морщинистой шкуре уже торчали два копья, болтаясь с пугающей бессмысленностью; рядом виднелись еще два сломанных древка, оставшихся от прежних схваток. Из ран не текла кровь. Акулья голова на длинной гибкой шее разевала пасть, глядя на людей остекленевшими глазами. Плавник дернулся, лодка качнулась. Один из гребцов выпал в море, страшные челюсти сомкнулись. Брызнула кровь, расползлись в воде внутренности; от них, еще теплых, поднимался пар; ветер уносил его прочь.

Гребец на корме лодки Хаакона застонал от ужаса. Стейнкил обернулся, оплеухой привел его в чувство и снова упрямо вцепился в весло. Они подплыли к тупилаку сзади. Хаакон широко расставил ноги и рубанул чудовище секирой. Тауно знал, что он хочет прорубить моржовую шкуру, выпотрошить из нее набивку из соломы и сгнивших трупов...

В ответ на удар из воды взметнулся хвост касатки и обрушился на нос ялика. Затрещало дерево, Хаакон упал. Тауно нырнул.

Ему потребовалось меньше минуты, чтобы выдохнуть из легких воздух, впустить в них морскую воду и перевести тело на подводное дыхание. Мутные потоки ледяной зеленоватой воды ограничивали обзор — Тауно видел лишь вспененный, бурлящий хаос над собой и впереди, — но уши его различали приглушенный шум битвы. Вода вокруг него имела привкус железа и свернувшейся человеческой крови. Рядом с ним, медленно кувыркаясь, в глубину стал погружаться мертвый мужчина — пища для угрей.

— Мы отвлечем его, насколько сможем! А ты нападай снизу! — крикнул Хаакон. — Но времени у тебя мало!

Подготовившись, Тауно зажал в зубах лезвие ножа и бросился вперед. Начав атаку, он утратил страх, даже забыл о себе. Не стало больше ни Тауно, ни тупилака, ни людей — только схватка.

Лодки виднелись на искристо-ярком потолке зеленого подводного мира, как изломанные тени. Тупилака он различал гораздо яснее — выпуклость его брюха... ремешки, стягивающие швы между шкурами... Ноздри Тауно уловили запах плесени и загнившей плоти. Серповидные когти на задних плавниках тупилака рубили воду.

Перехватив нож в руку, Тауно заработал ногами, проплывая под брюхом тупилака. За лезвием ножа потянулся длинный порез. Нога чудовища дернулась, пытаясь достать молодого человека, но тот сумел увернуться.

Резко изогнув тело в насыщенной воздушными пузырьками воде, он увидел, как из брюха выпадают и погружаются на дно кости моряков. Но тупилак, хотя и обладал разумом, все еще продолжал буйствовать, обрушивая свою ярость на норвежцев. Тауно увидел, как опустился огромный хвост чудовища. Грохот удара едва не оглушил его.

И — снова вниз... задержать дыхание, спасаясь от кладбищенской затхлости, сделать еще надрез, отодрать пласт шкуры... Удар по ребрам застал его врасплох: он выронил нож и с огромным трудом выбрался на свободу.

Зверь закричал. Акулья голова повернулась, отыскивая Тауно. Плавники и хвост направили огромную тушу в сторону молодого человека. Мимолетно ему подумалось, что окажись в лодке инуиты, они бы уже давно утыкали тушу гарпунами с привязанными к ним пузырями, чтобы затруднить чудовищу передвижение. Впрочем, людоед и так оказался слишком медлительным и неуклюжим. Вокруг него можно было плавать кругами. Но, однако, подобраться поближе... это уже трудная задача.

Теперь на скелете тупилака болталась обрывками полупустая шкура, а сам скелет... да, кажется, он местами начинает распадаться. Но ноги и хвост все еще работают, а челюсти продолжают щелкать.

Тауно взобрался тупилаку на спину, куда чудовище не могло дотянуться, и крепко сдавил ее ногами, не обращая внимания на боль от грубой ракушечной кожи тупилака. Потом достал запасной нож и принялся за работу.

Он не смог сделать всего, что хотел, но когда спрыгнул со спины в воду, полуотрезанный хвост чудовища уже еле шевелился. Глаза Тауно застлала темная пелена усталости — ему был просто необходим короткий отдых.

Кто знает, то ли проблеск сознания дрогнул в тупилаке, то ли он не мог не выполнить того, что было в нем заложено, однако, как бы там ни было, он снова неуклюже направился к лодкам.

Если он потопит их, пусть даже ценой собственной гибели, отпустят ли Эйджан люди, захватившие ее? Услышав звук таранящего удара, Тауно всплыл, чтобы посмотреть, что делается над водой.

Второй ялик, полузатопленный после удара, дрейфовал в стороне, совершенно беспомощный: четыре оставшихся в нем человека должны были вычерпать воду и поставить на место плававшие рядом весла. Тупилак снова и снова наносил удары по лодке Хаакона. Нос ее был разбит, доски сорваны со шпангоутов. Голова на длинной шее потянулась вперед, выискивая жертву. Где Хаакон? Его сын Джонас с отчаянной храбростью рубил топором; не отставал и стоящий рядом с ним Стейнкил. Еще двое с двух сторон тыкали в тушу бесполезными копьями. На глазах Тауно Стейнкил оступился, и его рука тут же оказалась в пасти тупилака. Зубы сомкнулись, фонтаном брызнула кровь. Стейнкил отшатнулся, стискивая то место, где еще недавно была правая кисть.

Хаакон выступил вперед. Должно быть, его ненадолго оглушило. Измазанные кровью лицо и тело его ярким пятном выделялись на фоне серого, как волчья шерсть, неба. Он заметил вдалеке Тауно и крикнул:

— Тебе нужна помощь, водяной?!

Наклонившись, он достал из-под банки якорь с деревянным веретеном, но с железными кольцом, основанием и лапами, сохранившимися от прежних времен. Якорь крепился кожаной веревкой к остаткам форштевня. Когда покалечило Стейнкила, Джонас вышел из борьбы. Двое других укрылись за его спиной. Хаакон, пошатываясь, двинулся к корме, где его уже поджидала распахнутая пасть. Он высоко занес якорь и с силой опустил. Лапа якоря врубилась в правый глаз чудовища и зацепилась за глазницу.

В Хаакона тут же впились челюсти, но ему удалось освободиться.

— Все на весла! — крикнул он. — Тауно, разрежь его...

Хаакон рухнул.

Тауно, восстановив силы, стрелой метнулся вперед. Пренебрегая опасностью, он начал полосовать тушу ножом. Краем глаза он заметил, что лодка Хаакона направилась в сторону залива. Тупилак не стал ее преследовать — Тауно успел слишком сильно искалечить его.

Тупилак погрузился в воду вслед за Тауно, пытаясь его схватить. Но теперь чудовище было столь же малоподвижно, как если бы море вокруг него замерзло.

Нож Тауно работал без отдыха. Отрезанные куски снова становились мертвыми, какими и были до того, пока их не оживил ангакок.

Наконец опустевшая оболочка всплыла, а акулья голова погрузилась в темную глубину. Волны очистились. Когда Тауно, снова дыша воздухом, доплыл до второй лодки, охладивший его лицо порыв ветра показался ему благословением.

Но на ялик, кое-как приведенный в порядок, забираться было не безопасно. Девять человек уже и без того перегрузили его ослабевший и треснувший корпус — девять, потому что моряки подобрали цеплявшихся за обломки Хаакона и Стейнкила.

Тауно повис на поручне. Здоровяк Стейнкил уставился на него, изнуренный до такой степени, что у него остались силы лишь на благоговейный страх. Рука его была грубо перебинтована, но жизни его явно ничто не угрожало. Его — но не Хаакона. Весь живот предводителя, от грудины до паха, был вспорот, длинное тело распростерлось между двумя банками — оно было все в крови, внутренности вывернуты.

Но он еще цеплялся за ускользающее сознание.

Его глаза — тускнеющая голубизна на ярком янтаре — встретились с глазами Тауно. Принц Лири смог уловить лишь хриплый шепот:

— Водяной, я благодарю тебя... Не нарушь моей клятвы, Джонас... Прости меня, водяной, за ложь о твоем народе...

— Тебе нужно было думать о своем, — мягко отозвался Тауно.

— А моя дочь... Она станет говорить с тобой... У меня нет права просить... но если ты отыщешь ее и... — Хаакон перевел дыхание. — Умоляй ее... но если она не захочет, скажи ей, что я... никогда не отрекался от своей Бенгты... и даже в чистилище буду молиться за нее...

— Да, — тихо сказал Тауно. — Мы с Эйджан выполним твою просьбу.

Хаакон улыбнулся.

— Быть может, у вас, морских людей, есть души.

Вскоре после этого он умер.