Из разговоров с инуитами они узнали, что усадьба Хаакона расположена вблизи большой бухты, укрывавшей от непогоды Вестри Бигд. Полукровки отыскали ее, когда короткий серый день уже превратился в сумерки. Под покровом полумрака они надели на себя одежду, до этого свернутую и закрепленную на спинах. Конечно, вряд ли эта одежда могла скрыть их отличие от людей. Вместо ткани, которая очень скоро сгнила бы в воде, она была сделана из трех слоев рыбьей кожи, переливающейся разноцветной чешуей — они отыскали ее среди развалин Лири. Но даже такое платье уже не столь сильно оскорбляло религиозные чувства христиан, как то сделала бы нагота. Из непромокаемых мешочков они достали стальные ножи, но решили не пренебрегать и нержавеющим оружием из камня и кости. У каждого в руке было копье.

Одевшись, они зашагали к усадьбе.

Завывал леденящий, резкий ветер; волны перемалывали камни на берегу. Зрение полукровок — более острое, чем у людей — позволяло им отлично видеть в темноте. Местность между горбатыми холмами несла на себе печать заброшенности и запустения. Да, Вестри Бигд не был городом — его редкие дома разделяли многие мили дикой, необработанной земли, единственное, что тут могло вырасти за короткое холодное лето, так это — трава для скота: подножный корм и сено на зиму. Редкая стерня под голыми ступнями путников поведала им, какой скудной уродилась в тот год трава. Загоны для скота, огороженные выбеленными временем китовыми ребрами, были велики — должно быть, прежде в них содержали значительное количество животных, но сейчас стояло лишь по нескольку тощих овец да одинокие, столь же жалкие на вид коровы.

Здесь кончался небольшой узкий залив, на берегу которого лежали перевернутые лодки. Шестиместные ялики были сработаны умело и хорошо приспособлены к извилистым фьордам — их в этом краю было бессчетное количество. Но под слоем покрывавшей их днища вонючей смолы Тауно разглядел старые доски.

Впереди виднелись строения — дом, амбар и два навеса, опоясывающие грязный двор. Бее они были сухой кладки с законопаченными мхом щелями между камнями и крыты торфом — в Дании такого жилища устыдился бы и беднейший рыбак. Из дыры в крыше тянулся дымок от горящего торфа; сквозь трещины в старых, покоробившихся ставнях пробивался свет. От дверей с визгливым лаем к полукровкам метнулись четыре гончих собаки. То были крупные животные с примесью волчьей крови, а худоба делала их еще более устрашающими. Однако почуяв запах Тауно и Эйджан, они поджали хвосты и испуганно бросились прочь.

Заскрипела дверь, в проеме показался темный силуэт высокого мужчины, державшего наготове копье. За его спиной виднелось еще несколько человек.

— Кто идет?! — недоверчиво крикнул он.

— Нас двое! — отозвался из темноты Тауно. — Возможно, вид наш пугает вас, но — не бойтесь. Намерения наши добры.

Когда он и Эйджан шагнули в полосу падающего из двери света, послышались аханье, проклятья и торопливые молитвы. Высокий мужчина перекрестился.

— Во имя Господа, назовите себя! — потребовал он, потрясенный, но не устрашенный.

— Мы не смертные, — ответила Эйджан: это признание всегда пугало людей меньше, когда они слышали его из ее прекрасных уст. — Но мы, как и вы, можем произносить имя Иисуса Христа и не желаем вам зла. Мы даже можем помочь — в обмен на небольшую услугу, которую, как мы надеемся, вы сумеете нам оказать.

Мужчина громко выдохнул, расправил плечи и шагнул вперед. Он был изможден не меньше своих собак к тому же и раньше явно не отличался крепким сложением; но руки у него были большие и сильные. Его лицо тоже было худым, с прямым носом, плотно сжатым ртом и подстриженной седой бородой. Под плащом из тюленьей кожи на нем была грубая, подбитая шерстью рубашка и шерстяные брюки. Меч. висел на поясе — судя по форме, он был выкован для викинга. Неужели они и в самом деле настолько здесь одичали, или же не могут себе позволить ничего нового?

— Назовите мне имена — ваши и вашего рода! — скорее приказал он, чем попросил. — Я — Хаакон Арнорссон! — вызывающе добавил он. — А это — моя усадьба Ульфсгаард.

— Мы это знаем, — сказала Эйджан, — потому что спрашивали, кто из людей в этих местах главный.

Приблизительно теми же словами, как до того — его дочери, она рассказала об их с Тауно поисках вплоть до сегодняшнего дня. Только про Лири она поведала не всю правду, что причиной бегства был экшен, но скрыла, что причиной бегства был экзорсизм.

Тем временем мужчины набрались достаточно храбрости и подошли ближе, и теперь в дверях толпились уже женщины и дети. Большинство людей было моложе Хаакона. Из-за суровой жизни и скудного питания они были низкорослыми, некоторые прихрамывали на кривых, рахитичных ногах или из-за ревматических болей в деформированных суставах. Залатанная, изношенная одежда не спасала от ночного холода, и люди дрожмя дрожали. Из дверей дома струилась вонь — кислый, острый запах немытых людей, вынужденных жить в тесноте, ее не мог перебить даже режущий глаза едкий дым.

— Можете ли вы нам что-нибудь сказать? — закончив, спросила Эйджан. — Мы вам заплатим... Не золотом, которого у нас нет, а наловив для вас больше рыбы и морского зверя, чем, как мне кажется, вы сумеете добыть сами.

Хаакон задумался. Стонал ветер, люди перешептывались и чертили в воздухе знаки — не только крест. Наконец хозяин задрал голову и рявкнул:

— Откуда вы про меня узнали? От скрелингов, так?!

— От кого?

— От скрелингов. От местных уродливых низкорослых язычников, которые уже около ста лет понемногу пробираются в Гренландию с запада. И заявляются сюда вместе с летними морозами, губящими поля! — рычал он. — Вместе с павшим на нас Божьим проклятьем — и я уверен, что его вызвали их колдуны!

Тауно напрягся.

— Да, — ответил он. — Мы узнали о тебе от группы скрелингов. И от твоей дочери Бенгты, Хаакон. Обменяешь ли ты свое знание на новости о том, как ей живется?

Люди заголосили. Хаакон оскалился и медленно втянул воздух через бороду, потом стукнул о землю древком копья и заревел:

— Довольно! Заткнись ты, отродье!

Однако когда наступила тишина, он вполне спокойно сказал:

— Пошли в дом, там и поговорим.

Эйджан стиснула локоть Тауно.

— Стоит ли нам идти? — тихо спросила она на языке морских людей. — Оставаясь на улице, мы сможем избежать западни. А войдя в дом, мы окажемся в ловушке.

— Придется рискнуть, — решил брат и повернулся к Хаакону. — Согласен ли ты считать нас своими гостями? Будет ли охранять нас под твоей крышей священный закон гостеприимства?

Хаакон нащупал на груди крест.

— Богом и святым Олафом клянусь в этом, если вы тоже поклянетесь, что не причините нам зла.

— Клянемся нашей честью, — произнесли брат и сестра известные морскому народу слова, наиболее близкие к клятве. Они давно поняли, что христиане воспринимают как насмешку, когда существа без души клянутся тем, что для них свято.

Хаакон провел их в дом. Эйджан едва не задохнулась от сильнейшей вони, царившей там. Тауно зажал нос. Инуиты тоже не были чистюлями, но запахи в их жилищах говорили о здоровье и изобилии. Здесь же...

Жалкий огонек от торфа, горевшего в яме в глиняном полу, давал скудный свет, и Хаакон велел заполнить ворванью и зажечь несколько светильников, вырезанных из мыльного камня. При их свете бросалась в глаза нищета дома. В единственной комнате люди уже готовились ко сну; вдоль стен стояли скамьи, на них были разложены сенные тюфяки — такие же лежали на единственной, хозяйской, кровати, и на полу для низших слуг. Всего в доме жило около тридцати человек — среди общего храпа, под звуки торопливых совокуплений, если находилась пара, у которой еще доставало сил. В углу располагалась примитивная кухня. С шестов свисали копченое мясо и вяленая рыба; на поперечные жерди были нанизаны плоские буханки хлеба — жалкие запасы для той поры, когда ветер погонит на остров зиму.

Но предки этих людей, очевидно, не были такими нищими: здесь стояли стулья с высокими спинками для хозяина и хозяйки — пусть с облупившейся краской, но украшенные резьбой и явно привезенные из Норвегии. Над ними блестело распятие из позолоченной бронзы. Были здесь и добротные кедровые сундуки. А тронутые плесенью и закопченные гобелены когда-то определенно отличались красотой; оружие и инструменты на полках между гобеленами имели ухоженный вид; их было гораздо больше, чем требовалось жалкой кучке обитателей усадьбы.

— Мне кажется, — прошептал Тауно сестре, — что и семья, и слуги жили раньше в гораздо лучшем доме, в настоящей усадьбе, а эту хижину построили потом, когда стало слишком трудно поддерживать в большом доме тепло ради такой горстки людей.

— Да, — кивнула она. — Не появись мы сегодня, они не стали бы зажигать светильники. Я думаю, они берегут жир — ведь это спасение от ожидаемого голода. — Эйджан вздрогнула. — Уф, эта гренландская ночь на всю зиму! В затонувшем Аверорне и то было веселее.

Хаакон уселся на высокий стул и в старомодной манере пригласил своих гостей сесть на скамью напротив. Потом велел принести пива. Оно оказалось слабым и кислым, зато было подано в серебряных кубках. Хаакон пояснил, что он вдовец. (Судя по поведению одной молодой грязнули, они предположили, что она носит в своем разбухшем животе ребенка хозяина). У него живы три сына и дочь — так он считает. Старший получил место на отплывшем в Осло корабле, и вот уже несколько лет от него нет никаких вестей. Второй женился, и теперь живет на маленькой ферме. Третий, Джонас, до сих пор с отцом.

Джонас оказался жилистым остроносым юношей с гладкими светлыми волосами. Тауно он разглядывал с лисьей настороженностью, а Эйджан — с плохо скрываемой похотью. Остальные были бедными родственниками и наемными работниками, трудившимися за кров и стол.

— А моя дочь...

Сидевшие в тени по углам люди зашевелились и забормотали. Испуганно заблестели глаза, а в воздухе вместе с дымом повис страх. Хаакон грубо рявкнул:

— Что вы можете о ней рассказать?!

— А что ты можешь рассказать о морском народе? — резко возразил Тауно.

Норвежец с трудом сдержался.

— Кое-что... может быть. — Его голос прозвучал неискренне и глухо.

— Не верю, — шепнула Эйджан на ухо брату. — Кажется, он лжет.

— Боюсь, ты права, — столь же тихо отозвался Тауно. — Но придется играть в его игру. Здесь какая-то тайна... — И громко продолжал: — Мы встретили ее в море неподалеку отсюда. Среди инуитов... то есть скрелингов — так вы их называете? Она и ребенок выглядели хорошо. — «Вид у нее был куда лучше, чем у любого из вас», — подумал Тауно. Быть может, Хаакон не жалел ей еды, когда она росла, потому что хотел, чтобы она принесла ему крепких внуков или же любил ее больше остальных своих детей. — Но хочу, однако, предупредить: тебе, может, не понравится то, что она просила передать. Имей в виду: мы здесь не при чем. Мы пробыли с ними очень недолго, и даже не понимаем смысла ее слов.

Хаакон с такой силой сжал рукоятку меча, что костяшки его пальцев побелели. Сидевший рядом с ним на скамье Джонас тоже схватился за кинжал.

— Ну? — прогремел Хаакон.

— Мне очень жаль, но она прокляла тебя. Она сказала, что всем вам нужно покинуть эту страну, иначе вы погибнете из-за... тупилака — не знаю, что это такое. Но их колдун сделал его, чтобы наказать вас за ваши грехи.

Джонас вскочил.

— Мало того, что они похитили ее тело, так неужели они украли еще и ее душу?! — завопил он, перекрывая поднявшийся шум.

Застонал ли Хаакон? Во всяком случае, никто не заметил других следов нанесенной ему душевной раны.

— Молчать! — скомандовал он.

Шум и паника только увеличились.

Хаакон встал, обнажил меч, взмахнул им и спокойно произнес:

— Садитесь. И заткните рты. А если кто-то не захочет, то этой зимой на одного едока будет меньше.

Наступило мертвое молчание, стали слышны завывания ветра на улице и вздохи пробивающегося под дверью сквозняка.

Хаакон сунул меч в ножны и уселся.

— У меня есть к вам предложение, — произнес он, медленно выговаривая слово за словом. — Честная сделка. Вы сказали нам, что вы — наполовину люди, но можете дышать под водой, как настоящие морские, и почти столь же хорошо плавать. И судя по вашему оружию, вы способны и сражаться в море.

Тауно кивнул.

— И вам нечего бояться колдовства, раз вы сами из Волшебного мира, — продолжал Хаакон.

Эйджан напряглась.

— О нет, отец не хотел сказать, будто вы сами несете зло, — торопливо пояснил Джонас.

— Не хотел, — согласился хозяин. — Суть в том, что я желаю заключить с вами сделку... — Он подался вперед. — Дело вот в чем. Возле одного острова, к западу отсюда, живет племя... наверняка морских людей. Я своими глазами видел их совсем недавно — незадолго до того, как начались наши несчастья. Я был там на рыбалке. Вместе со Стурли и Миккелем. Их прикончил тупилак. Мы очень... встревожились от увиденного, потому что не знали, как должны поступать в таком случае христиане. И решили, что лучше будет помалкивать до разговора со священником. Я имею в виду мудрого священника, а не сира Сигурда из нашего прихода, который не способен прочесть ни строчки и отправляет мессу не так, как надо. Я знаю это, потому что был в церкви в Остри Бигде и очень внимательно следил за тем, как себя ведут и что поют священники. К тому же он, конечно, не сможет своими молитвами освободить нас от тупилака. Все, кто здесь живет, быстро скатываются в невежество — ведь мы большую часть года отрезаны от всего мира... — Его лицо исказилось. — Да, скатываются в язычество... — Ему потребовалась целая минута. — Так вот, — опять продолжил он, — мы намеревались просить совета у епископа в Гардаре, а тем временем не шуметь об увиденном. Иначе кто-нибудь начнет делать глупости, или что похуже. Но тут появился тупилак, и мы... у меня не было возможности поехать. — Он посмотрел в глаза своим гостям. — Конечно, я не могу поклясться, что были именно те, кого вы ищете. Но они появились здесь совсем недавно, и мое предположение вполне разумно, не так ли? Сомневаюсь, что вы сами сможете отыскать тот остров. Между этим местом и Маркландией расстояние большое. Вам, во всяком случае, придется искать долго, и вас будут подстерегать опасности, особенно из-за тупилака. А я умею править по звездам и солнечным часам и отвезу вас прямо туда. Но... никто из Вестри Бигда не сможет выйти в море и уцелеть, пока не будет уничтожен тупилак.

— Расскажи нам о нем, — негромко попросила Эйджан.

Хаакон откинулся на спинку стула, залпом допил пиво, дал знак заново наполнить все кубки и быстро заговорил:

— Лучше я начну с начала. С того начала, когда люди впервые нашли и заселили Гренландию. В те дни они заплывали гораздо дальше, чем сейчас — не дождавшись пути в Винланд, каким бы хорошим он не слыл по рассказам, — но долгое время после этого они совершали поездки в Маркланд и добывали там древесину для нашей безлесной страны. И каждый год из-за границы приплывал корабль менять железо, лен и прочие товары на наши меха, шкуры, гагачий пух, китовую и моржовую кость, клыки нарвала....

Тауно не смог сдержать улыбки. Ему доводилось видеть, как клыки нарвала продавались в Европе под видом рогов единорога.

Хаакон нахмурился, но продолжал:

— Мы, гренландцы, никогда не были богаты. Но процветали и увеличивались в числе до тех пор, пока те из нас, кто был жаден на землю, не отправились на север и не основали третий поселок. Но тут погода стала ухудшаться, сперва медленно, потом все быстрее — летние холода и град не позволяли нам заготавливать сено, с каждым годом его было все меньше. А в море властвовали шторма, туманы и айсберги. Корабли приплывали все реже — из-за опасностей в пути и из-за войн и неурядиц на родине. Теперь между их появлениями могут пройти годы. Не получая того, что нам нужно для жизни и работы, мы не можем получить и с наших земель все необходимое, становимся все более бедными и отсталыми, все менее способными справиться с трудностями. А теперь... появились скрелинги.

— Они ведь миролюбивые люди, разве не так? — мягко спросила Эйджан.

Хаакон изрыгнул проклятие; Джонас сплюнул на пол.

— Они коварны, как тролли, — прорычал старший. — Благодаря своему колдовству, они способны жить там, где не могут жить христиане, и это навлекло на Гренландию гнев Божий.

— Как может такая красивая девушка, вроде тебя, хорошо говорить о таком отвратительном племени? — добавил Джонас и попытался улыбнуться Эйджан.

Ладонь Хаакона рубанула воздух.

— А что касается моего дома, — сказал он, — то тут история короткая. Целых двадцать лет племя скрелингов жило, охотилось и ловило рыбу неподалеку — к северу от Бигда. Они приходили к нам торговать, а норвежцы, хоть и не так часто, приходили к ним. Мне всегда это не нравилось, но запретить я ничего не мог — ведь они предлагали то, в чем мы нуждались. Но заодно они совращали наш народ и вводили его в грех. Больше всего страдали наши молодые люди: потому что у их женщин нет стыда, и они готовы расставить ноги для любого, с ведома и одобрения своих мужей... Да еще некоторые наши юноши хотели научиться охотничьим уловкам скрелингов, их умению строить дома из снега и натаскивать собак для бега в упряжках... — В его голосе зазвучала боль. — Четыре года назад я выдал свою дочь за Свена Эгиссона. Он был хороший парень, и они... жили, как мне кажется, в счастливой верности, хотя его участок был скуден на урожай — на самой окраине Бигда. Никто ближе их не жил к скрелингам, разве что одна или две христианских семьи. У них родилось двое детей, мальчик и девочка. В работе помогал батрак... Прошлым летом на нас обрушилась суровая нужда. Урожай травы пропал, пришлось забить почти весь скот. Но все равно мы были бы обречены голодать, если бы не смогли добыть кое-что в море. За летом последовала лютая зима. После бурана, бушевавшего несколько дней — вернее, неведомую часть бессолнечной ночи, такая здесь зима — я не выдержал и отправился с несколькими людьми на север: посмотреть, как перенесла буран Бенгга. Мы нашли Свена, моего внука Дага и батрака мертвыми. Они были похоронены под жалкой пирамидкой из камней, ведь земля — неосвященная земля! — промерзла настолько, что в ней было невозможно выкопать могилу. Бенгга и маленькая Халлфрид пропали. В их доме совсем не осталось топлива — ни щепки. А следы — полозья саней и собачий помет — выдали, что их забрали скрелинги... Обезумев от горя и ярости, я повел своих людей к каменным хижинам, в которых эти существа обитают зимой. Оказалось, что все они то ли ушли на охоту, то ли еще где-то шлялись — не знаю. С ними ушла и Бенгга. Оставшиеся сказали мне, что пришла она по своей воле и принесла с собой живого ребенка — пришла к их мужчине, на его грязное ложе, хотя у него уже была жена... Мы убили их всех, кроме одной старухи, и велели ей передать, что весной мы выловим и убьем без жалости всех остальных, если они не вернут украденную женщину и ребенка.

Огонь постепенно угасал, тени сгущались. Промозглая сырость глодала тело. Хаакон тяжело дышал. Эйджан спросила сдавленным голосом:

— Неужели вам не пришло в голову, что они могли говорить правду? На телах умерших не было следов насилия, не правда ли? Я бы сказала, что когда у них кончились припасы, убийцами стали холод и голод, или же болезнь — вы сами навлекаете их на себя, живя в такой грязи. Миник — тот инуит — мог прийти к ним, тревожась за нее, и она спаслась, уйдя с ним. Скорее всего, они давно были друзьями.

— Да, — признал Хаакон. — Ей очень нравились скрелинги, и слова на их языке она начала лопотать одновременно с норвежскими. Когда скрелинги приходили, они всегда привораживали ее всякими сказками и небылицами — бедную, доверчивую девочку... Но ведь он мог привести ее ко мне, мог или нет?! Я вознаградил бы его. Нет, ему нужно было увести ее силой. А потом — все, что вы слышали из ее уст, подтверждает мои слова — тот проклятый шаман околдовал ее. Смилуйся, Господи! Она потеряна, она запуталась в колдовской паутине... Так бывает с путниками, которых заманивают на холм эльфов... Она лишилась своего племени, лишилась спасения души, она и моя внучка... Если только мы вызволим их...

— А что было дальше? — спросил после паузы Тауно.

— Они, конечно, покинули эти земли и перебрались куда-то в глушь. Ранней весной наши охотники наткнулись на одного из них, связали и привели ко мне. Я подвесил его над медленным огнем, чтобы заставить сказать, где они сейчас живут, но он не сказал. Я отпустил его, выколов ему глаз в подтверждение того, что говорю серьезно, и велел передать: если они не привезут ко мне мою дочь и внучку, а также не выдадут на мой справедливый суд укравшего их негодяя, то ни один человек в Бигде не успокоится, пока последний из этих троллей не будет убит. Потому что каждый из нас охраняет свою женщину... А через несколько дней появился тупилак.

— Так что же это такое? — спросил Тауно, и по спине у него пробежал холодок.

Хаакон скривился.

— Когда Бенгга была ребенком, она пересказала мне услышанную от скрелингов историю о тупилаке. Тогда я решил, что это — всего лишь одна из страшных историй, и девчонке, когда она ее услышала, приснился кошмарный сон. Она утешила меня и пообещала больше не рассказывать ее. О, ни у кого не было такой любящей дочери, пока... Ладно. Тупилак — созданное колдовством морское чудовище. Колдун делает каркас, обтягивает его моржовой шкурой, набивает сеном и зашивает, потом приделывает клыки и когти и... производит над ним заклинания. Тогда тупилак начинает двигаться, рыскать в море. Он нападает на белых людей. Он или проламывает ялики, или переворачивает их, или перебирается через борт. Копья, стрелы, топоры — ничто не может повредить ему. У него нет крови, он не живет по-настоящему. Он пожирает моряков... Те немногие, кто спасся, могут подтвердить мои слова... Все это лето море было для нас недоступно. Мы не могли ловить рыбу, охотиться на дичь, собирать яйца на островах, не смогли подать в Вестри Бигд весть о помощи. Мы посылали людей берегом — но потом уже ничего о них не слышали. Быть может, их убили скрелинги. Хотя — вряд ли. Скорее всего они просто заблудились и умерли от голода в этой холмистой и мерзлой пустыне. Южане привыкли к тому, что от нас подолгу нет вестей, да им хватает и собственных трудностей, и если они и посылали к нам одну или две лодки, то тупилак, видимо, погубил их... У нас едва хватит запасов пережить эту зиму. Но на следующий год мы умрем.

— Или уйдете отсюда, — с болью в голосе произнес Тауно. — Теперь я понял, что хотела сказать Бенгта. Вы должны уйти, построить на юге новые дома. Думаю, ангакок отзовет морскую тварь, если вы так поступите.

— Мы можем стать посредниками, если вы захотите, — предложила Эйджан.

Кто-то из мужчин выругался, другие закричали. Джонас выхватил кинжал. Хаакон, словно высеченный из кремня, продолжал невозмутимо сидеть, потом твердо произнес:

— Нет. Здесь наши дома, наши воспоминания, могилы наших отцов, наша свобода. Людям на юге живется не намного лучше нашего, они смогут нас принять, но лишь как наемных работников, жалких бедняков. Нет, говорю я. Вместо этого мы будем разорять скрелингов, пока не уйдут они.

Он снова подался вперед, стиснул левой рукой колено, а правую вытянул перед собой, скрючив, пальцы, отчего она стала похожа на когти гренландского сокола.

— Теперь мы подошли к сделке, — сказал он детям водяного. — Завтра мы выйдем на лодках в море. Тупилак узнает об этом, и приплывет. Мы начнем сражаться с ним, сидя в лодках, а вы нападете снизу. Его можно изрубить — расчленить на куски. В той истории, что слышала Бенгта, рассказывалось, как смелый человек смог избавиться от тупилака. Он был как раз тем, кто изобрел каяк — чтобы иметь возможность перевернуть его вверх дном и добраться до тупилака снизу. Хотя мне и сейчас сдается, что это лишь бабьи выдумки. Все равно, никто из наших мужчин не умеет плавать на скорлупках скрелингов. Но, судя по этой истории, скрелинги верят, что такое можно проделать. А им лучше знать, верно? Помогите нам освободиться от демона, и я укажу вам дорогу к вашему народу. Иначе, — жестко усмехнулся Хаакон, — я не буду удивлен, если это создание примет вас за норвежцев и застигнет врасплох. Ведь вы наполовину нашей крови. Сохраните верность своей крови, и мы будем столь же верны вам.

Снова наступила мертвая тишина, Нарушаемая лишь гулом ветра. Тауно и Эйджан переглянулись.

— Нет, — произнес брат.

— Что?! — вырвалось у Хаакона. — Так вы боитесь? Даже имея союзников? Тогда попробуйте на рассвете скрыться от нас по морю.

— Мне кажется, ты лжешь нам, — ответил Тауно. — Не о своей кровавой жестокости к инуитам, не о их мести, нет — а о том морском народе. Твой голос звучал фальшиво.

— Я наблюдала за лицами, — добавила Эйджан. — Даже твой отпрыск не поверил в эту байку.

Джонас в очередной раз схватился за кинжал.

— Ты называешь моего отца лжецом?!

— Я назвал бы его отчаянным человеком, — сказал Тауно. — Впрочем... — Он указал на распятие над высокой спинкой стула. — Возьми в руки символ твоего бога, Хаакон Арнорссон. Поцелуй своего бога в губы и поклянись надеждой попасть к нему после смерти. Поклянись, что ты нам рассказал полную правду — нам, своим гостям. Тогда мы станем сражаться рядом с тобой.

Хаакон остался сидеть, не отрывая взгляда от брата и сестры.

Эйджан встала.

— Нам лучше уйти, Тауно, — вздохнула она. — Простите нас, люди добрые. Но к чему нам рисковать своими жизнями в ссоре, которая нас не касается и несправедлива с самого начала? Я передала вам слова Бенгты и ее просьбу покинуть эту землю, пока вас не погубило зло.

Хаакон вскочил, в его руке снова сверкнул меч.

— Схватите их!

Тауно выхватил нож — меч Хаакона со свистом опустился и выбил его из рук Тауно. Завизжали женщины и дети. Мужчины из страха перед тем, что с ними сделает Хаакон, если полукровки убегут, со всех сторон набросились на брата и сестру.

Двое вцепились в руки Тауно, еще двое повисли у него на ногах. Он расшвырял их в стороны, но тут же на его затылок опустилась дубинка. Тауно взревел, его ударили во второй раз, в третий. Перед глазами у него вспыхнули звезды, боль пронзила голову. Тауно рухнул на пол. Сквозь частокол мельтешащих перед его лицом ног в мохнатых меховых штанах он заметил Эйджан. Она стояла, прижавшись спиной к стене, к которой ее придавили острия копий. Над ее головой был занесен меч, а Джонас приставил к ее горлу кинжал. Тауно потерял сознание.