Шторм продолжался ровно три дня. Час в час. Откуда он взял такую точность, Клим не понял, но Шпрингер сказал так уверенно, что он сразу ему поверил. Хотя эти три дня показались месяцем. Всплывали теперь только по ночам, и то наскоро заряжали аккумуляторы, проветривали лодку и снова уходили на глубину. Шпрингер объяснял это тем, что недалеко берега Шотландии. «Когда плыли по поверхности, – поучал он Клима, – то Штарк дежурил у пеленгатора радиосигналов «Наксос», чтобы вовремя засечь работу локатора самолёта или эсминца. Так засечки у него шли отовсюду».

– Сейчас мы пескари, оказавшиеся в кишащем щуками озере, – громко произнёс Шпрингер.

Спорить с ним никто не стал. У Олафа не нашлось подходящего из жизни эпизода, а Сигард – редкий случай – согласился с молодым матросом на все сто процентов.

– У нашего кэпа зудит под хвостом, как у быка на пастбище, – проворчал он, нехотя соглашаясь.

Завернув на животе майку, как кенгуру сумку, в кубрик боком протиснулся механик Майер. В сумке у него пряталась пара десятков яиц и половина буханки чёрного хлеба с обрезанными краями.

– Разбирайте! – выпятил он живот. – Мартин сказал – это последние. Каждому выходит по три штуки. Когда выходили в море, я на варёные яйца смотреть не мог, а теперь – десерт.

– Когда такое было, чтобы у нас освободился второй гальюн? – поддержал Майера Сигард. – Я уж к нему и дорогу забыл, потому что он вечно забит ящиками с консервами.

– Всё меняется, – почувствовал свой шанс Олаф. – Перемены, перемены…

Прервать его было некому, потому что все уже сидели с набитыми ртами и швыряли скорлупу в пустую консервную банку. Олаф ликующе потёр руки.

– Кстати, о переменах. Помню своё первое увольнение в Лорьяне. Мы тогда только-только взяли Францию. И без брехни, скажу я вам, французы были нам очень даже рады. Мы прекрасно друг друга понимали, изобретя свой язык – что-то среднее между немецким и французским. О, Франция! Французская кухня, французские вина, французские девушки! Жизнь была прекрасна! Французы жали нам руки, обнимались, в нашу честь проводили лошадиные скачки и праздничные салюты. Владелец кафе недалеко от порта распевал с нами немецкие песни. Бутылка хорошего вина у него стоила дешевле нашего пива. А шампанского я выпил столько, что хватило бы принять ванну. Но когда в сентябре прошлого года эти лягушатники почувствовали, что со всех сторон нас обложили враги и лодки скоро из Лорьяна выпрут, то тут же вспомнили, что мы их оккупировали. Я впервые это ощутил на собственной шкуре, когда вернулись из похода, а отель «Моряк Хайни», где обычно размещали нашу команду, уже охранялся полицией. Хозяин кафе, как только увидел нас на горизонте, так сразу закрылся, а когда перед выходом проверяли лодку, то в цистерне пресной воды обнаружили дохлую собаку. Мне всегда долдонили, что перемены к лучшему. Чёрт бы побрал тех умников, пусть вернут мне то, плохое, что было раньше!

Выговорившись, Олаф молча отломил кусок хлеба и, подняв на свет, проворчал:

– Плесень нужно срезать потолще. Я не виню Мартина – тут уж ничего не поделаешь, в этой трубе гниют не только продукты, мы тоже гниём. Месяц в море, и буханки превращаются в «белых зайцев», но мог бы срезать хотя бы на палец. Когда-нибудь он нас отравит.

Внезапно по ушам ударило перепадом давления, и все как по команде скривились, замерев с раскрытыми ртами. Клим уже знал, что так происходит, когда закрывается клапан «шноркеля», но Шпрингер не упустил возможность его поучить:

– Говорят, что название «шноркель» придумал сам папа Дёниц, вспомнив простонародное название носа, – но, как любой нос, его иногда закладывает. А по сути – это две трубы…

– По одной уходят выхлопные газы двигателей, – оборвал его Клим, – а по другой воздух поступает к дизелям и в лодку. Вилли, я всё это знаю.

– Верно… – разочарованно протянул Шпрингер. – Если волна накрывает клапан, то двигатели сосут воздух из отсеков лодки, и по ушам получается – бам!

Вайс хмыкнул, вытер рукой рот и ехидно заметил:

– Русский учится быстрее, чем ты. В начале плавания наш Вилли тыкался по отсекам как слепой сосунок, хотя в учебке тебя должны были научить безошибочно бегать по лодке даже с закрытыми глазами.

– Да разве сейчас учат! – взвился Олаф. – Помню, я в учебке…

– Заткнись, – беззлобно пресёк очередные воспоминания Сигард. – Вилли, зачем ты вообще пошёл в подводники? Я понимаю, если бы ещё пять лет назад, но в сорок пятом только последний дурак мог залезть в этот железный гроб. Ты видел, какие скорбные физиономии были на причале, когда нас провожали в последний раз?

– Точно подметил! – засмеялся Олаф. – Мне приходилось видеть похороны и повеселее. Но я знаю, почему Вилли среди нас. Признавайся, наслушался сладких речей доктора Гёббельса? Думал, будешь героем, а оказалось, что здесь сплошная скука, а иногда тебя болтает в трубе, как свалившуюся в бутылку мышь? Да-да, видел себя морским волком, а как только ступил на лодку, – вспомни, что тебе командир сказал?

– «Не делай из себя героя, а просто делай своё дело», – потупился Шпрингер.

– Мне он сказал то же самое, – похлопал его по спине Олаф. – А сейчас так и вовсе забрось эти бредни. Забудь о торжественных встречах, о медсёстрах в белых халатах, швыряющих на мостик букеты цветов, забудь о наградах. Ничего этого впредь не будет. Мы везде изгои. Отщепенцы, которым нет места на земле. Осталось лишь море.

– Мы как летучие голландцы, – внезапно заулыбался Вилли. – Как пираты, наводящие на всех ужас! Корсары морей! А командир наш – это капитан Чёрная Борода!

– Тьфу ты! – сплюнул Сигард. – Олаф, оставь его, он и вправду дурак.

– А я хорошо помню свой первый поход, – не упустил возможность предаться воспоминаниям Олаф. – На сто шестьдесят второй мы называли гальюн седьмым торпедным аппаратом. И скажу я вам, что с первыми шестью управляться было куда проще. Сейчас у нас просто послушный служака, по сравнению с тем бодливым козлом. Ох и норов был у гальюна! Сколько ни учили меня старожилы крутить клапана и включать помпу, никогда не получалось сходить безнаказанно. Он обязательно давал мне сдачи ударом по пяткам. Я тогда тоже считал себя самым умным, и решил, что причина в несмазанных механизмах. В тот день я чуть не утопил лодку.

Олаф умолк, зевнул, почесал живот, с безразличным видом поднял койку и принялся сосредоточенно рыться в вещевом мешке.

– Ах ты козёл! – опешил Вайс. – Издеваться вздумал? Дальше-то чего было?

– Дальше? О чём ты? – наигранно поднял глаза Олаф и, увидев обращённые к нему любопытные лица, выждал, но затем сломался и продолжил с довольным видом. – Дальше, Сигард, я засучил рукава и взялся за дело. Но этот клубок труб так мне врезал струёй, что я вышиб собою дверь. До ушей залитый содержимым «седьмого торпедного аппарата», я метался по проходу и орал: «Лодку затопляет!» Как тут не заорёшь, если вода из труб действительно хлестала, как из пожарного брандспойта.

В кубрике грохнул взрыв хохота. Один лишь Шпрингер смотрел с непонимающим видом и вдруг тоскливо спросил:

– Мы больше никогда не увидим Германию?

– Да кто же его знает? – тут же смолк Вайс. – Вилли, будет легче, если ты смиришься, что это уже навсегда.

– Если бы я знал, что так обернётся, я бы обязательно погасил свой долг в матросской лавке.

– Долги, долги… – вздохнул Олаф. – Как-то раз…

– А в морду? – спросил старшина.

– Молчу, молчу. Тебя, Сигард, не поймёшь – то ты спрашиваешь, что было дальше, а то «Заткнись».

– Вот и открывай рот, когда попросят.

Над головами раздалось знакомое пощёлкивание динамика. Сначала прозвучал скрипучий смех, потом изменённый до неузнаваемости голос обер-лейтенанта Бауэра. Но, несмотря на свист микрофона, отчётливо было слышно, что первый помощник не скрывает своего прекрасного настроения.

– Парни! – начал он многообещающе. – Есть весёленькая работёнка! Мне нужно пять человек для визита вежливости на маяк, пока ещё темно. Фраки не обязательны. Там нам не будут рады, даже надень мы вечерние смокинги. Желающих жду в центральном посту. Сейчас всплываем, спускаем плот и плывём к маяку. Кто ещё не понимает, о чём я говорю, тем объясняю, что сейчас мы болтаемся у шотландского острова Мингулуэй. Местечко унылое, скажу я вам, одни скалы да мох, но на острове стоит действующий маяк. Весь день мы за ним наблюдали в перископ и обнаружили то, что для нас сейчас важнее всего – продовольственный склад. Слишком большой склад для одного смотрителя. Так что, если кто хочет проветриться, поторопитесь! Веселье я вам обещаю!

Вайс посмотрел в потолок, скорчив кислую мину.

– Обер в своём репертуаре. Не офицер, а базарный зазывала.

– А я пойду, – поднялся Клим.

– Сядь, – отмахнулся старшина, – не теряешь надежду удрать?

– Хочу подышать свежим воздухом и почувствовать под ногами твёрдую землю. Я, кажется, механик? Или всё-таки пленник?

– С обером тебе нельзя. Бауэр тебя не трогает только потому, что не он командир. Да и вождь тобой доволен. А на берегу никто не помешает ему разрядить обойму тебе в спину, заявив, что поймал, когда ты хотел сбежать. Это будет вполне в духе первого помощника. Та ещё жаба. И к тому же, Клим, ты верно сказал, что ты механик, и напомню – скоро наша с тобой вахта.

– Может, я? – несмело спросил Шпрингер.

– Вилли, с чего бы это?

– Ну как же? Моя вахта через шесть часов, а подышать свежим воздухом я бы тоже не отказался. И главное, ведь это, в сущности, пиратский набег на берег! Я о таких в книгах читал. Пираты чаще нападали на береговые посёлки, чем на корабли. Считалось, что добыча с таких рейдов куда больше. Однажды капитан Генри Морган взял город Панаму. Так ты меня отпустишь?

– Иди, – пожал плечами Вайс. – А по мне, чем промозглая срань, так милее запах дизелей. Говорят, у смотрителей маяков всегда есть охотничьи ружья. Если он нашпигует твою задницу дробью – я ничего не буду иметь против.

Но Шпрингер его уже не слышал. Он схватил свисавшую с койки куртку и нырнул в люк.

– Несмышлёное дитя, – бросил вдогонку Олаф. – Совсем плохи дела у нашей Германии, если на фронт отправляют такую детвору. Глупое, визгливое пушечное мясо. Был у нас один такой. Всё хвастался значком гитлерюгенда. У всех в шкафчиках голые бабы, а у него портрет фюрера. На торпедах идиотские лозунги писал. Как он на лодку попал – одному чёрту известно. Ему бы в управление пропаганды. Такой демагог пропал. Десять правил доктора Гёббельса наизусть цитировал. Какого только мусора не было в его голове. Единственное, чего там не было, так это сведений, как грузить торпеды и работать с командой в отсеке. Вот уж воистину – балласт. Но однажды на верхней палубе он получил пулю в живот от английского самолёта, и всё-таки стал настоящим подводником – отправился на дно и кормит рыб.

– Это не про Вилли, – вступился за Шпрингера Вайс. – Наш Вилли романтик. Такие живут или воспоминаниями, или мечтами. Вспоминать ему ещё нечего, так что осталось лишь мечтать. А в нашей ситуации – это временно. Пусть представляет себя пиратом, пока жив. Даже блохастому Йохану понятно, как он оказался на лодке. Жизни ещё не знает, а таких вербовщики любят. Никаких обязательств, страха, но и полное отсутствие мозгов. Они тычут нашивки подводников дамам под нос, не понимая, что нашивки эти тяжелее гирь – лучший способ оказаться на дне. Совсем другое дело те, кто имеет дома жену и детей. Эти уже смотрят на жизнь иначе. Их дешёвыми лозунгами не заманишь.

– Это уж точно, – вздохнул проникновенно Олаф. – Сколько я наслушался такого дерьма. Контора Гёббельса строчила для нас листовки пачками. Знал доктор, что у подводников с идеологией слабовато, вот и присылал на лодки свои высеры. «Один народ, один рейх, один фюрер!», «Фюрер верит тебе!», «Фюрер – твоя совесть!», фюрер, фюрер, фюрер… перед фюрером ты – ничто! И где теперь наш фюрер? А как тебе это: немецкая женщина – верх добродетели! Главное для неё: семья, дети, церковь. Как бы не так! Знал одну – немка в десяти поколениях! А мне после неё пришлось выбрить себя до последней волосины – мандавошек на ней было, как иголок на ёлке. И таких ею «осчастливленных» и выбритых у нас оказалась половина команды. Однако, хоть какая-то польза от тех листовок всё же была – бумага дорогая, мягкая, бархатная. В гальюне шла на ура. А у тебя есть жена? – неожиданно обернулся к Климу Олаф.

– Нет, – удивился вопросу Клим. – Это плохо?

– Да как тебе сказать, – развалился поудобнее Олаф, – скорее, плохо. Странное дело, скажу я тебе: замечено – у кого нет на горбу рюкзака с женой и сопливыми детьми, тот хуже борется за жизнь. Однажды мы спасали моряков с торпедированного сухогруза. Конвой даже не задержался, чтобы кого-то подобрать. Их эсминец брошенной на ходу сетью выловил, может, с десяток человек, и тоже вдогонку за остальными. Тогда мы выждали пару часов, а потом всплыли. Вроде бы и вода не холодная была, солнечно, не волна – одно название, а к кому ни подплывём – готов! Одного лишь живого нашли. В годах, с солидной бородой, да к тому же ещё и раненный – ребро сквозь кожу торчит, а он жив! Молодёжь восемнадцатилетняя сдалась, а он борется! Как так, спрашиваем? Отвечает: меня есть кому ждать. Не хочу огорчать!

– Хорош трепаться, – поднялся Вайс. – Если бы так было, то и вдов бы не было. Ты забыл, сколько русский проболтался в воде? – он взглянул на часы и протянул Климу вату. – Возьми для ушей. Пригодится, когда дизеля загремят.

– Так ведь тихо? – встал вслед за старшиной Клим.

– Пока. А когда наши вернутся, то сматываться будем полным ходом. Пора смену делать, пошли в машинное.

Машинное отделение – царство Сигарда Вайса. Здесь он преображается. Здесь он король. Клим глядит ему в спину, как он медленно и величественно идёт по узкому проходу и вытянутыми в стороны руками трогает пальцами шарниры клапанных коромысел. Делает это неспешно, внимательно растирая большим и указательным пальцами смазочное масло. Лёгким кивком головы выгоняет предыдущую вахту и, подхватив огрызок карандаша на верёвочке, записывает в регистрационный журнал остаток топлива, давление в насосах, напряжение в сети. Клим тихо идёт следом. Сейчас старшину лучше не трогать. Он выполняет обязательный ритуал, и от этого испытывает истинное наслаждение. В кубрике он нудился, сейчас же сама сосредоточенность. Тесное машинное отделение меняет и Олафа. Теперь он на удивление молчалив и, кивнув Климу на стальную, вытертую до блеска скобу, коротко бросает:

– Сегодня поучишься работать с задвижками выхлопных газов.

Клим удивлённо смотрит ему в лицо, и Олаф снисходит до терпеливой улыбки.

– Закрой рот, приятель. Ты похож на почтовый ящик.

Очень может быть. Работа с клапанами давления в цилиндрах – это уже высший пилотаж. Это серьёзное доверие. Дизеля – как две горные вершины, упирающиеся в закруглённый потолок, и они идут шаг в шаг по узкой горной тропе. Олаф взбирается на двигатель и зовёт Клима.

– Слушай и запоминай! Теперь ты отвечаешь за правый дизель.

Дальше он, широко жестикулируя, пускается в объяснения. Где следить за подачей холодной воды, что делать, чтобы ничего не перегрелось, как работать с вентилями. Но главное – задвижки выхлопных газов. Урок затягивается на час. Старшина Вайс не вмешивается, но Клим видит, что он прислушивается к каждому их слову. С ладоней Клима капает смачное масло, но, когда он потянулся к тряпке, Вайс взглянул на него с таким презрением, что он тут же опустил руки. А перехватив взгляд Вайса, не преминул задать ещё один урок Олаф:

– Масло – это кровь лодки. Настоящий механик слизывает её с пальцев. Это как у рыбаков: докажи, что ты истинный рыбак – съешь жменю червей! Мы – особая каста. Без права на ошибку. Для нас мелочи не имеют решающего значения, потому что мелочи решают всё! Даже капля масла.

Кажется, Олаф сел на любимого конька, и сейчас вахте предстоит выслушать парочку поучительных историй из его жизни, но неожиданно скрипит дверь. Сферическая переборка открывается частично, в щель пролезает нога, затем дверь распахивается, и появляется торпедист Дирк. Руки его заняты гроздьями бананов. Он осторожно укладывает их на ящик и снимает мокрую куртку.

– Привет, господа. Я просушу у вас, – Дирк набросил на цилиндр двигателя куртку. – Волна окатила плот, чуть не перевернулись.

– Как сплавали? – позабыв о Климе, переключился на торпедиста Олаф.

– Нормально, – сдержанно ответил Дирк. – Вот вам бананы. На ящиках эмблема Барбадоса. Кто только не помогает англичанам.

Протиснувшись боком, торпедист хотел выскользнуть из отсека, но его перехватил Олаф.

– Эй, ты, оглох? Расскажи, как сплавали на маяк?

– Да говорю же, нормально, – пряча взгляд, попятился к двери Дирк. – Добыли полную лодку продуктов. На одной сами, на другой коробки. Хорошо у них снабжают маяки.

– А как всё прошло? Что я из тебя клещами вытаскиваю!

– Да рассказывать особо нечего, – неохотно ответил Дирк. – Начудил, конечно, обер, но это уже пусть ваш Вилли рассказывает.

– Вилли? – недоумённо уставился на него Олаф.

– Угу.

Дирк всё-таки выскользнул за дверь, и Олаф растерянно обернулся к Вайсу.

– При чём здесь Вилли? Ты чего-нибудь понимаешь?

Клим тоже взглянул на старшину, догадавшись, что с юным Шпрингером что-то пошло не так. Если Дирк не захотел об этом говорить, то происшествие из ряда особенных, деликатных.

Вдруг он вздрогнул. Над головой вспыхнула красная лампа, и пронзительно ударил сигнальный колокол. Стрелка машинного телеграфа прыгнула, минуя промежуточные значения из положения «стоп» в положение «полный вперёд». Вахта вскочила на ноги, тут же позабыв о Дирке и Вилли. Олаф заученно бросается к вентилю со сжатым воздухом, а Клим, уже зная, что от него требуется, – к заслонкам выхлопных газов, затем открывает кран топлива. Его двигатель скрипит проворачиваемым валом, потом встряхивается и начинает гулко работать. Он запустил его раньше, чем его напарник – левый. Вайс, наблюдая за обоими, снисходительно ухмыляется и поочерёдно открывает краны индикаторов работающих машин. Из каждого крана вырывается струя огня. Вайс довольно кивает – воспламенение есть во всех цилиндрах. Клима всегда удивляла эта процедура. Курить на лодке строжайше запрещено, а вот выбрасывать факелы пламени – пожалуйста. Выждав минуту, он прислушался: поршни равномерно проходят все четыре такта – всасывание, сжатие, рабочий ход и выпуск. Его двигатель работает безупречно. Просто удивительно, что ещё совсем недавно этот чёткий ритм сливался для него в рёв из преисподней. Теперь был слышен каждый отдельный стук. Потом он снова вспомнил о Вилли и увидел, что Олаф о нём тоже не забыл. Механик ненадолго исчез из машинного отделения, затем привёл Шпрингера. Вид у Вилли был заранее испуганный.

– Ты только посмотри на эту физиономию! – развернул к лампе его лицо Олаф.

Под глазом Шпрингера горел сизый синяк, на лбу багровая шишка.

– Тебя всё-таки огрел смотритель маяка? – обрадовался Вайс.

– Нет.

– Тогда кто?

– Обер-лейтенант Бауэр.

– Интересно… – удивлённо присел на ящик старшина.

– А я всегда говорил, что лучшая еда для немца – другой немец. Сигард, отойдём! – перекрикивая двигатели, указал на дверь электромеханического отсека Олаф. – Сейчас станет ещё интересней.

Мучимый любопытством, Клим, здраво рассудив, что раз он тоже механик, то приглашение касается и его, пошёл следом. Здесь было немного тише, а когда дверь закрыли на рычаг, то и вовсе стало возможно разговаривать, не переходя на крик.

– Рассказывай, – Олаф вытолкнул в центр прохода Шпрингера.

Вилли молчал. Тогда Олаф начал говорить сам:

– Говорят, ты бросился на обера?

В ответ ни слова.

– Видал, Сигард? – продолжал Олаф. – У нас здесь бунт на коленях. Ты умом тронулся?

– Как всё произошло? – спросил Вайс. – Только, пожалуйста, Вилли, хватит корчить глухонемого. Выкладывай всё как было!

И тогда плечи Шпрингера вдруг затряслись, колени подогнулись, и он потеряно сел, обхватив голову.

– Я не знаю, как всё получилось. Он даже собаку… – произнёс он глухо. – Она забилась под сарай, но он её всё равно достал.

– Собаку? – Вайс, ничего не понимая, взглянул на Олафа. – Какую собаку?

– Поначалу она лаяла, затем спряталась, но обер-лейтенант Бауэр вытащил её за цепь и заколол.

– Заколол?

– Да, кортиком. Он и смотрителя с женой… Увидев такое, Дирк хотел их застрелить, чтобы не мучились, но обер-лейтенант не дал. Он издевался над ними, прибивая к полу руки и ноги.

– И тогда ты…

– Да. Я хотел ему помешать. Им было уже много лет – старики. Старше моего дедушки Франца. Они не могли ему ответить. Я видел его глаза – глаза садиста. Это было ужасно! Всюду кровь, Бауэр скользил по ней, падал, по плечи в крови, с перекошенным лицом. Он как одержимый вгонял лезвие раз за разом и наслаждался криками. Наш первый помощник – кровожадная сволочь.

– Ну, это не новость, – произнёс Олаф. – Хуже другое, что ты нажил себе врага. Обер такого не простит. А ты хотя бы разок его достал?

Вилли кивнул, ещё ниже уронив голову, и тихо, протяжно вздохнул.

– Тогда он тебя точно изведёт. У нашей безлобой обезьяны, у которой череп начинается от бровей, память на такое длинная. Будь сейчас другое время, он бы точно отдал тебя под суд.

– В том-то и дело, что сейчас другое время, – задумчиво покачнувшись, сложил на груди руки Вайс. – Тут уж как кэп решит. Командир наш – тоже не подарок. Он привык относиться к экипажу покровительственно. Его власть на лодке куда выше, чем права любого из нас, но иногда он справедлив. И думаю, поступок Бауэра ему тоже не понравится. А с другой стороны, ты поднял руку на офицера, так что как он поступит, я судить не берусь.

– Что же с ним теперь делать? – спросил Олаф, кивнув на Шпрингера.

– Оставь его, – ответил Вайс. – Наш мальчик не так представлял себе пиратские набеги. В книжках о такой «романтике» не писали?

– Бауэр забрал с маяка ещё горячий кофейник! – поднял глаза Вилли. – Представляете? Они пили кофе, а он их убил и забрал кофейник.

– Птичка ранняя такая, на рассвете кофе пьёт… – заботливо похлопал его по плечу Вайс, задумчиво глядя на дёргающийся затылок. – Ладно, ладно, мы поняли, ты только, пожалуйста, снова не начни истерить. Пока здесь побудь, а я переговорю с вождём. Олаф, возьми у Мюллера таблетки, дай Вилли, пусть придёт в себя. Что там нам положено от переутомления? Кофеин, первитин?

– Не знаю. Я их не жру.

– Мюллер знает. Если командир захочет увидеть Вилли, он не должен выглядеть размазнёй.

– А ещё обер-лейтенант… – продолжал всхлипывать Шпрингер.

Больше Клим слушать не стал. Он тяжело поднялся, вышел из отсека и, покачиваясь, пошёл по проходу, с трудом переставляя ватные ноги. На душе было муторно и тошно. Он будто сам побывал на маяке и стоял по локоть в крови. Всем своим существом он ощущал причастность к убийству. Словно бесчувственная, набитая соломой кукла, Клим шёл сквозь кубрик, наступая на не успевшие убраться ноги и не слыша удивлённых возгласов в спину. Шёл, ничего не замечая и не разбирая дороги. Остановился, когда уткнулся в бронированную переборку центрального поста. Поднял голову, непонимающим взглядом уставился на лампу над дверью гальюна, с трудом вспоминая её предназначение. Лампа не горит – свободно. Клим потянул дверь на себя. В гальюне над крохотной раковиной два крана – один с пресной водой, другой с морской. Пресная – только для чистки зубов, морская – расходуй сколько угодно. Клим открыл до отказа оба крана, зачерпнув, обрушил на голову холодную свежесть. Поливал долго, пока не стал ощущать, что к нему начинают возвращаться звуки.