Неподвижные глаза гросс-адмирала глядят на часы. Дёниц наблюдает за стрелками, словно хамелеон за мухой, готовясь выбросить длинный язык. Наблюдает с портрета за движением фосфорной линии по цифрам в круге, расположенном под большим углом к его взгляду. С такого ракурса гросс-адмирал вряд ли может увидеть, который час, но он смотрит внимательно, не мигая.

– Однажды он пожал мне руку, – перехватив взгляд Мацуды, кивнул на портрет Хильмар Зимон. – Мы даже перекинулись парой слов. Так… ничего существенного. Кажется, это было что-то вроде: если вы в штаб, то я вас подвезу. Но я запомнил. Не каждый день гросс-адмиралы предлагают вам прокатиться на личных автомобилях.

Ему никто не ответил, и тогда Зимон подбросил на ладони лимон, вглядываясь в рисунок на жёлтой кожуре.

– Ешьте, Тадао, ешьте. Мне трудно представить вас без зубов.

Японец поднялся с дивана и нехотя сунул руку в коробку на столе.

– Когда-то у нас был обязательный ритуал, – продолжал Зимон, поставив стакан на угол стола. – Каждый день по одному лимону. Меня мучила изжога, но это лучше, чем беззубый рот. Предлагаю выдавить по стакану сока и помянуть нашего старшину Крюгера. С такой раной он наверняка не выжил. Я в этом уверен. Хорошо, если где-то на берегу Ланге предал его земле. Для подводника это большая роскошь.

– Значит, наш старшина пал как герой, – безразлично пожав плечами, произнёс дежурную фразу Бауэр и, не глядя на брызнувший на брюки сок, разрезал лимон надвое.

– Пал? – спросил Зимон. – Он что – споткнулся? Что за глупое выражение! На лодке Шальке боцман на Рождество решил повеселить команду. Он подменил в пистолете обойму на пустую и объявил, что сыграет в новогоднюю рулетку. Только забыл, что в стволе остался патрон, и снёс себе полголовы. Шальке в отчёте тоже написал, что он пал за Германию. А я себе представлял это так: шёл-шёл, рухнул, и полголовы долой. Бауэр, напомни, а на какой кочке споткнулся наш Крюгер?

Первый помощник промолчал, Зимон усмехнулся и принялся с интересом наблюдать за его руками. Стоя вокруг стола, каждый по-своему выжимал лимонный сок. Адэхи прокусил отверстие и, сжав в кулаке, выдавил содержимое в кружку. Мацуда порезал на дольки, выстроил их в ряд и, отказавшись от сахара, невозмутимо отправлял по очереди в рот. Бауэр же, разрезав лимон пополам, в каждую половину залил по ложке сгущёнки и с шумом высосал, не обращая внимания на прилипшую к кожуре обёрточную бумагу. Передёрнувшись, Зимон скривился и вдруг направил в лицо помощнику тяжёлый недвусмысленный взгляд:

– Зачем вы взяли на лодку кортик?

Бауэр замер с протянутой рукой. Неожиданный переход на «вы» не сулил ему ничего хорошего.

– Это моё личное оружие, герр командир, – начал он, невольно вытянувшись по стойке «смирно», и осторожно отложил остатки лимона на стол. – Я считаю, что офицерский кортик всегда должен быть рядом с его владельцем.

– Ещё одна непроходимая глупость. Напомню вам устав, в котором сказано, что кортик является атрибутом парадной формы одежды. Место ему на берегу, в шкафу с ценными для вас вещами, – Зимон вдруг осмотрел первого помощника с головы до ног и с любопытством спросил: – Может, вы и парадную форму взяли на лодку? Тогда почему не надели, отправившись на маяк? Вот было бы интересно понаблюдать, как вы балансируете в ней на волнах в шлюпке.

– Нет, – смутился Бауэр. – Парадную форму я оставил на берегу для подобающих тому случаев. Герр командир, почему вы спрашиваете меня о кортике, а не хотите обсудить поведение матроса Шпрингера? – попытался он сменить тему. – Я требую наказания за невыполнение моего приказа!

– Требовать вы будете от шлюх в борделе, – хмыкнул Зимон. – А здесь требую я!

– Простите, герр командир, но Шпрингер поднял на меня руку. Тому есть свидетели. Подобное поведение требует наказания.

– Да-да, карать немедленно и только невиновных. Где-то я уже такое слышал. Кажется, это один из опусов нашего красноречивого доктора Гёбельса. А вас не смущает, Бауэр, что вы оскорбили офицерский кортик, превратив его в нож мясника?

– Герр командир! – вздёрнул подбородок первый помощник. – Я выполнил ваш приказ! Передо мной была поставлена задача, и я с нею отлично справился. Эти лимоны ещё хранят запах маяка, а мы уже их едим.

– Запах? Или на них сохранились следы чего-то другого? Присмотритесь, почему-то мне они кажутся заляпанными кровью. Замечу, что вы могли бы выполнить поставленную мною задачу и не таким варварским способом. Скажите, вы видели, чтобы я расстреливал экипажи торпедированных нами судов?

– Нет, – терпеливо ответил Бауэр.

– Тогда позволю себе спросить, а до назначения в мой экипаж вы случайно не проходили службу на лодке командира Гейнца Эка?

– Конечно же, нет! Почему вы меня об этом спрашиваете?

– За всю историю Кригсмарине только Эк опустился до стрельбы по терпящим бедствие морякам. Кажется, это были греки. Запомните, мы враги лишь до того момента, пока не свалились в воду, а затем вступает в силу неписаный кодекс – они спасают нас, а мы помогаем им. Вы о таком не слыхали?

– Герр командир, конечно же, я всё это знаю, но как ваши слова относятся к происшествию на маяке?

– Никак. Я не провожу никаких параллелей – оставляю это на вашей совести. Бауэр, может, вы заметите какое-то сходство?

– Я вас не понимаю, герр командир. Так вы накажете матроса Шпрингера?

– За что? За то, что он отказался стрелять вместе с вами по барахтающимся в воде людям? Или дело было не так? Он не захотел принимать участие в устроенной вами резне?

Насупившись, Бауэр некоторое время переваривал услышанное и, переминаясь с ноги на ногу, бросал косые взгляды то на невозмутимого Мацуду, то на каменное лицо командира Зимона. Адэхи же сидел с таким видом, будто помощника и вовсе не было в каюте. Смотрел сквозь него и лениво зевал. От всего этого Бауэру стало не по себе.

– Мне непонятны ваши аллегории, герр командир. Я хотел бы услышать более конкретно – какое будет ваше решение?

– Соломоново.

– Какое?

– Да никакое! Идите, Бауэр, с моих глаз, не доводите до решения, которое вам может не понравиться. И вот что ещё… – щёлкнул пальцами Зимон, останавливая уже занесшего ногу через комингс первого помощника, – оставьте в покое бедного Шпрингера. Это в ваших же интересах. Мой вам совет – сделайте вид, что ничего не произошло.

Побледневший Бауэр сдержанно кивнул и, отряхнув с брюк несуществующие крошки, вышел, подчёркнуто тщательно затворив за собой дверь. Вслед за ним поднялся Адэхи. Выпив залпом выдавленный сок, он стряхнул на пол остатки мякоти и громко припечатал кружку к столу:

– А я всё-таки выпью за здоровье Крюгера. Очень надеюсь, что он всё ещё жив. Простите, господа, у меня дела.

И направился в противоположную от первого помощника сторону – в машинное отделение.

– Что скажешь, Тадао? – ухмыльнулся Зимон, когда они с японцем неожиданно остались одни. – Глядя на вашу постную физиономию, мне трудно понять ход ваших мыслей. Как по-вашему, должен ли я наказать Шпрингера?

– Вы командир, и любое ваше решение будет правильным, – дипломатично увильнул от прямого ответа японец.

– Даже если я прикажу вам прыгнуть за борт? Всё это чушь. Самодуров в Германии всегда хватало и без меня. Хотя они, – Зимон кивнул в сторону матросского кубрика, – таковым меня и должны считать. Между самодурством и дисциплиной – грань размытая. Запомни, мой японский друг, если про известную актрису больше не говорят, что она – шлюха, значит, она теряет популярность. А если командира лодки подчинённые в разговоре между собой хотя бы иногда не называют конченым мудаком, значит, его пора снимать с должности. Любой командир только тогда заслуживает уважения, когда сумеет сделать жизнь своего экипажа невыносимой. Отблагодарит его экипаж, когда поймёт, что остался жив лишь благодаря жёсткости командира. Теперь о Бауэре. Как первый помощник он меня более-менее устраивает. Во всяком случае, за неимением других. А вот как человек он, бесспорно, мерзавец. И дело даже не в устроенной им резне. У меня осталась лишь половина экипажа, и потому каждый должен работать за двоих. Иначе наша лодка превратится в корыто, которое только и способно, что ненадолго нырять под воду. А утонет или не утонет – лишь вопрос времени. Здесь каждый должен думать о том, как заменить недостающее звено, а не о том, на чьей он стороне. Это и называется «сплочённый экипаж». А поведение Бауэра вносит в него раскол. Считай, что оставшуюся половину он стремится ещё раз поделить надвое. Могу я ему такое позволить? Чёрта с два! А эта его идиотская тяга всегда выделять любимчиков и неугодных? Она меня бесит! Ведь сколько уж я ему говорил – если ненавидишь, то всех. А если ты получил офицерские погоны, чтобы брататься с каждым встречным матросом, то уж, будь любезен, доберись до последнего трюмного и облобызай также и его. Получи он в своё распоряжение лодку, экипаж тут же превратится в два враждующих лагеря. Я понимаю, что рано или поздно, но мы все сдохнем. Получим пробоину и пойдём ко дну. И скорее рано, чем поздно, поскольку остались одни, а вызов бросили всему миру. Но, чёрт побери, я хочу остаться до конца командиром, а не нянькой, выясняющей, кто кому первый швырнул песком в глаза! Тадао, у вас, японцев, всегда есть правила на все случаи жизни. Что ни спроси, вы тут же тянете их из кармана и с умным видом суёте в нос первому встречному. А что по такому случаю говорят ваши самурайские кодексы?

– Наш кодекс бусидо на то и самурайский, что понятен лишь самураям. Но если будет угодно… – улыбнулся Мацуда, – то вот вам первое золотое правило: настоящая цель в том, чтобы жить, когда нужно жить, и умереть, когда нужно умереть.

Зимон задумался, лениво почёсывая давно небритый подбородок.

– Только и всего? Это и есть ваше золотое правило? Не впечатлён. У нас говорят, что правило только в том случае золотое, если оно приносит золото. Признаться, я надеялся на более дельный совет.

– Терпение, Хильмар-сан. Нужно уметь ждать, и ответ придёт сам собой.

– Тоже ахинея какая-то. Можно терпеливо, до умопомрачения, ждать поезда, где рельс не видно даже на горизонте. У меня сложилось такое впечатление, что вы сами ничего не понимаете, но старательно делаете вид, что владеете скрытой истиной. С умным видом извергаете поверхностные тезисы, годящиеся лишь для дешёвых газетных передовиц. Но напомню вам, мой друг, что на поверхности плавает только дерьмо, а за жемчугом нужно нырять. О равновесии в природе ничего не слыхали? Действие равно противодействию. Обер-лейтенант Бауэр ненавидит меня так же, как я презираю его. Будь у меня возможность, я бы тут же от него избавился. А согласно закону равновесия, Бауэр так же мечтает избавиться от меня. И вот здесь терпение может сыграть злую шутку. Но, с другой стороны, и поспешность не приведёт ни к чему хорошему.

– Хотите начистоту? – вдруг перебил размышления Зимона Мацуда. – Я рад, что вы тоже видите разделяющую вас с Бауэром пропасть. Признаюсь, мне это бросилось в глаза, стоило в первый день спуститься в лодку. Вы продолжаете собственную войну только потому, что так велят ваша гордость, офицерский долг, присяга. Мне это понятно. В душе вы, как и я, считаете плен позором, ставите долг выше собственной жизни, хотите продолжать воевать, потому что вы воин. Ваш же помощник остался лишь оттого, что увидел возможность освободиться от этих самых правил морали, требований, приказов, почувствовать вкус безнаказанности. Здесь и кроется антагонизм ваших отношений. И вот когда, казалось бы, всё свершилось, вот она, свобода, и Бауэр ощутил вкус крови, – вы вдруг не даёте ему насладиться этой свободой в полной мере. Говорите о чуждых, неписаных кодексах, малопонятных ему морских законах. Однако вся беда в том, что человеку, в сущности, по вкусу безнаказанность. Анархия не раз собирала под свои знамёна огромные армии. Поведение Бауэра может понравиться и многим другим матросам вашего экипажа. И тогда эта лодка точно превратится в корыто.

– Может быть, может быть… – нахмурился Зимон. – Всё это от безделья. Гуманизм и человечность в вопросах поддержания боевой готовности – вещи преступные уже по определению. Знаете такую присказку насчёт ребёнка и матроса? Честный ребёнок любит не папу с мамой, а леденец в шоколаде. Честный матрос хочет не служить, а спать. Поэтому к службе его надо принудить. Дружище, сделайте одолжение – идите в центральный пост и немедленно объявите тревогу! Поначалу из-за течи в центральном посту, затем – атака самолёта противника. Как закончат, прикажите устранить поломку всех торпедных аппаратов! Можете ещё что-нибудь придумать. Дым в отсеке, отказ управления, пробоина в корпусе. Дайте волю фантазии. А я поищу свой секундомер, и поглядим, на что мы ещё способны. Я стряхну с них эту ржавчину! Говорите, анархия по нраву? Чёрта с два!

После грохота десятка ног неожиданно возникшая тишина кажется мрачным кладбищенским безмолвием. Разве только с той разницей, что над головой, вместо бледной луны в облаках, в клубах сырости мерцает красный фонарь. В его тусклом отблеске лица превращаются в вытянутые кровавые маски. Бегущая со лба капля пота сверкает, словно осколок рубина. Вайс смахивает её и вдруг заходится сухим надрывным кашлем. Только что дали отбой учебной тревоге по устранению течи воды в аккумуляторном отсеке. А батарей под палубой столько, что их свинцовые пластины весят больше, чем все остальные механизмы. В жизни это самое отвратительное, что может произойти на подводной лодке. Испаряющиеся клубы кислоты выедают глаза, выжигают лёгкие, кожа рук превращается в белые потрескавшиеся лохмотья, сплошь усеянные кровавыми волдырями. Работать приходится в масках, но они помогают мало, и Вайс содрогается вполне натурально, будто и вправду надышался кислотных испарений. Обессиленные механики лежат вповалку рядом с ним на полу, но, услышав надрывный кашель, начинают расползаться точно от прокажённого.

– Кэп ведёт себя так, словно он единственная высшая инстанция на этом свете, – стонет Вайс, толкнув в бок едва различимого Олафа. – Он возомнил себя пупом земли.

Но Олаф молчит, и Вайс трясёт его за плечо:

– Эй, механик, не уходи в себя, там тебя найдут в два счёта. Я говорю, заносит нашего командира, он будто с цепи сорвался.

– А вот ты ему сам об этом и скажи, – кряхтит Олаф и, будто заразившись, тоже начинает кашлять.

Затем снова наступает тишина, и слышатся лишь тяжёлое дыхание да возня вдоль отсека стремящихся занять свободное пространство матросов. Никто не пытается встать. Клим потянул на шею кислородную маску и, разглядев рядом выпуклые глаза Шпрингера, стащил с его носа зажимающую прищепку. Вилли никак не отреагировал и, безвольно навалившись на переборку, лишь устало уронил голову.

– На кораблях корсаров аккумуляторов не было? – попытался пошутить Клим, напомнив ему о детских увлечениях. – У пиратов тревога, если только на горизонте чужой корабль?

– Какой из меня пират? – тихо отозвался Вилли. – От одного вида крови у меня земля уходит из-под ног. Да и грабитель я никудышный. На это Рождество к нам на флотилию приезжал гросс-адмирал Дёниц. Его адъютант нёс два ведра. В одном шампанское, а в другом часы. Разные часы, одни с браслетами, другие без. Были с дарственными надписями на непонятных языках и неизвестным нам людям. Попадались ещё почти новые, но в основном старые и потёртые. Мы все понимали, откуда эти часы. Адъютант поставил ведро на стол и сказал: «Разбирайте! Это вам рождественские подарки!» Я удивился, но в ведро сразу полезла куча рук. Жадных, загребущих рук. Тащили по несколько штук. А я так и не смог.

– Это ещё что! – неожиданно оживился Олаф. – Короче!..

– Ну, если ты говоришь «короче», – хмыкнул Вайс, – то теперь жди трепни на час.

– Я ещё до войны, – даже не удостоил его взглядом Олаф, – ходил на учебном паруснике в Голландию! Только встали в порту, так все сразу врассыпную на берег, знакомиться с местными достопримечательностями. А достопримечательности в Голландии одни – дешёвые бабы! Они тоже хорошо знали своё дело и ждали нас тут же вдоль причалов. Так вот, про часы! Одна проворная шлюха стащила их у меня с руки, когда я раскладывал её на скамейке в парке тут же, по соседству с портом. Что обидно, я даже не почувствовал – в какой момент?! Обнаружил пропажу, когда восстанавливал силы в местной пивнухе. А часы хорошие были, с серебряным корпусом, инкрустированные какими-то зелёными камнями. В общем, испортила всё удовольствие. Бросился эту стерву искать, да где там! Потом всю ночь заливал горе, состязаясь в выпитых литрах с голландскими портовыми докерами, и к утру еле добрался на корабль. А там уже вовсю обмен приключениями. Сначала потрепались за жизнь, то есть, кто вероятней всего вернулся с берега с триппером, а потом начали выворачивать карманы, хвастаясь добытыми сувенирами. И вот тут один выкладывает на стол мои часы! Смотрю и не верю глазам – они самые! Я сдуру на него, да сразу в небритую морду! А оказалось, его вины не было. Под утро он эти часы спёр из ридикюля полусонной пьяной шлюхи, когда раздумывал, стоит ли положить ей туда плату. Однако, рассудив, что работал больше он, чем она, то и вознаграждения заслуживает один он, без зазрения совести отблагодарил себя часами.

Довольный собственным рассказом Олаф засмеялся и подвёл итог:

– Но я их всё равно потом пропил.

От его рассказа Климу стало не по себе. Он брезгливо взглянул в темноту, разыскивая лицо Олафа:

– Ты хоть понял, о чём говорил Вилли?

– Да, – удивился Олаф. – О часах.

– Если ещё раз объявят тревогу, я сойду с ума, – неожиданно застонал электрик Ломан.

– Учебные тревоги на лодке – гарантия её жизни! – то ли пытаясь оправдать командира, то ли передразнивая, тут же переключился на электрика Олаф. – Кэп говорит, что этого не понимает только тот, у кого мозги заросли паутиной.

– Плевать я хотел на кэпа! – вдруг выкрикнул Ломан, и все разом повернули головы в его сторону.

– Потише, приятель, – одёрнул Ломана Вайс и, тяжело поднявшись, направился вдоль кубрика. – Кажется, ещё одна наша дрессировка закончена. Можете выдохнуть.

За ним потянулись остальные. Заметив свободную койку, Клим бросился вдоль прохода и первым перемахнул через ограждение. Но койка оказалась занятой. Свернувшись клубком, на одеяле спал Йохан. Кот с редким трёхцветным окрасом, даже с претензией на неизвестную благородную породу, но запущенный и с давно не чёсаной шерстью. Без лишних церемоний, грубо, за шиворот сдвинув кота к краю, Клим занял место у стены. Недовольный клубок развернулся, заворчал и окатил его лениво-презрительным взглядом.

– Тащи своих блох от меня подальше, – не остался в долгу Клим, удивившись собственной злости.

– Нет у него блох, – вступился за Йохана Олаф. – Раньше были, но после того, как в Лорьяне он свалился в бочку с соляркой, не осталось ни одной. Хотя все по привычке, считают его блохастым.

Олаф занял койку через проход напротив и теперь ехидно выглядывал из-за шторы.

– Скорее паршивая живность появится у тебя. Лоснящиеся жирные вши и блохи! В тёплых морях мы хотя бы могли помыться, плавая нагишом вокруг лодки, а здесь завонялись как столетние козлы. Хотя там тоже полно своих гадостей. Те же акулы. Как-то спасали экипаж с нашего напоровшегося на подводную глыбу танкера. Плавали в темноте и разыскивали горящие на жилетах красные лампочки. Только увидим, гребём изо всех сил, пытаемся подойти, а там жуткий крик, вода вскипает – и достаём половину туловища.

– Мерзость! – неожиданно скрипит с нижней койки зубами Ломан. – Что за чушь ты несёшь? Только что придумал?

– Заткнись, недоумок! – не остаётся в долгу Олаф, и на короткое время наступает тишина.

Клим сверху посмотрел вдоль кубрика. Куда не глянешь, всюду измученные, тупые лица, без единого проблеска в глазах, не вызывающие ничего, кроме отвращения и раздражения. Если с кем-то встречался взглядом, то в ответ получал ту же реакцию. Даже не верилось, что где-то живут улыбающиеся люди, есть уютные дома с тёплыми квартирами, зелёные сады, твёрдая почва под ногами. Вместо трюмной вони витает запах сирени.

– Сейчас день или ночь? – вдруг, ни к кому не обращаясь, задался вопросом Ломан.

– Какая тебе разница? – тут же откликнулся Олаф.

– А где мы сейчас находимся? – не унимался Ломан. – Всё ещё у берегов англичан?

– Да какое тебе дело, дебил?

Тяжело вздохнув, Клим отвернулся к стене. В воздухе витала беспричинная злоба, и он чувствовал, что начинает поддаваться общему настроению. Ещё Клим давно обратил внимание, что на лодке царит невероятная кастовость. Подводники, впрочем, как и все моряки, не скрывают общее презрение к сухопутным крысам, считая их недостойным уважения мусором. Но затем идёт разделение на тех, кто ходит по воде и под водой. Здесь уж матросам с кораблей лучше не попадаться подводникам под руку. Эти до непристойности упиваются собственной исключительностью и профессиональной гордостью. Но и на самой лодке существует разделение на машинное отделение и всех остальных. Даже в такой тесной трубе, если нет против кого объединиться извне, то кастовый дух безраздельно витает в отсеках, расчленяя на своих и чужих. Но и это ещё не всё. Машинное отделение, в свою очередь, тоже делится на электриков и дизелистов. И тут уж кого в данный момент больше, за тем и правда. Но существует единственно особая каста, перед которой пасуют все остальные, – маленькая привилегированная каста, приближённая к коку, офицерам и, что более весомо, – к командиру. Это радисты и акустики. Её яркий представитель Мюллер неожиданно появляется в дверях кубрика и заупокойным голосом вдруг сообщает:

– Убили Вольфганга Люта.

«Кто это?» – хотел спросить Клим, но, увидев общую реакцию, вовремя прикусил язык.

– Как убили?! – вскочил с койки Олаф. – Англичане?

– Немецкий часовой.

– Чего ты несёшь? – оторвал от подушки голову Ломан. – Вы что сегодня, соревнуетесь, кто придумает большую дурость?

– Легенду нельзя убить, – не поверил Шпрингер.

Словно пастор на проповеди, Мюллер закрыл глаза, опустил голову, погрузился в скорбную паузу, но желание похвастаться собственной осведомлённостью взяло верх, и он окинул кубрик высокомерным взглядом.

– Сейчас, камрады, в Германии творится такое, что лучше держаться от неё далеко и ещё дальше. Радио говорит, что наш Фатерлянд наводнили дезертиры, беженцы, мародёры, но самое страшное – вырвавшиеся на свободу и горящие местью пленные лагерей. Всюду такой бедлам, что англичане для наведения порядка разрешили по ночам немецкие патрули, а у важных объектов стали выставлять часовых. В настоящее время немецкое правительство во главе с гросс-адмиралом Дёницем находится в Мюрвике, в военно-морском училище. Лют организовал его охрану, но пять дней назад, тринадцатого мая, часовой не разглядел его в тумане и влепил пулю аккурат под козырёк фуражки. Сегодня прощание. Радио так и говорит: с подобающими почестями и салютом. По всей Германии собирают командиров-подводников, чтобы нести на процессии награды нашего прославленного Люта.

– Чёрт! – растрогался Олаф. – А ведь я мог попасть на его сто восемьдесят первую. Лодка Люта стояла рядом с нашей, и им срочно требовался механик. Они тогда готовились побить рекорд по длительности патрулирования. Проболтались в море тяжёлых двести шесть дней, но зато весь экипаж получил железные кресты первого класса. Мне бы на грудь в самый раз. Бабы на него западали, как пчёлы на мёд.

Внезапно над дверью вспыхнул фонарь, и каркающий простуженный голос боцмана в динамике заставил всех вылететь из коек.

– Воздушная тревога, канальи! Неопознанный самолёт! Вахтенным по местам боевого расписания, свободные в нос!

– Да когда они уже наиграются?! – взвыл Ломан.

– Будем пробегать через центральный пост, спроси у командира! – огрызнулся Олаф.

Он бросился к двери, но столкнулся с выскочившим из гальюна Вайсом. Вайс стоял со спущенными штанами и злобно озирался по сторонам.

– Проклятье! Посрать толком не дадут!

Лодка, наклонившись вперёд, медленно набирала скорость, хлопая закрывающимися люками и дверьми. Палуба под ногами заскользила, уже привычно загрохотав посыпавшейся на камбузе посудой. И вдруг в борт ударили два близких взрыва. Воздух в кубрике зазвенел, и Климу показалось, что в надетое на голову ведро градом посыпались булыжники. Йохан пулей вылетел из койки и, перелетев через его голову, бросился искать спасение в сплетении труб и проводов.

Так и не успевший надеть штаны Вайс рухнул на пол, покатился в угол, и уже оттуда поражённо выкрикнул:

– Тревога не учебная?! Так она настоящая?!

Обхватив рукоятки перископа, Зимон вращался вместе с ним, пока стёкла не залила вода. В окуляре поплыла быстро темнеющая зелёная муть, и тогда он, скривившись, отстранился, будто увидел что-то непристойное.

– «Каталина», – произнёс Зимон, оглядев центральный пост. – Сейчас вернётся. Адэхи, если мы сами не уйдём наковальней на дно, то нас туда отправят американцы.

Адэхи кивнул и, положив руки на плечи рулевым, приказал перевести рули на максимальное погружение. Теперь лодка, гудя выпускаемым из балластных цистерн воздухом, проваливалась в бездну, словно несущийся по склону лыжник. Так бежит в глубину леса волк, заслышав горны охотников. Через центральный пост с грохотом перекатился сорвавшийся с крепления огнетушитель, но на него никто не обратил внимание. Затем над головой снова ухнули два взрыва. Самолёт сбросил бомбы во всё ещё вращающуюся воронку, однако опоздал. Лодка уже была в безопасности.

– Теперь они знают о нас, – заметил Зимон. – Если маяк ещё можно было надеяться списать на банду преступников, а подрыв «Омахи» на мины, то теперь на лодку начнут охоту. А если имеешь информацию, что искать, то обязательно найдёшь.

– Логично покинуть это место как можно быстрее, – согласился Мацуда.

– Логично, логично… – недовольно потерев переносицу, поморщился Зимон, затем, увидев рядом боцмана, не удержался от улыбки. – Рикен, ваши красные глаза похожи на глаза похотливого кролика. Идите, поспите. К тому же вы, кажется, простужены.

– Спать? – поразился боцман. – Но…

– Вот именно, плюньте на всё и ложитесь спать, – отмахнулся, указав на дверь, Зимон и обернулся к Мацуде. – Конечно, нужно покидать этот район. Это понятно даже нашему любимцу Йохану. Всё так бы и было, если бы не одна мелочь. Адэхи, сколько у нас топлива?

– Мало, герр командир, меньше двадцати процентов.

– Слыхали, Тадао, – мало. С таким запасом мы можем разве что сделать вояж к югу Англии, а я хочу гораздо дальше.

– К берегам Франции?

– Ещё дальше. Нам нужен простор. Туда, где самолёты – редкость, а океан кишит от жирных целей. Ещё там тепло, и наши заплесневевшие задницы будут этому только рады.

– Вы имеете в виду Испанию?

– Гибралтар. Точнее, его дальние подступы. Меня всегда удивляло, почему папа Дёниц так мало уделял внимания именно этому району? По сути, Гибралтар – это огромная воронка, куда стекаются корабли со всей Атлантики. Верно и то, что сами ворота опасны, их охраняют как хороший хозяин богатое подворье. Но отправь десяток лодок на дальний рубеж, эдак миль за сто, и бери карасей голыми руками. Хорошо бы и нам там порыбачить, для этого у нас ещё есть четыре жирных гарпуна, да вот незадача – пустые баки. Но если выследить зазевавшуюся калошу и прежде, чем пустить её на дно, перекачать топливо? Как вам такое предложение?

– Предложение неплохое, – согласился Мацуда, – но как оно увяжется с обнаружившим нас самолётом? Море здесь скоро будет кишеть охотниками. Над головой станет тесно от американских и английских эсминцев.

– В яблочко! Так и будет, – согласился Зимон. – В данную минуту эти псы уже срываются с цепей и несутся к нам со всех сторон. Сбегутся в точку, какую им дал самолёт, а не обнаружив лодку, начнут расширять поиск. Возможно, даже подтянут авианосец и поднимут в воздух тучи навозных мух. Но с другой стороны, янки тоже понимают, что нас спугнули и мы будем искать спасение в открытом море. Там, где глубже и проще уйти от преследования. Постепенно район поиска начнёт смещаться в океан, на запад, в то время, когда мы пойдём на восток. Теперь ход за нами. А знаешь, Тадао, самостоятельность мне начинает нравиться. Определять, без окриков из штаба, самому, куда плыть – дорогого стоит.

– Вы хотите отсидеться у берегов Англии?

– И чем ближе, тем лучше. Пусть ищут нас на просторах, а мы спрячемся у них под юбкой. И опять же, когда я говорил о калоше, то имел в виду именно калошу, а не океанский лайнер. Мне нужно корыто, которое боится и от берега-то отойти. Желательно без радиостанции и с экипажем не больше десятка человек. Я не собираюсь устраивать Арденнское сражение. Но в то же время наша жертва должна обладать хорошим запасом топлива. Когда я ещё был вторым помощником, мы из пушки потопили в норвежских фьордах небольшой морской паром. Что-то подобное я хотел бы повстречать и на этот раз.

– Хильмар-сан, как вы себе это представляете?

– Как? Больше фантазии, мой японский друг! Представьте – кромешная ночь, в небе ни единой искры, темно, как в заднице у медведя, а где-то рядом невидимый берег. Его близость и успокаивает, и таит опасность. Сонное судно еле ползёт, ожидая рассвета и боясь напороться на камни. А в это время к его борту пристаёт лодка с нашим бородатым отребьем. Короткая бойня, и Адэхи уже тянет топливный шланг в их трюм. Стремительный налёт, топим все следы, и прямым ходом под тёплое солнце Мадейры. Да, и кстати, дружище, это нападение возглавите вы!