Лодку раскачивает, но это не мешает механикам обедать. Сидя между дизелей, на полу, они держат алюминиевые миски между колен и с аппетитом уминают пёструю смесь из тушёной картошки вперемешку с брюссельской капустой. Через открытую дверь переборки Клим видел, как извивался за плитой кок. Крохотный камбуз не позволял ему сделать в сторону хотя бы шаг. Масло на сковороде трещало и летело ему на майку, а запах горелой картошки перебил даже запах двигателей. Клим задумчиво повертел вилку, рассматривая с разных сторон чёрный кусок с блестящими каплями жира. Что это было в его миске – оставалось загадкой.

– Ешь, ешь! – подмигнул Олаф. – Всё полезно, что в рот полезло!

Клим выдавил жалкую улыбку и отложил миску в сторону – в пригоревший кусок солонины впечатался сумевший в тяжёлый час сохранить лапки и усы таракан. Протиснувшись за спиной кока, в дверях появился боцман. На этот раз он был весел, и по блуждающей глупой улыбке чувствовалось что Рикен слегка подшофе.

– Внимание на проходе! – вдруг заорал во всю глотку боцман. – Главный инженер идёт!

Механики как один отставили тарелки, встали и, прижимаясь к стенкам двигателей, образовали узкий коридор. Вошедший следом Адэхи смущённо улыбнулся, но никто и не думал над ним шутить или смеяться. Все глядели серьёзно и с уважением. Это было признание. Теперь он для всех тот, от кого зависит их жизнь.

– Скажете что-нибудь, господин главный инженер? – подыгрывает общему настроению Рикен.

– Приятного аппетита, – кивает Адэхи.

– Прекрасная речь! – похлопал в ладони боцман. – А теперь отдыхаем, парни. Кроме вахты, командир дал всем час отдыха, потом у него есть кое-какие планы.

– Опять будем гоняться за крейсерами? – хмыкнул Вайс.

– Нет, – неожиданно серьёзно ответил Рикен. – С запасами у нас неважно. Топлива, сами знаете, всего что-то около двадцати процентов, а еды – так и неделю не протянем.

Наморщив лоб, боцман прищурил глаза и обстоятельно зашевелил губами, словно вёл подсчёт оставшимся запасам. Потом вдруг хлопнул себя по ляжкам, неожиданно вспомнив о неотложных делах, и загадочно повторил: – Отдыхаем до времени, парни, – затем исчез. Адэхи подошёл к Климу и, кивнув на дверь в электромеханический отсек, шепнул:

– Отойдём, поговорим.

На этот раз отсек электромоторов блестит чистотой и залит ярким белым светом. Повреждённые приборы на распределительных щитах уже заменили, их чёрные стрелки, как стойкие часовые, замерли неподвижно, каждая в своём секторе. В конце отсека – глухая водонепроницаемая переборка с крышкой кормового торпедного аппарата. По бокам – два компрессора, подающие сжатый воздух в цистерны погружения. Всё это Клим уже знал от Вайса. Кажется, старшина всерьёз захотел сделать из него механика.

Адэхи плотно закрыл на рычаг дверь и, присев на бочку электродвигателя, сочувственно произнёс:

– Плохо ощущать себя среди чужих? Знаю, понимаю…

Клим промолчал. Тогда Адэхи, пошарив глазами по закуткам, спросил:

– Ты не видел нашего Йохана?

– Йохана? Кто это?

– Кот.

– На лодке есть кот? – искренне удивился Клим.

– Есть. Вечно забьётся куда-нибудь в трюм или за баллоны. Если спокойно – спит у кого-нибудь в койке, а если после бомбёжки, то вытаскиваем откуда-нибудь из-под проводки. Хотели на берег отдать с обер-лейтенантом Ланге, так тоже не смогли найти. Так с нами и катается. Но он моторные отсеки не любит, чаще прячется в носу. Просто помни о нём, чтобы не наступить. Удивительное дело – сколько раз мог сбежать, а не сбежал.

Адэхи почесал под косой в затылке, и Клим догадался, что сейчас он скажет то, ради чего затеял этот разговор. Не из-за кота же!

– Командиру сейчас не до тебя, – начал Адэхи, – а первый помощник, если о тебе вспоминает, то рвётся устроить допрос. Однако тебе нечего бояться, пока ты под моей защитой, и с командиром я о тебе сам поговорю. Да-да, я тебя взял, и я за тебя отвечаю. Но и ты об этом помни. Так сказать – доверие за доверие. Или, как любил говорить мой вождь, дружи с пчелой – всегда будешь с мёдом, а поведёшься с жуком – утонешь в дерьме. А теперь расскажи мне о себе. То, что ты про тральщик механикам рассказывал, мне уже передали. Ты мне интересен как человек. Должен же я знать, за кого поручился? С этого и начнём.

– Что мне вам рассказать?

– Адэхи. Называй меня просто Адэхи. А о себе расскажи то, что не рассказывал другим. Время у нас есть, так что давай издалека. Где родился? Где вырос? Кто твои родители?

– У меня нет родителей.

Такой ответ Адэхи слегка озадачил.

– Ты сирота? – спросил он недоверчиво.

Клим утвердительно кивнул, и тут уж наступил черёд удивляться ему. Он ожидал увидеть дежурное сочувствие, ахи, вздохи. К такому Клим уже привык. Детьми они любили ходить по городским рынкам, водрузив на головы бескозырки с названием детдома. Директор Данил Иванович заказал такие на всех мальчишек, но, увидев, как разрыдались девчонки, раздал им тоже. Шумным морским отрядом они ходили вдоль прилавков, и редко какая торговка могла устоять и не пустить слезу. Как правило, возвращались с карманами, набитыми пирожками с прилипшими к ним леденцами. Повзрослев, Клим предпочитал скрывать своё детдомовское прошлое, а если кто-то пытался его пожалеть, то злился и дерзил. Но Адэхи и не думал сокрушаться или рассыпаться в сочувствиях. Он провёл рукой по выпирающему нагрудному карману унтер-офицерского кителя и, покачивая головой, с таинственным видом произнёс:

– Теперь я понимаю, почему он повелел мне тебя спасти.

Внимательно наблюдая за его рукой, Клим невольно задался вопросом, что находится в кармане, но что-то подсказывало, что вслух спрашивать об этом не стоит. Возможно, там что-то личное, касающееся только его владельца. Но, уже открыв рот, Клим не смог остановиться и неожиданно для себя выпалил вопрос, как ему потом показалось, ещё более бестактный, чем о предмете в кармане:

– Адэхи, ты настоящий индеец?

– Ты где-то видел индейцев поддельных? – ничуть не удивившись, ответил вопросом Адэхи. По всей видимости, к подобному любопытству он тоже привык.

– Нет… – стушевался Клим. – Прости…

– За что? Поддельных индейцев ты не увидишь, потому что никто не захочет оказаться в нашей шкуре. В этой части света почему-то принято считать, что индейцы – это лихие воины, метко швыряющие во всё живое томагавки и укуривающиеся у костра трубкой мира. Всё враньё. Есть только вымирающие племена. Ещё сто лет назад мой коренной народ Отоми заселял Мексику между берегами двух океанов. Теперь же остались лишь жалкие резервации. Скоро исчезнут и они. Во всяком случае, белые делают для этого всё возможное. Они, как огненные муравьи, проникают всюду, чтобы пожирать наши леса и пастбища, превращая их в плантации.

– Но ты же здесь, с белыми? Ты служишь им! Ты сделал всё, чтобы утопить крейсер. И ваш командир на этом не остановится.

– Ах, ты об этом? Поверь, руки чисты только у безруких. А в экипаже я чувствую себя полноценным человеком. Впервые я кому-то нужен. И главное – здесь я на равных. Командиру Зимону неважно, какая у тебя кожа. Ему важно, что у тебя в голове. В экипаже нет ни одного члена Национал-социалистической партии. Обер-лейтенант Бауэр хотел вступить, но командир его сразу предупредил – на лодку ни ногой. Пусть ищет другую или место на берегу. Наш кэп правильно считает, что лодкой управляют не идеи, а руки. Идейные только вредят, потому что главное их оружие – не торпеды, а доносы. Выживают лишь люди с убеждениями. С убеждениями, а не с идеями. Осознавать себя необходимым, Клим, важно для любого человека. Я оказался не нужным даже собственному племени, а здесь от меня зависят жизни людей.

– Тебя выгнали из племени?

– Нет, – засмеялся Адэхи. – Меня продали. И цена мне была – фарфоровые бусы. Фрау Урсула любила мне об этом напоминать. Самые обыкновенные бусы, которые понравились дочери вождя Ёри. Да и вождь наш был совсем не таким, как рисуют ваши художники. Ни коня, ни перьев. Разжиревший, обрюзгший и пристрастившийся к огненной воде белых. Этим и воспользовалась фрау Урсула Райхенбах. Пастор сказал ей, что за одного заблудшего дикаря, обращённого в правильную веру, простятся все грехи. Видать, много было у фрау грехов, раз взялась она за это дело так серьёзно. Я, Клим, тоже сирота, и вступиться за меня было некому. На плантации я оказался, когда мне исполнилось всего десять лет. И это были страшные годы. Если фрау заставляла меня учить молитвы и пересказывать всё, что прочитал в церкви пастор Эрдман, то хозяин Вольфрам Райхенбах был само воплощение зла. Ему мало было просто приказать управляющему, креолу Кампасу, исполосовать работнику спину плетью. После наказания управляющий поливал раны лимонным соком или посыпал красным перцем. Ты когда-нибудь пробовал, что такое плеть-девятихвостка?

– Нас никогда не били, – не смог скрыть потрясения Клим. – Данил Иванович, конечно, мог дать подзатыльник.

– Подзатыльник? – улыбнулся Адэхи. – Фрау ладонью сломала нос попрошайке Джону, нечаянно схватившему её после проповеди за платье. Мощная женщина. Гора! В церкви занимала два места. Удивительное дело – как белые могут быстро меняться. Райхенбахи приплыли в Мексику в начале тридцатых с первой волной немцев-переселенцев. И тогда они были сама добродетель. Набожные и добрые. Но проходит всего два года, и они превращаются в посланников ада. И чем больше хозяин Вольфрам расширял свои плантации, тем свирепее он становился. Не жалел ни детей, ни женщин. Мне тоже часто доставалось, но, когда подрос, хозяин приметил, что в голове у меня что-то есть. Он даже стал доверять мне трактор! С техникой у меня получалось лучше всего. А потом в Европе разгорелась война, и немецкая диаспора потребовала от каждой семьи отправить на историческую родину по одному солдату. У хозяина был сын Карл, но ни он, ни фрау не горели желанием сделать из него героя. Вот тогда хозяин обо мне и вспомнил. Конечно, диаспора осудила его хитрость, но Райхенбахи упирали на то, что им никак не обойтись без преемника, которого они готовили из своего сына. Да и я куда лучше подходил на роль солдата. Хозяин Вольфрам сопроводил меня такими рекомендациями, что чиновники на призывном пункте долго ломали голову, на кого меня выучить – сделать механиком-водителем в танковых войсках или машинистом на подводной лодке? Вот таким образом, Клим, как вы любите говорить, я и выбился в люди.

Рассказывая о себе, Адэхи продолжал держать руку на нагрудном кармане, то поглаживая его, то сжимая. Нет, там определённо что-то было, гладкое и мягкое. Временами Климу казалось, что индеец, склонив голову, разговаривает не с ним, а с содержимым кармана.

– Там что-то ценное?

– Что? – не понял Адэхи.

– Ты как будто держишься за сердце, но я вижу, что это не так. В кармане у тебя что-то ценное?

– Да, – неожиданно смутился индеец. – Да… для меня – да.

– На награду не похоже. Скорее, платок или свёрнутый шарф. Чей-то подарок? Я всегда носил с собой в кармане счастливый карандаш, но он остался в пиджаке на тральщике.

Адэхи молча достал из кармана крошечную растрёпанную куклу, которая легко уместилась на его ладони.

– Это Пикчу.

– Игрушка?

– Нет. Это то, что ещё связывает меня с моим народом. От индейца во мне остались только волосы, нос и Пикчу. Фрау Урсула, если находила Пикчу, сама порола меня плетью, но я его не предал. Послушно читал Библию, носил ваш крест, но верил только своему Пикчу.

– Это твой индейский бог?

– Бог? Нет! – засмеялся Адэхи. – Боги – это у вас. Пикчу – сын Великого Духа.

Приглядевшись к кукле, Клим недоумённо пожал плечами.

– Похож на волосатого человечка.

– Это не волосы. Тело Пикчу обвивают змеи. Он скачет по прериям на диком необъезженном мустанге и разит врага змеями. Они летят как стрелы и жалят врагов без промаха. Эти стрелы беспощадны и не ранят, как обычная стрела. Змея-стрела бьёт только насмерть!

– Красиво. И так увлекательно!

– Почему ты улыбаешься?

– Но как же иначе? Адэхи, ты управляешь сложнейшей техникой, ты знаешь, как выровнять лодку на ровный киль, ты решаешь задачи гидродинамики, которые под силу не каждому профессору, – и ты же молишься тряпичной кукле! Тебя самого это не удивляет? Как бы тебе сказать… это не по-комсомольски, что ли.

Индеец насупился, и Клим подумал, что сейчас, пожалуй, он перегнул палку. И чтобы сгладить неловкость, поспешно добавил:

– Но я всегда считал, что даже ошибаться каждый имеет законное право. Наша завхоз Октябрина Захаровна в грозу обязательно крестилась. Она была уверена, что бог на облаках злится и сверкает молниями. Мы объясняли ей, что самолёты уже давно летают выше облаков, но лётчики никого там не видели. Данил Иванович её тоже ругал, но я знал, что она всегда прятала у себя в комнате иконку. Адэхи, если ты веришь в Пикчу, если это тебе помогает – верь на здоровье.

– Ты, как и все белые, глуп и самодоволен, – сказал индеец, вставая. – Да, разумеется, это не Пикчу, – Адэхи нехотя спрятал куклу в карман. – Это лишь его тотем. Сам же Пикчу сейчас далеко. Охотится в лесах Юкатана или купает коня в водах Рио-Гранде. Но его фигурка у моего сердца позволяет ему меня слышать, а мне – его. Однажды Пикчу за меня вступился, и с тех пор я ни на мгновение в нём не сомневаюсь. Я всегда под его защитой.

Легкомысленная улыбка блуждала по лицу Клима, и он никак не мог с ней справиться. Ему, комсомольцу, даже сам разговор о потусторонних силах, богах и их чудесах всегда был забавен. Стоило начать спор с Октябриной Захаровной, и вместо аргументов сразу прорывался смех. Клим понимал, что надо бы привести доказательства, не оставить камня на камне от её тёмного религиозного суеверия очевидными доводами и примерами, но ничего не мог с собой поделать и начинал хихикать.

– Вступился? Он не пустил вас вместе с фрау в церковь на проповедь?

– Нет, – Адэхи направился к двери, но, взявшись за рычаг, остановился, и на этот раз его голос прозвучал подчёркнуто холодно. – Он убил управляющего Кампаса.

– Вот так взял и убил? – У Клима вытянулось лицо. – Прискакал на коне, выпустил ядовитую стрелу и убил?

– Что такое плеть-девятихвостка, я узнал, когда мне было двенадцать лет. В тот день на моей спине не осталось целым ни одного клочка кожи. Даже хозяин Вольфрам отчитал управляющего за то, что тот надолго испортил его работника. Хотя мне он сказал, чтобы я не притворялся и шёл работать. Забившись в хлев, я рыдал всю ночь, поливая фигурку Пикчу слезами и умоляя наказать креола Кампаса. А утром я узнал, что управляющего укусила змея, и он уже испустил дух. В полночь он вышел взять хвороста, но не заметил лежавшую на груде веток гремучую змею.

– Его укусила змея? И что? Неужели в Мексике это редкость?

– Гремучая змея, Клим, чувствует человека за сотню шагов. Она поднимает хвост-погремушку и трещит так, что её слышно на другом конце пастбища. Даже скот никогда не пойдёт в том направлении, не говоря уж о людях. Эта же змея молчала. Понимаешь – молчала! Она охотилась на управляющего, затаилась и поджидала, потому что так ей приказал Пикчу.

– Может, это была не гремучая змея?

– Она свернулась на его груди и не думала уползать. Костяной хвост, как маяк, торчал из её колец, а когда я встретился с ней взглядом, то сразу всё понял. Запомни, Клим, жизнь паскудна, это поток бессмысленности, но только в том случае, если тебе больше не во что верить. И к тому же ты тоже обязан Пикчу жизнью. Но он на неверующих дураков не обижается, он их прощает. Позже сходи к Мюллеру, пусть посмотрит, что у тебя с лицом. На лодке даже маленькая рана легко загнивает. Но это позже…

Адэхи ушёл, а Клим подумал – нехорошо получилось. Он никогда не слыл грубияном и всегда уважал чужие чувства. Пусть даже они казались смешными. Тогда почему сейчас не сдержался? Для Клима это было загадкой, оставившей неприятный осадок. «Возможно, виновата окружающая обстановка, – подумал он с горечью, – столько всего произошло. Затуманивающий голову дым и грохот двигателей, взрывы бомб, мир, сжавшийся до размеров железнодорожной цистерны – тут уж кто угодно станет злобным неврастеником».

Пощупав за ушами и обнаружив засохшую кровь, он вышел к механикам, где, к его удивлению, его уже поджидал боцман Рикен.

– Вы закончили с инженером? – спросил он с подчёркнутым уважением.

– Да, – удивился Клим. Если боцман находился здесь, то не увидеть выходившего из отсека Адэхи он не мог.

– Ты уже поел? – был второй вопрос.

– Кажется. Теперь мне нужно показаться радисту Мюллеру, – Клим осторожно потрогал лицо, показав на запёкшуюся кровь.

– У меня есть предложение получше. Ничто так не затягивает раны, как морская соль и свежий воздух. Сигнальщик третей вахты Фальк трясётся, как заячий хвост. Лихорадит и температура. Сегодня от него точно никакого толку, так что придётся тебе его подменить. Снаружи сейчас, конечно, неспокойно, штормит, но командир сократил вахты до двух часов – больше никому не выдержать. Идём, я тебя подготовлю, потому что пора менять вторую вахту.

Качка в центральном посту чувствовалась сильнее, чем в корме. Открытый люк в переборке повышенной прочности хлопал и норовил прихватить за руку, но его не закрывали, чтобы из кают-компании слышать командира. Здесь Клима ждали штурман и ещё три матроса. Они уже были полностью одеты и теперь взялись помогать боцману. Климу выдали тёплый свитер, кожаную куртку, резиновые сапоги, накинули плащ из чёрной прорезиненной ткани, на голову надели шерстяную шапочку и сверху – мокрую ещё с предыдущей вахты зюйдвестку с широкими изогнутыми полями. Поверх плаща боцман опоясал его страховочным ремнём с тяжёлым карабином и повесил на шею бинокль.

– Готово! – удовлетворённо кивнул он, оглядев Клима с головы до ног, затем выжидательно задрал голову вверх.

Первым сверху свалился Мацуда, за ним в люк обрушился поток воды. Потом спустились вахтенные – вид у них был растерянный.

– Как там? – спросил штурман, взявшись за поручни трапа.

– Как в кастрюле Мартина – бурлит и клокочет.

Едва добравшись до дивана в центральном посту, японец, не снимая мокрого плаща, рухнул, вытянув ноги. Лицо его было бледным, как у напудренной гейши. Пустым, ничего не выражающим взглядом он окинул Клима, и Клим тут же потянулся к трапу, но Хартманн придержал его, пропустил вперёд троих вахтенных, затем уже Клима и только потом полез сам. Выбираясь по очереди на мостик, каждый вахтенный быстро закрывал за собой люк, чтобы не запускать внутрь воду. Когда подошёл черёд Клима, он прислушался, как снаружи бурлят потоки, выждал, пока схлынет, и высунулся из люка. В ту же секунду ему в лицо врезалась сотня ледяных игл. Водяной смерч перекатился через голову, его согнуло, выдернуло из рубки, и потащило вдоль мостика.

«Смоет! – вдруг сжало ужасом грудь. – Непременно смоет! Вот сейчас!..»

К своему удивлению, он продолжал стоять на коленях, прицепленный карабином к тумбе перископа. Кто из вахтенных успел его прицепить и когда, Клим не смог бы сказать даже под пыткой. Всё произошло в одно мгновение. Не успел он поблагодарить, как сверху его снова накрыло волной, и, не закрыв вовремя рот, он захлебнулся и закашлялся. Только переждав третий вал, Клим, наконец, смог оглянуться. Боже мой! Это уже было не море, а вздымающиеся горы, со снежными вершинами из бурлящей пены. Лодка ныряет в них, надолго исчезает, прошивает насквозь, чтобы, вынырнув, тут же врезаться в следующую гору. Округлые балластные цистерны по бокам лодки пропадают, чтобы потом, завалившись на бок, выскочить, оголяя серое брюхо. Вода хозяйничает на мостике бурными водоворотами. Серый нос взбирается на волну, затем проваливается в пропасть, вдоль палубы стремительно несётся водяной поток и врезается в рубку. И снова на голову обрушивается ледяной водопад.

– Твой сектор! – прокричал ему в ухо Хартманн, отмеряя вытянутой рукой угол от левого траверза до кормы. – Обо всём, что увидишь, кроме воды, докладываешь мне!

В перерывах между ударами волн сверху льёт ливень – убийственная смесь из града и брызг, летящая на ветру, как пушечная шрапнель. Клим извивается, уворачиваясь от набегающих потоков, пригибается за стенами рубки, но с таким же успехом можно пытаться спрятаться от метели на вершине горы. На мгновение мостик превращается в ванную, полную бурлящей воды, поднявшейся до пояса, затем вода уходит, и рубка взлетает над волнами, открывая панораму, как со смотровой площадки. Взглянув на сигнальщиков, Клим увидел, что у всех в руках бинокли. Он потянул с шеи свой, но, едва убрав руки с ограждения, вновь, извиваясь, заскользил по мокрой палубе. Матрос, у которого сектор наблюдения был тоже в корме, навалился ему на спину и сквозь смех пролаял под зюйдвестку:

– В Лорьяне, в матросском борделе, была танцовщица Жужу! Мулатка! Что она вытворяла со своим телом! Но её танцы ничто в сравнении с тем, что вытворяешь ты!

Руки в крагах скоро заледенели и никак не хотели удерживать бинокль на уровне глаз. Толстая кожа рукавиц медленно превратилась в железо и поддавалась пальцам лишь с огромным скрипом. Солёная вода жжёт лицо как кислота. На секунду лодка замирает на вершине горы, и Климу удаётся взглянуть в окуляры. Но там лишь серая муть и увеличенная стёклами огромная волна. С жутким гулом она набрасывается на рубку и давит на плечи, вжимая между тумбой перископа и ограждением мостика. Бурлящий поток вздымается вдоль ног, заливается в сапоги и стремительно убегает в сливные отверстия. Короткая пауза между волнами – как помилование. Но она очень короткая, и снова этот безумный рёв.

– Это тебе не в дизельном греться! – опять кричит в ухо любитель танцовщиц. – Привыкай! Теперь не воздух, а вода – твоя среда обитания. Ты будешь мокрый всегда!

«Каждый из них считает свою работу самой тяжёлой! – понимает Клим. – А всё вместе – это Тартар Октябрины Захаровны. Жар сменяет ледяной холод, дым, пронизывающий ветер, грохот да изматывающая качка».

Клим вдруг с ужасом почувствовал, как к горлу из недр желудка начал подбираться отвратительный ком. Этого ещё не хватало! Он мельком оглянулся на вахтенных. Кажется, им к таким качелям не привыкать. Раскачиваясь и приседая, они подстраиваются под сумасшедший ритм и, слившись лицом с биноклями, как ни в чём не бывало водят головами в капюшонах вдоль горизонта. Штурман ещё умудряется подставить под ветер анемометр. Измеряющие полушария тут же бешено раскручиваются, исчезая из вида.

– Тридцать три! – кричит Хартманн, склонившись над циферблатом прибора, и сразу прячет его под плащ.

Пытка эта бесконечна! Она поглощает ощущение времени. С трудом соображая, Клим поднимает бинокль, ничего не видя, смотрит в безнадёжную мглу, но большего от него и не требуется. Со стороны он как все. Но будь проклят этот бинокль, оттягивающий руки, как пудовая гиря! Какой от него толк, если стёкла постоянно залиты водой? Нескончаемые волны идут и идут, и нет этому безумию конца и края. Субмарина стонет антеннами, и мучиться ей в этом аду вечно. А вместе с ней и Климу! Пожизненно прикованным к рубке, как Прометей к скале. Мука эта нескончаема! Время обходит её стороной! Смирись и страдай. В голове вата, в глазах туман и чёрные круги, суставы ломит, в желудке буря, во рту горечь полыни. Вода бьёт в спину, и Клим не сразу соображает, что это уже вовсе и не вода, а рука штурмана.

– Давай вниз! – показывает тот на люк.

И только тогда Клим понимает – вахте конец! Он выстоял. На непослушных ногах Клим пытается нащупать трап, но обрушивается в рубку с потоком воды и, как мешок с картофелем, безвольно скатывается в центральный пост. Ожидающие своей очереди моряки четвёртой вахты расступаются, глядят на него с сочувствием, а едва узнаваемый из-под капюшона голос боцмана спрашивает:

– Как там?

– Как в кастрюле Мартина… – шепчет Клим и отползает с прохода, потому что сверху уже грохочут чьи-то ноги.

Рикен с пониманием кивает и, стряхнув с капюшона воду, указывает в сторону камбуза.

– У него сегодня отличный чай. Упейся, пока не оклемаешься. А ещё лучше лимон без сахара.

Кто-то помогает Климу стянуть мокрую робу, протягивает махровое полотенце, руки в тельняшке подают кружку с клубящемся паром. Но он так вымотался, что не различает лиц. Непослушными руками Клим поднимает кружку и делает глоток, но тут же отставляет, чувствуя, что не удержит. Затем он увидал люк и, как кукла на шарнирах, протиснулся в соседний отсек. Здесь был совершенно другой мир. В жилом кубрике старшинского состава царила безмятежная обстановка домашнего уюта и яростной игры в карты. Механики против «сборной солянки» из носовых отсеков. Сверху из коек выглядывают болельщики, игроки – вдоль разложенных в проходе столов. Вайс проигрывал и, пытаясь спастись от поражения, незаметным движением ударил снизу коленом по складному столу, и тот тут же упал под койку.

– Ну вот! – он с деланым возмущением отшвырнул ботинком карты. – Как я теперь вспомню, что у меня было? Дирк, ты брыкаешься копытами, как бодливая корова. Как с тобой можно играть?

– Ну ты жук! – поднялся торпедист Дирк. – Все видели, как этот жлоб пнул стол?

– Пнул! – подняли крик его болельщики.

– Качка! – заревели в ответ механики. – Торпедисты виноваты!

Заметив Клима, Вайс вдруг поднял руку, требуя тишины.

– Всем заткнуться! Давайте лучше поприветствуем нашего русского. У него сегодня первая внешняя вахта. Чего видел?

– Ничего, – еле слышно огрызнулся Клим.

– Обычное дело, – хмыкнул Вайс. – Эй, дайте ему тазик с водой – пусть смоет соль.

– Чего это кэп начал ставить на внешнюю вахту механиков? – убирая ноги с прохода, пропустил Клима Дирк. – Сигард, ты же говорил, что русский – ваш механик?

– Сигнальщик Фальк заболел, я его подменил, – терпеливо ответил Клим.

– Фальк заболел? – не унимался торпедист. – Ну и что? С каких пор командира начал волновать чей-то там насморк? Скажите мне: кто не помнит его слова? Заболел, не можешь нести службу – пять раз застрелись, а лучше столько же утопись, чтобы не возиться с телом! Все болячки остаются на берегу! С чего это вдруг такая забота?

– Верно, – согласился Олаф. – Ещё командир любит говорить: у нас нет больных, есть живые и дохлые. Что-то на него не похоже.

– Я знаю, в чём дело, – ответил с койки радист.

– Ну-ка, ну-ка, Ганс! – оживился Вайс. – Поделись секретами. Ты же у нас лицо, приближённое к командиру.

– Никаких секретов, – не стал отрицать своё особое положение Мюллер. – Просто командир с вождём решили проверить вашего русского. А то ведь болтать много можно, а увидеть – хватит одного раза. Учитывая его подозрительное происхождение, устроили испытание. Достоял – значит, прошёл. Кэп так и сказал – обкатаем русского, потом погрузимся переждать шторм. Так что скоро всё утихнет, хоть поесть без этой качки.

– Тогда понятно. Ломан, быстро выпрыгнул из койки! – прикрикнул на выглядывающего из-за шторки матроса Вайс. – Дай человеку отдохнуть.

Сбросив ботинки, Клим взобрался на ещё тёплый матрац и, не раздеваясь, рухнул лицом в подушку. Матрац ёрзал под ним из стороны в сторону, повторяя движения раскачивающейся лодки. «Как здесь можно уснуть?» – подумал он, пытаясь прижать матрац к стене.

– Кто знает, что шкварчит на плите у Мартина? – поинтересовались внизу.

– Я знаю, – снова похвастался осведомлённостью радист. – Говяжьи мозги. Консервированные говяжьи мозги. Кажется, он хочет сделать из них жаркое.

– Только не мозги! – взмолился Олаф. – У меня с ними связаны отвратительные кулинарные воспоминания, – он сделал паузу, но никто не стал расспрашивать, что там на него накатило, однако Олафа это ничуть не смутило, и он привычно затянул, гнусавя в нос: – Случилось это у нас с командиром Ваттенбергом ещё в начале войны.

– Да чтоб тебя!.. – застонал Вайс.

– Самоходная баржа, а мы по ней из орудия! – не обратил на него внимания Олаф, и для пущей убедительности прищурил глаза и таинственно простёр руки, как гадалка над магическим шаром. – Представьте, выпустили не больше пяти снарядов, а экипаж тут же на шлюпки и дёру. Тогда мы, раз такое дело, решили посмотреть, чего они везли. Баржа на плаву, и не думает тонуть, мы – на плот и к её борту. Оказалось, ничего интересного – руду она везла. Тогда мы пошли порыться по каютам. Я первым делом на камбуз. Запах вкусный оттуда тянулся. Зашёл, а повсюду сэндвичи валяются. Наш снаряд точно в дверь камбуза угодил. Вокруг дым, бардак, стёкла битые, плита перевёрнутая. Я один сэндвич подобрал, ничего, вкусный, только приправа сверху странная – слизь мутная. Съел ещё один. С собой в карманы прихватил. А потом в углу кока нашёл. От его вида вывернуло меня как жбан с дерьмом. Только тут понял, что на сэндвичах красовались его мозги.

Дым, мозги, баржа – проплывали перед глазами не увязывающиеся в единую картину фрагменты. Клим проваливался в бездну, и ничто не могло остановить его падение. Ни ползающий вдоль койки матрац, ни капающая из трубы над головой вода. Через секунду он уже крепко спал.