Аргентина встречала стеной проливного дождя. Вечернее небо разверзлось водопадом, заливая рубку пенистыми водоворотами. Промокший до нитки Зимон стоял на мостике по щиколотку в воде. Он отказался от предложенного плаща и, не отрываясь, глядел на вырисовывающийся в дымке силуэт боевого корабля. На рейде он был единственный, кто мог угрожать его лодке. U-396 медленно прошла буи, обозначающие границу порта Мар-дель-Плата, и направилась в сторону береговых пирсов. Пришвартованный к бочке танкер под уругвайским флагом попытался вызвать их на связь, семафоря ручным прожектором, но Зимон не ответил. Всё его внимание было приковано к боевому кораблю. Глядя на его тяжёлые стволы орудий, Зимон классифицировал корабль как вспомогательный крейсер. С крейсера лодку тоже заметили, но пока не выражали никакой агрессии. Пушки замерли стволами вверх, тревожный ревун молчал, а с ходового мостика, не скрывая удивления, их разглядывали в бинокли сразу несколько человек. Зимон приветливо помахал фуражкой, затем указал на флаг Кригсмарине и сцепил руки в дружественном замке. Ничто так не доказывает миролюбивые намерения подводной лодки, как построившийся на палубе экипаж. Это будто демонстративно протянутые пустые ладони и вывернутые наизнанку карманы – да, я опасный воин, но сейчас уязвим как никогда, и этим показываю, что мои намерения миролюбивы, подобно полёту хрупкой бабочки, и чисты, как слеза младенца. Вскоре аргентинский крейсер остался за кормой, и Зимон облегчённо выдохнул. Теперь их путь лежал по открытой акватории порта на свет маяка, и он разрешил промокшему экипажу спрятаться в лодке. Выбрав на рейде свободное место, U-396 стала на якорь. Сигнальщик несколько раз подряд передал, что вызывает на борт руководство порта, а Зимон спустился вниз, открыл бортовой журнал и, чувствуя, что делает это для истории, вывел чётким каллиграфическим почерком: «16 июля, 16.30 по местному времени, порт Мар-дель-Плата, конец плавания». Он был уверен, что заполняет журнал в последний раз, а потому, подумав, не сдержался и дописал: «Отдаёмся на волю Господа и милость правительства Аргентины. Командир U-396, капитан-лейтенант Хильмар Зимон», затем аккуратно закрыл журнал и так же аккуратно поставил на полку. Не покидало тяжёлое предчувствие горького финала, но он гнал его прочь. «Хуже не будет, потому что хуже быть не может! – уверял он себя, глядя на распростёршего крылья на обложке орла. – Всё страшное уже позади, а неизвестность не всегда скрывает опасность. Что может быть паршивее для подводника, чем грохот рвущихся над головой глубинных бомб? Да, сжимается от страха сердце, когда глядишь на содрогающиеся под взрывами рёбра лодки, но по-настоящему подводники боятся лишь одной бомбы, той, которая проскользнёт рядом с бортом, а затем грохнет молотом и навсегда отправит на дно. Но если уж миновала тебя чаша сия, то и волноваться больше не о чем!»

Когда уже начало темнеть, дежуривший на мостике штурман крикнул в люк:

– Герр командир, к нам гости!

– Давно пора, – проворчал, поднимаясь, Зимон.

Он встряхнул промокшую насквозь посеревшую командирскую фуражку и, поморщившись, водрузил её на голову – этикет требовал с первых мгновений встречи обозначить, к кому прибывшие обязаны обратиться за разрешением подняться на борт. Выбравшись наверх, он увидел, как, размазывая механическими щётками по стёклам крохотной рубки льющуюся с неба воду, к лодке медленно приближается портовый буксир. Неумело развернувшись и протеревшись со скрипом о серый, в ржавых потёках борт, буксир замер, затем оттуда перебросили деревянный помост. Закрывая головы зонтами, на лодку перебрались трое. Зимон недолго понаблюдал, как они, балансируя на мокрой палубе, пытаются разглядеть его за потоками ливня, затем пошёл навстречу. Он дал гостям паузу вежливости, но никто и не подумал спрашивать у него разрешения ступить на лодку. Трое, переминаясь, молча наблюдали за появившимся из дождя силуэтом в накинутом на плечи плаще и надвинутой на глаза фуражке. Тогда, перекрикивая шум ливня, он заговорил первым:

– Господа, вы находитесь на борту немецкой субмарины U-396, я её командир, капитан-лейтенант Зимон. С кем имею честь?

Двое из прибывших были в форменных кителях служащих, и Зимон обращался скорее к ним, чем к гражданскому в чёрном строгом костюме. Но, к его удивлению, первым ответил гражданский, и ответил на безупречном немецком:

– Капитан-лейтенант, давайте быстрее спустимся в лодку! Не собираетесь же вы вечно держать нас под этим собачьим водопадом?

– Да, конечно! – спохватился Зимон. – Прошу следовать в рубку.

Едва он услышал родную речь, у него отлегло от сердца.

Гражданский первым взобрался на мостик и, словно проделывал это сотню раз, ловко нырнул в люк. Служащим же пришлось помогать, и Зимон с лёгкостью переориентировался на новое лидерство. Гражданский явно в этой троице был главный. Оказавшись в центральном посту, он брезгливо скривился, достал из кармана наодеколоненный платок и поднёс к носу.

– Ну и вонища же у вас!

Затем указал на китель по правую руку:

– Это начальник полиции комиссар дон Луис Мариотти. Это, – небрежный кивок влево, – начальник порта сеньор Барилоче. Итак, начнём. Вы, командир, не выполнили приказ главнокомандующего и не сдали лодку союзникам. Почему? Отвечайте кратко и строго на вопросы. Итак, я жду.

От такого вступления Зимон слегка опешил. Он посмотрел на Бауэра, Адэхи, Хартманна, и понял, что они испытывают что-то подобное.

– Перед началом нашего разговора, – попытался он осадить пыл гражданского «пиджака», – я хотел бы узнать, кто вы, и как к вам обращаться?

– Зовите меня герр Шмидт.

– Вы немец?

– К нашему разговору это не имеет никакого отношения.

– Но вы здесь играете не последнюю скрипку. Так кто вы?

– Считайте меня персоной, наделённой особыми полномочиями, – неохотно ответил Шмидт.

Зимон не сдержал саркастической улыбки. Ох уж эта тонкая вуаль «особых полномочий»! Под этим тёмным покрывалом обычно скрываются такие невзрачные слова, как шпионаж, разведка, тайная полиция, а судя по хватке Шмидта, в нём чувствовался матёрый гестаповец или опытная ищейка из конторы Канариса. И упускать инициативу он явно не собирался.

– Я задал вопрос, – напомнил Шмидт.

– Почему я не сдал лодку? Потому что лагерной баланде предпочитаю стряпню своего кока.

– Вы получили распоряжение гросс-адмирала Дёница, датированное пятым мая сего года и известное как «Приказ о сложении оружия»?

– Получил, – не стал отпираться Зимон.

– И тем не менее, вы его не выполнили?

– По уже озвученной мною причине.

Шмидт перекинулся на испанском парой слов с начальником полиции, затем спросил:

– Доложите количество находящихся на борту торпед.

– Одна.

Выслушав ответ, комиссар укоризненно покачал головой и, поцокав языком, что, несомненно, изображало его сильное огорчение, вытянул из кармана блокнот и сделал краткую запись.

– Где же остальные тринадцать? – блеснул осведомлённостью Шмидт.

– Где? – сделал невинное лицо Зимон. – Где-то в море. Целиком, или то, что от них осталось. Знаете, когда торпеда подрывается под кораблём, ей тоже изрядно достаётся. Да-да, представьте, мы воевали. Или, как принято говорить, вели боевые действия. Активные боевые действия, скажу я вам, герр Шмидт. А вы о них не слыхали? Надеюсь, хотя бы в газетах читали, что наша с вами Германия ещё не так давно заливалась кровью под бомбёжками и гусеницами вражеских танков?

– Читал, – невозмутимо ответил Шмидт. – Много потопили кораблей?

– В бортовом журнале с выхода в марте в море расписан каждый наш шаг. Полистайте, там всё записано.

– Обязательно полистаем. Итак, вы вышли в марте, воевали до капитуляции, но затем и после. Правильно я вас понимаю?

– Правильно. Вы произнесли слово «капитуляция» с некоторым чувством удовольствия. Отчего у меня сложилось впечатление, что вы радуетесь поражению Германии. Странная реакция для немца. Или я ошибаюсь?

– Ошибаетесь, – поморщился Шмидт. – Послушайте, Зимон, что я вам скажу: – в июле сорок пятого года в Аргентине возможно всё. Вас здесь могут принять как дорогого гостя, но и как врага. И пока, скажу я вам, счёт не в вашу пользу – вы гость нежеланный. И дело даже не в том, что вы раздражитель для государств – бывших противников Германии, и можете создать неудобства здешнему правительству. Международная политика – вещь гибкая, тёмная, и обладает короткой памятью. Проблема в другом. По поводу вашей лодки у местных властей есть серьёзные подозрения. Вам ничего не говорит название бразильского крейсера «Байя»?

– Впервые слышу, – ни один мускул не дрогнул на лице Зимона. – А что с ним не так?

– Нёс дежурство в районе экватора, но двенадцать дней назад неожиданно пропал. А прибывшие на место исчезновения суда обнаружили обожжённые тела и плавающие обломки со следами взрыва. Итак, я спрошу ещё раз – вам ничего не известно о крейсере «Байя»? Судя по прошедшему времени, вы должны были быть в том самом районе.

– О каком районе вы говорите? Экваторе? Так он, господин Шмидт, длинный. И Атлантический океан – не деревенский пруд. Иной раз, даже зная координаты, найти в нём цель ох как непросто. И это вам говорит человек, который пару раз не смог разыскать цель, даже когда на неё меня наводили сразу два самолёта. Потом оказалось, что мы использовали разные системы координат. Всякое бывает, но это не мешает мне уверенно заявить, что на всём пути сюда я не встретил ни одного корабля. Как говорит мой боцман, в океане было пусто, как в его карманах после недели отпуска.

– Понятно. Красноречиво и познавательно. Готовьтесь рассказать всё это ещё не один раз. И готовьтесь получше. Когда вы врёте, у вас, Зимон, прищуривается левый глаз – поработайте над этим. Дальше вами займутся местные спецслужбы, и мой вам совет: отшлифуйте каждое своё слово. То, как вы пытаетесь спрятать под покровом красноречивого словоблудия ваши тайны, выглядит неубедительно, потому что этот приём не для вас – легко заигрываетесь и фальшивите. Постарайтесь быть более естественным. Впереди у вас целая ночь, проведите её с пользой, особенно в том, что касается вашего экипажа. Пусть каждый выучит свою роль наизусть. Контрразведка президента Перона пока ещё не может тягаться с нами, но и на дураков надеяться не стоит. Итак, капитан-лейтенант, вам всё понятно?

– Вы объяснили так доходчиво, что понял бы даже безголовый пень.

– Тогда пару слов о ваших дальнейших действиях, и вам лишь останется нас проводить.

– Один вопрос, герр Шмидт, – вспомнил Зимон. – Не появлялась ли у этих берегов лодка моего боевого друга обер-лейтенанта Гейнца Шеффера?

Услышав имя Шеффера, ни слова до этого не понимавший комиссар полиции неожиданно переглянулся со Шмидтом.

– Нет, – безучастно заметил Шмидт. – Никто здесь о таком не слышал. Ещё вопросы есть?

– Что будет с моим экипажем?

– Ничего не могу обещать, но будьте готовы, что вы его больше никогда не увидите. Местные имеют на вас большой зуб, и переубедить их будет ох как непросто. А чтобы у вас, Зимон, не возникало глупых мыслей, с дежурства у побережья уже отозваны два эсминца. Утром они будут здесь. На рассвете один из них подойдёт к лодке. В это время весь экипаж должен находиться на палубе без оружия, флаг спущен, все люки открыты. Выполняйте их приказы – и ещё поживёте.

– В лагере или тюрьме?

– Всё зависит от вас. Возможно, что до ограничения свободы не дойдёт. Не забывайте, что вы на территории государства, где хотя бы пытаются показать миру, что соблюдают международные законы. Итак, командир, всё, что вы должны были знать, вы уже знаете. И даже больше. Я тоже немец, и о войне знаю не по газетам. Всё, что я мог для вас сделать, я уже сделал. Остальное зависит от вас. На этом наша встреча подошла к концу.

– Мы ещё увидимся, герр Шмидт? – спросил Зимон.

– Не думаю.

После того, как прибывшая делегация исчезла на трапе, в центральном посту ещё долго царило растерянное молчание.

– Что это было? – наконец произнёс Бауэр. – Нас арестуют? Мы для того проделали такой путь, чтобы оказаться за решёткой? Все эти муки – для того, чтобы поселиться в камере? А кто говорил, что мы плывём к друзьям? Где омары, вино с аргентинских виноградников, встреча с нашей диаспорой? Командир, это ведь ваши слова! Этот Шмидт и есть все наши немцы?

– Заткнись.

– Заткнуться?! Нас привели как баранов на бойню, а я должен заткнуться?

– Им ничего не доказать. Если мы все будем стоять на своём, то не пройдёт и месяца, как все будем свободны. Да, допросов не избежать. А потому, пока ещё есть время, будем готовить каждого.

– А как быть с японцем?

– С Мацудой? – удивился Зимон. – Что ты хочешь сказать?

– Я ему не верю!

Оглянувшись на прикрытый люк, Зимон задался вопросом, может ли Тадао их слышать, и, понизив голос, произнёс:

– Бауэр, не будь идиотом, его стойкости хватит на весь экипаж. Он не скажет лишнего даже под пыткой.

– Почему же? Какое дело ему до нас, немцев? Он давно мечтает вернуться в Японию, и что ему мешает рассказать всю правду в обмен на сделку? А если ещё здесь есть их посол, то это вопрос одного дня. Они там на своём японском пощебечут, и потом он в Токио, а мы по камерам.

– По себе судишь?

Как ни хотел Зимон этого избежать, но находившийся в соседнем отсеке Тадао их всё-таки услышал. Люк резко распахнулся, японец, согнувшись, вошёл, выпрямился и, пристально взглянув в глаза первому помощнику, мрачно произнёс:

– Здесь, кажется, упоминали моё имя?

Лицо его было бледно, губы сжаты, глаза под нахмуренными бровями сверкали. Бауэр посмотрел ему в глаза и судорожно сглотнул.

– Русский! – вдруг выкрикнул он, отступив на шаг. – Вот наше слабое место! Давно надо было его прикончить! Этот точно всё расскажет!

– Русского я беру на себя, – вдруг вступился Адэхи.

– Правильно! Ты его на лодку взял, ты и убей! – обрадовался Бауэр.

– Никто его не тронет, и я обещаю, что он будет говорить то же, что и остальные.

– И ты? – мрачно скрипнул зубами Бауэр. – Здесь все против меня. А что скажет команда? Вы, командир, как всегда всё решили за нас. Хотя если бы не ваша дурацкая атака на бразильца, мы бы сейчас не сели в эту лужу. А теперь вы говорите нам – вас будут допрашивать, но вы проявляйте стойкость. Нас почти тридцать человек, и вы уверенны, что каждый проявит эту чёртову стойкость?

– Что ты предлагаешь? – устало спросил Зимон.

– Бежать! Бежать, пока не поздно! Там, снаружи, – Бауэр поднял палец, указывая на люк рубки, – ночь, как угольная шахта, и дождь стеной. Мы уйдём незамеченными.

– Навозная муха родила очередную глупость. Уверен, что крейсеру по соседству поручили за нами присматривать. И потом, наши топливные баки пусты. Доползли почти что на парах солярки. Куда мы уйдём?

– Добудем топливо как тогда, с англичанином. Под орудием ещё нетронутый запас снарядов и осталась одна торпеда. Есть, чем отправить на дно любого.

– Опять?

– Это лучше, чем сидеть в аргентинской тюрьме.

– Тебя ещё никто туда не посадил. Прекрати истерику и собери экипаж. Пора сочинить достоверную легенду и вдолбить в каждую голову. Чем крепче, тем больше шанс на дегустацию аргентинского вина. Ты же этого хотел? А Шмидту я не верю. Шеффер здесь. Может, я и прищуриваю глаз, но когда врёт он, это написано у него на лбу. Поверьте мне, всё сложится хорошо. Будет и мирная жизнь, и вино на ранчо. Собирай команду, я хочу поговорить без громкой связи, глаза в глаза.

Но, кажется, перспектива спокойной жизни на ранчо в пампасах Бауэра уже не прельщала. Он нахмурился, задумался, словно решал непосильную математическую задачу, а потом вдруг выпалил с вызовом, обрушив на Зимона всю накопившуюся ненависть:

– Пусть будет так! Я соберу людей. И тогда пускай они сами решат и укажут на виновника всех наших бед! А сначала мы их спросим, за чей они план? Мой, который сохранит им свободу, или выберут путь в тюрьму? Если за второй вариант, вот тогда и будем высасывать из пальца дурацкую легенду.

– Нет никакого «твоего плана»! – Зимон встал, всем своим видом показывая, что спор окончен. – И быть не может! А свой щенячий скулёж можешь отправить под хвост дворовым собакам. Пока ещё я командир! Дёрнись мы, и нас тут же начнут преследовать, а лодка не выдержит ещё одну, даже самую лёгкую атаку. Она измотана так же, как экипаж. И если я решил, что ставлю точку в этой войне, то назад дороги нет. Всем свободным от вахты собраться в носовом кубрике, прочистить уши и слушать каждое моё слово.

Клим свободным от вахты не был, а потому остался в электромеханическом отсеке, наблюдая за стрелками приборов аккумуляторов и яростно борясь со сном. Голова упрямо клонилась на грудь, глаза слипались, ибо нет ничего хуже спокойной ночной вахты. Когда лодка спит, опустив якорь на дно, то звуки в отсеках стихают, плафоны едва светятся, и лишь убаюкивающе жужжат приборы. Тихая умиротворяющая идиллия. Так проходит час за часом, и ничего не меняется. Стрелки хронометра над головой медленно ползут, меняясь местами, светятся в полумраке зелёными штрихами фосфорной краски, и как маятник гипнотизёра кружат голову, неумолимо увлекая в пропасть, где уже царит не явь, а сновидения. Клим встал, размялся, прислушался к хрустнувшим суставам, к падающим с труб каплям воды и снова сел на палубу, обхватив колени. Неожиданно показалось, что палуба накренилась. Тик-так, тик-так – вдруг громко застучал хронометр, и Клим улыбнулся подобной несуразице – хронометр не может стучать как часы, он вращает стрелки молча, как безголосая рыба. Белая тумба электродвигателя, маячившая перед глазами, неожиданно потемнела красками, исчезли рёбра охлаждения, формы стали гладкими. Свисающие петлями кабели электропитания подобрались, натянулись и теперь чернели под потолком гибкими полосатыми змеями. Клим посмотрел под ноги и сразу понял причину тревоги электрических гадов. В отсек поступала вода. Она медленно поднималась сквозь щели в палубе, добралась до щиколоток и залилась в ботинки. Тёплая, приятная, успокаивающая влага.

«Прорвало трубу охлаждения двигателя, – догадался Клим, – и сейчас я немедленно должен поднять тревогу!»

Он попробовал встать, но не смог. Что-то держало его за плечи, придавив спиной к стене. А вода всё прибывала. Она уже поднялась к коленям, доползла под свитером к груди. Тогда Клим дёрнулся изо всех сил, но не сдвинулся ни на дюйм. Что-то по-прежнему давило на плечи. Он оглянулся и едва не задохнулся. Два сжатых кулака, собрав свитер на плечах в затянутые узлы, держали его словно на двух поводьях. Клим попытался рвануть влево, но правая рука тут же вытянулась и прижала его к стене. Бросился вправо, и в ту же секунду его приструнили слева. Вода уже достигла подбородка, а Клим так и не смог подняться. Тогда он извернулся, дабы увидеть лицо нападавшего. На мгновение ему это удалось. Повторяя у него за спиной каждое его движение, извивался силуэт в форме офицера императорского флота Японии. Раскосые глаза Мацуды встретились с глазами Клима, и, догадавшись, что он разоблачён, японец схватил шею противника в локтевой замок. Теперь они боролись под водой, соревнуясь, у кого на большее время хватит воздуха. Клим задыхался, бился изо всех сил, чувствуя, что проигрывает. Пытался достать японца локтем, кулаком, нанося удары назад, за голову, извивался ужом, но вырваться так и не смог. А затем Мацуда начал его трясти, больно ударяя затылком о стальное ребро переборки.

Клим сделал последний рывок, истошно закричал и открыл глаза. Над ним стоял Вилли, и, одной рукой прикрывая ему рот, другой тряс за плечо.

– Тише, – шепнул он, испуганно надавив ладонью на лицо. – Умоляю, тише.

Тяжело дыша и ничего не понимая, Клим отшатнулся, сбрасывая его руку.

– Что?

– На лодке что-то происходит.

– Мы тонем?

– Нет.

Тогда Клим посмотрел под ноги, затем обернулся за спину. Ни потоков воды, ни извивающихся змей, ни японца Мацуды.

– Иди за мной, – шепнул Шпрингер и выскользнул в дизельный отсек. – Что-то не так. Кажется, Олаф нашёл что-то страшное.

С бешено колотящимся сердцем Клим встал и пошёл следом.

– Вилли, что происходит? Где все остальные?

– В носовых отсеках. Сильно шумели, но сейчас всё стихло.

– А где Олаф? Что, ты сказал, он там нашёл?

– Сейчас увидишь.

Пройдя вдоль двигателей, Вилли открыл дверь в кубрик. Сразу за комингсом, сдвинув две секции решётчатого пола, над образовавшимся проёмом стоял на коленях Олаф. Он наклонился и, протянув руку, силился что-то достать.

– Помоги, – он увидел Клима и посторонился. – Кажется, зацепился за аккумуляторную батарею. Выдерни его рукав из-под кабеля.

И только тогда Клим увидел человека. Он лежал, согнувшись пополам, словно эмбрион в тесной утробе лодки. Крохотное пространство между стальным настилом и аккумуляторными банками не располагало к простору, и создавалось впечатление, что тело туда заталкивали, едва ли не утрамбовывая ногами.

– Кто это? – вмиг осипшим голосом спросил Клим.

– Японец, – ответил Олаф. – Я слышал, как двигали решётки. Вышел, когда уже никого не было, и сразу увидел. Тяни его за воротник.

– А что он там делает? – всё ещё не понимая, наивно произнёс Клим.

– Не видишь, пробует на язык наши батарейки! – разозлился Олаф. – Вилли, тяни за ногу, а ты помоги мне выдернуть его руку.

Наконец, тело Мацуды удалось вытащить, и его положили на пустующую койку. Лицо японца, как и его мундир, сплошь желтели кислотными пятнами, глаза глядели в потолок, руки вытянуты по швам. Клим отвернулся, затем посмотрел на Олафа.

– Мгновенно, – ответил тот на немой вопрос. – Никакой борьбы, ни одной оторванной пуговицы. Он даже не успел прокричать своё «банзай». Так, спереди ничего, давай перевернём.

На спине Мацуды тёмным бесформенным цветком расплылось кровавое пятно. Олаф нагнулся над ним, оттянул двумя пальцами ткань в том месте, где был небольшой разрыв, и невозмутимо прокомментировал:

– Неплохой удар. Точно в сердце. Интересно, кому наш японец помешал?

Затем он достал из кармана складной нож и разрезал китель от воротника до пояса. Хладнокровно протёр тряпкой спину Мацуды, потом собственные ладони и, отбросив ветошь, склонился над раной.

– Это не нож. Рана не резанная, колотая, края ровные. Его закололи. Кортик! – вдруг осенило Олафа. – Обер! Положите меня рядом, если это не он! Бауэр, чертям меня на развлечение, это его рука!

– Его убил первый помощник? – опешил Вилли.

– Из нас ещё у кого-то есть кортик? – вопросом на вопрос ответил Олаф.

– Не знаю.

– А я знаю. Или ты забыл, как он орудовал им на маяке?

Вилли хотел сказать, что лодка не маяк, да и зачем первому помощнику убивать второго, как вдруг услышал приглушённый отсеками пистолетный хлопок, затем грохот бегущих ног. Тяжёлая стальная дверь распахнулась, первым вбежал старшина Вайс, за ним, прихрамывая, Адэхи. Пропустив инженера, Сигард хлопнул сталью о сталь и зафиксировал герметичную дверь на стопорный рычаг.

– Он здесь? – ничуть не удивившись, кивнул на японца старшина. – Кэп рассчитывал на его помощь, но так и не дождался. Знаю, не рассказывай – это обер.

– Да, Бауэр его прикончил как скотник свинью, – подтвердил Олаф.

– На пару с Бартольдом, – уточнил Сигард. – Эта мокрица у него теперь вроде правой руки. Вилли, посмотри, что с инженером. Ломан, сволочь мюнхенская, кажется, достал его ломом.

– Со мной всё в порядке, – отмахнулся Адэхи. – Клим, немедленно разуйся, в ботинках не доплывёшь, и поменяй брюки. Эй, дайте ему кто-нибудь гражданские брюки! Вилли, поройся на койках.

– Брюки? – Клим посмотрел на свои форменные, в масляных пятнах кожаные брюки механика и недоумённо спросил: – Зачем?

– На берегу никто не должен догадаться, что ты с лодки. Да не тяни время! Тапперт, Вайс, быстрее откройте торпедный погрузочный люк в корме, пока они не сообразили его перекрыть.

– Мне – вплавь до берега? – растерялся Клим.

– Доплывёшь! – заверил его Адэхи. – В моём племени говорят: если видишь, что скачешь на мёртвой лошади – слезай! Тебе в самую пору менять лошадь.

– А вы?

– С нами ничего не случится, а ты получишь стопроцентную пулю вне очереди.

В подтверждение его слов за дверью послышались крики, тяжёлый удар и глухой голос, словно первый помощник говорил, приложив к двери ладони рупором.

– Адэхи, открой, я тебя пальцем не трону! Ты же знаешь, что без такого инженера, как ты, лодка не протянет и дня. Здесь все уже на моей стороне! Открой дверь и присоединяйся к команде. Время не ждёт – сейчас самая лучшая возможность выскользнуть у них из-под носа. Если не уйдём за час, то сгниём по тюрьмам!

– Я буду говорить только с командиром! – выкрикнул Адэхи, выталкивая Клима из кубрика в корму. – Пусть мне это скажет командир!

– А ты, Адэхи, и говоришь с командиром. Я тебе приказываю открыть дверь и запускать электродвигатели.

– У меня один командир – капитан-лейтенант Зимон.

– Ах, ты о нём? Хороший был моряк, хотя и стал тяжелее на пулю. Но неужели ты думаешь, что я рискнул бы его пристрелить, если бы был один? Обещаю, что когда мы выйдем в море, я воздам ему все почести. В последний путь он уйдёт по нашей морской традиции, и никто не посмеет сказать ему вслед плохое слово. Но его время прошло, и теперь всё будет иначе. А сейчас мне нужен ты и твои механики!

– Тогда я хочу услышать Рикена.

– Боцман покуда связан, но клянусь, я его тоже не трону. Больше ни одной жертвы.

– Приведи штурмана.

– И с Хартманном пока проблемы, сейчас его перевязывает Мюллер. Наш штурман пытался пойти против остальных. Но клянусь, скоро они оба присоединятся к моей команде. У нас будет отличный экипаж! И, в отличие от Зимона, я вас в тюрьму не отдам! Они с японцем торговали вами, как баранами на рынке. Мой совет, Адэхи, – быстрее забудь о них. Теперь лодкой командую я! А лодка у нас одна, делить нам нечего, осталось лишь спасаться.

– Бауэр, я должен посоветоваться с моими механиками.

– Быстрее, чёрт возьми! Скоро рассвет!

Адэхи тянул время ради Клима, и Клим это прекрасно понимал. Вместе с Вайсом они отвинтили люк, через который в корму загружали торпеды, Клим изнутри сбросил деревянный настил и выбрался на внешнюю палубу.

Вайс на прощание дёрнул его за ногу и сказал:

– Не знаю, чем ты так приглянулся нашему индейцу, но моли бога, чтобы тебе так же везло и дальше. Если бы не он, то быть тебе…

Кем быть Климу, он так и не услышал, так как Вайс уже захлопнул люк. Вырывавшийся в отверстие свет исчез, и на секунду Климу показалось, что он ослеп.

Затем он увидел, как рядом с бортом мирно плескалась чёрная вода, из низких туч всё ещё нет-нет, да проливался косыми струями дождь, местами тёмными хлопьями проплывал туман, и всё это скрывалось непроницаемой, как смола, ночью. На мгновение где-то вдали моргнул проблеск маяка и сразу погас. Тогда Клим, не раздумывая, бросился в холодную воду и поплыл в его сторону.

Дно под ногами скользило илом и путалось тиной. Набегающая волна уже в сотый раз накрывала с головой, тогда Клим терял опору и снова бросался на борьбу с убегающим от берега отливом. Впереди тёмной стеной маячила на тонких ходулях корней глубоко врезавшаяся в море густая полоса деревьев. Он плыл к ним, но видел, что не приближается ни на метр. Нащупывал ногами дно, отталкивался, бросался вперёд, а затем взлетал на волне, его относило прочь от берега, и всё повторялось сначала. Силы растаяли, когда до цели оставалось не более полусотни метров. Позади пролегла чемпионская дистанция, но, когда до финиша осталось чуть-чуть, Клим понял, что окончательно выбился из сил. Он уже не боролся, а полностью отдался на волю волн, на секунду выныривал, делая судорожный вдох, и снова погружался, чтобы нащупать скользкое дно. Толчок, вдох, и опять под воду. Его несло вдоль берега, прочь от портовых огней, туда, где деревья казались выше и темнее. Ни руки, ни ноги уже не слушались, и Климу казалось, что он превратился в сорванный буй. Тот самый, что так кстати оказался на его пути. Спрыгнув с лодки, он плыл на слабый мерцающий огонёк маяка и вдруг почувствовал, что зацепился за стальной трос. Первой мыслью было, что рядом находится судно. В темноте спасительное судно не видно, но оно неподалеку, и трос тянется с него. Однако это оказался всего лишь буй. Вцепившись в его шершавую, обросшую ракушками поверхность, Клим недолго отдохнул и опять поплыл на огонёк. А маяк уже чудился так близко. Рядом с ним появилась россыпь огней портовых кранов и зданий, и вот когда до огоньков было подать рукой, океан начал играть с ним дурную шутку. Его несло вдоль берега, и огни постепенно удалялись. В довершение всего снова пошёл дождь. Теперь вспышки маяка исчезли окончательно, и Клим не имел ни малейшего представления о том, куда его уносит. Лишь бы не исчезло дно! Толчок, вдох, и опять на гребень волны. Волна убегает, затем следует провал и мягкий удар ногами о дно. Внезапно он зацепился за упругий, изогнутый корень. Тот тронул его за спину, дёрнул за рубашку и, казалось, хотел ускользнуть, но Клим уже извернулся и вцепился в него обеими руками. Рядом вырисовывались стеной джунгли таких же корней. На них темнели спутанные ветви деревьев, а где-то совсем рядом плескалась о берег вода. Тогда он бросился вперёд из последних сил. Подтягивался, хватал темневший впереди корень, раскачивался, тянулся к следующему и ощущал, что берег всё ближе и ближе. Кто-то потревоженный упал с дерева в воду и, обдав упругим фонтаном воды, проскользнул рядом гибким канатом. Клим раскачивал ветви и слышал, как с них с приглушенными всплесками слетают и другие их обитатели. Потревоженные, они проплывали рядом, ныряли, иногда скользя по его ногам, пугая и заставляя замирать. Один раз он спутал корень со свисавшим петлёй гибким телом. Мягкая холодная плоть под пальцами судорожно дёрнулась, выскользнула и с громким всплеском сбежала в воду. Постепенно Клим почувствовал, что уровень воды понижается. Да и волна теперь исчезла. Он пробирался сквозь узлы корней и уже дотягивался до веток. Дно стало болотистое и при каждом шаге шипело тучей пузырей. Постепенно оно обретало твёрдость, корни сменились зарослями густой высокой травы, а когда вода под ногами пропала, он обессиленно упал и забылся в тяжелом беспамятстве.

Мягкий рассеянный свет пробивался сквозь глухие дебри. Лёгкий туман обволакивал деревья по верхушкам крон, и заблудившиеся солнечные лучи распадались блеклым многоцветным спектром. По-утреннему тихо и безмятежно. Где-то невдалеке лёгкий всплеск, и вновь безмолвие, расстилающееся обширным непроницаемым ковром. Туман глушил посторонние звуки, и Клим слышал лишь собственные шаги. Под ногами гулко чавкала скользкая жижа. Высокая, выше головы, болотная трава неохотно расступалась, издавая звук рвущейся ткани. Неожиданно он замер, заметив впереди едва уловимое движение. Потревоженный, жёлтый с коричневыми пятнами, трёхметровый питон пересёк ему путь и исчез в стене из зелёных листьев. Протяжно выдохнув, Клим осторожно поднял ногу, чтобы сделать следующий шаг. Он смутно помнил, что, выбравшись из воды, рухнул от усталости прямо в траву и закрыл глаза – казалось, лишь на секунду, но когда снова их открыл, вокруг произошли разительные перемены. Ночь исчезла, прекратился дождь, стало светло, и только онемевшие руки и ноги свидетельствовали о том, что секунда эта затянулась на отрезок не меньше трёх часов. Клим упрямо шёл на свет, и постепенно трава становилась ниже и реже и уже не досаждала, норовя хлестнуть по лицу жёстким стеблем. А когда она едва доставала ему до пояса, он увидел чуть заметную просёлочную дорогу. Ездили по ней редко, и трава стремилась скрыть следы, но два глубоких отпечатка в мягкой почве упрямо указывали направление на далёкий городок в серой утренней дымке. Двухэтажные дома с колоннами в стиле старой испанской колониальной постройки тянулись вдоль океана тремя неровными рядами, строго повторяя линию побережья. А над ними толстой белой сигарой высился маяк и призывно моргал размеренными вспышками. Оглядев себя со всех сторон, Клим стряхнул прилипшую траву, стирая болотную грязь, поелозил друг о друга босыми ногами, и пошёл по направлению дороги. Когда Клим добрался до первого дома, городок уже окончательно проснулся. Из-за каменной изгороди его окинули внимательным взглядом, однако, стоило ему приветливо взмахнуть рукой и поздороваться, немолодая пара в шерстяных пончо торопливо исчезла за дверью с широкими щелями и уже изнутри стала наблюдать за ним в одну из них. Клим пошёл дальше, и постепенно улица расширялась и наполнялась людьми. Он был уверен, что в таком виде, грязный и мокрый, обязательно привлечёт внимание, но всем, казалось, на него наплевать. Где-то там, в центре, по всей видимости, был рынок, и местный индеец с бронзовой кожей тащил телегу с глиняной посудой. На секунду Клим привлёк его внимание, но всего лишь как неожиданно подвернувшийся потенциальный покупатель. Индеец остановился, окинул внимательным взглядом короткие потрёпанные брюки, полинявшую рубашку с разорванными рукавами и, ругнувшись, потащил телегу дальше. Клим выкрикнул ему вслед, что хотел бы спросить у сеньора, где он мог бы найти представителя власти, но сеньор сделал вид, что не понял, или что уже его не слышит. Испанским языком Клим владел гораздо хуже, чем английским или немецким, и подобное невнимание списал на своё ужасное произношение. Однако уже скоро понял, что здесь никому ни до кого нет дела. Люди шли молчаливые, погружённые в собственные мысли, с каменными лицами. Некоторые были такие же грязные и босые, как и Клим, так что он вполне органично вписывался в постепенно увеличивающийся людской поток. Ряд домов, закрывавших вид на бухту, неожиданно оборвался и продолжился сетчатым забором, ограничивающим территорию порта. Четыре уходящих в воду бетонных пирса, рядом два крана – пожалуй, вот и весь порт. На рейде на якорях стоял ряд крупных кораблей, между ними, как щенок под ногами сенбернаров, сновал крохотный серый катер. Дальше, перекрывая вход в бухту, стоял боевой корабль, за ним, по ту сторону ограничивающих узкий выход буёв, медленно двигался ещё один. Клим припал лицом к металлической сетке, выглядывая такую знакомую, тёмно-серую с белым штопором рубку. U-396 на рейде не было. И только тут его озарило осознание, что на этом его подводный вояж окончен! Не будет больше вахт, грохота двигателей, тесного кубрика, койки с сырым матрасом, отныне он никогда не встретит ни Вилли, ни Вайса, ни Олафа. И вместе с этим накатило смешанное чувство – радоваться или огорчаться? С одной стороны, он свободен, но с другой – совершенно одинок! На другой стороне планеты, в чужой стране, среди чужих людей. Настолько чужих, что даже внешне он отличался от них, как может отличаться белый европеец от коренных латиноамериканцев. Отросшая за время пребывания на лодке борода резко выделяла его из безбородой толпы местных мужчин, сухих, жилистых, с чёрными прямыми до плеч волосами. Да и ростом они были ниже, Клим выделялся из потока на целую голову. И это заставляло местных его сторониться. Он вдруг почувствовал себя чужаком куда сильнее, чем на лодке. Если Клим пытался к кому-нибудь обратиться, то в ответ получал удивлённый взгляд или отрицательное покачивание головой: – «Нет, сеньор, мне не до вас, сеньор, мне не нужны проблемы, сеньор». Он долго бездумно бродил, как вдруг увидел даму, которая так же разительно отличалась от бронзовокожей толпы, как и он сам. Хотя, надо признать, она выглядела куда эффектней! Клима хотя бы роднила с местными потёртая замызганная одежда, дама же была в безупречно чистом, тёмном строгом платье до пят, с подчёркнуто затянутой талией и подбитыми ватином плечами. На голове – серая шляпка с кокетливым белым цветком, в руках – закрытый зонтик. Клим замер и смотрел на неё во все глаза. По возрасту дама годилась Климу в матери, но какая завораживающая стать! Движения рук легки, как полёт бабочки. Величественный поворот головы, скользящий, небрежный взгляд вдоль толпы и снова на открытые портовые ворота… Её движения гипнотизировали и притягивали, как магнит. Дама явно кого-то ждала. И вот на её лице появилась улыбка. Из ворот показался мужчина в безупречном чёрном костюме, с седыми висками из-под такой же безупречной чёрной шляпы и с тростью, которой он чётко, будто на параде, отмерял каждый свой шаг. Лёгкий поцелуй в щёку, в ответ кокетливая улыбка, и вдруг удар, от которого у Клима перехватило дыхание. Дама взяла мужчину под руку и на безупречном русском языке, с лёгким упрёком в голосе, произнесла:

– Серж, ты сегодня задержался. Я успела продрогнуть.

Её кавалер взглянул в небо, где тучи уже разошлись, но появившееся солнце совсем не добавило тепла, и виновато ответил:

– Прости, дорогая, в управлении творится что-то странное. Представляешь, приезжал комиссар Мариотти, а наш угодливый сеньор Барилоче выплясывал перед ним мазурку не хуже самого Шопена. Вечером объявили учебную воздушную тревогу, хотя в небе ни одного самолёта! Глупость какая-то.

После обмена улыбками дама с мужчиной пошли вдоль вымощенной камнем улицы, а Клим побрёл за ними следом. Так, шаг в шаг, на расстоянии десяти метров, он прошёл пару улиц, и неожиданно пара пропала. Клим удивлённо остановился, затем бросился за первый попавшийся угол, так как был уверен, что исчезнуть им больше негде, но неожиданно в грудь словно воткнулся гвоздь, и Клим замер. Мужчина держал его на расстоянии, уперев трость Климу между рёбер, и разглядывал его с явным любопытством.

– Молодой человек, вы преследуете нас уже добрых полчаса, извольте объясниться.

Говорил мужчина по-испански, но Клим, чувствуя всю глупость своего положения, ответил по-русски:

– Простите, мне показалось…

Пара удивлённо переглянулась, и дама, положив ладонь на руку мужчины, убрала от груди Клима трость.

– Вы из России?

– Да, – кивнул Клим.

– Как давно вы покинули нашу общую родину? – сдержанно поинтересовался мужчина.

– Ещё в феврале я был в Ленинграде.

– Серж, он был в Санкт-Петербурге всего пять месяцев назад! – воскликнула дама.

– Оленька, – произнёс мужчина и, спохватившись, что рядом посторонний человек, поправился: – Ольга Павловна, осмелюсь усомниться в правдивости слов молодого человека, так как из советской России последний пароход прибыл в наш порт ещё шесть лет назад. А из Европы уж полгода как не было ни одного судна. Молодой человек, вы, кажется, куда-то спешили? Я не имею в виду слежку за нами. Тогда давайте не будем друг друга задерживать.

Слегка склонив голову, Серж взял даму под руку и повернулся, чтобы уйти. Тогда Клим выкрикнул ему в спину.

– Я говорю правду! Мне нужна помощь, а вы единственные, как мне показалось, когда я услыхал русскую речь, можете помочь. Прошу вас, выслушайте. Меня зовут Клим, и мне нужен кто угодно, кто мог бы представлять Советский Союз. Консул или посол. Пожалуйста, помогите мне добраться в советское посольство. Я здесь всего несколько часов, и обратиться мне не к кому.

– Советское посольство? – удивился мужчина. – Молодой человек, в Аргентине нет посольства советской России. И не было никогда. До тридцатых годов в Буэнос-Айресе проживал посол, присланный ещё императором Николаем Вторым, и здешнее правительство по привычке продолжало обращаться к нему. Простите, вы сказали, что здесь всего несколько часов? Как же вы прибыли в Мар-дель-Плата?

– Приплыл. Долго рассказывать, но доказательства на мне, – Клим похлопал себя по ещё мокрой рубашке и указал вдаль на узкую полосу деревьев вдоль берега. – Выбрался где-то там. Потом пришёл в город.

– Серж, но там же плавни?! – воскликнула дама.

– И это уже второй факт, который говорит о том, что наш юный друг Клим врёт, – хмыкнул мужчина. – Молодой человек, по незнанию вы указали туда, куда ни один местный не сунется даже на лодке. Плавни – это змеиный рай. И очень ревниво змеями охраняемый. Так что, если вы рассчитываете на нашу помощь, то вам придётся рассказать правду.

– Моя правда невероятна, – грустно вздохнул Клим. – Боюсь, что, как только я начну говорить, вы и вовсе сочтёте меня сумасшедшим и не захотите выслушать ни одного моего слова.

– И всё же попробуйте.

– Хорошо, но учтите, вы сами захотели. В ваш город я приплыл на немецкой подводной лодке. Не смотрите в море, её там уже нет. Я понимаю, что мои слова звучат дико, но всё так и было. Этой ночью я бежал вплавь с U-396 и выбрался там, где и показал, – в змеином раю. Змей я слышал, но как объяснить, что остался жив, – не знаю, но я говорю правду. И моя правда в том, что меня действительно зовут Клим Судак, и я действительно переводчик коменданта немецкого города Росток, и я в самом деле приплыл на немецкой подводной лодке. Как оказался на ней – долго рассказывать, но ожоги от её дизелей до сих пор на моих руках. Простите, увидев вас, я всего лишь хотел, чтобы вы мне помогли вернуться домой, но сейчас вижу, что вы не захотите даже показать направление.

К удивлению Клима, мужчина выслушал его довольно внимательно и, пропустив мимо ушей замечание о нежелании помочь ближнему, задумчиво произнёс:

– Так вот отчего весь этот переполох. Теперь я понимаю, почему Барилоче приказал закрыть шторами окна и не выходить из здания. Дело вовсе не в учебной воздушной тревоге. Клим, у меня к вам предложение. Здесь неподалёку есть уютная кофейня сеньора Луиджи. После вашего купания чашечка горячего кофе будет в самый раз. Вот там мы с удовольствием выслушаем вашу невероятную историю, и затем подумаем, чем можем помочь.

– Серж! – неожиданно возмутилась Ольга Павловна. – Где твои манеры? Неужели ты не видишь, что мы просто обязаны пригласить Клима к нам домой? Ему нужна сухая одежда, мальчик совсем мокрый, так недолго и заболеть. И потом, я так соскучилась по русской речи. Пусть Клим расскажет, какая она сейчас – советская Россия и мой любимый Санкт-Петербург!

После этих слов Ольга Павловна вздохнула так протяжно, что Клим почувствовал её тоску почти физически.