Глядя в широкое окно на резвившихся в загоне лошадей, Ева нервно потёрла руки и поднесла их к лицу:

– Как же долго я мечтала принять ванную, чтобы смыть с себя зловоние подводной лодки. Но оно настолько стойкое, что я до сих пор ощущаю его на своей коже.

– Это мнимость, – нехотя ответил Гитлер. – Я ничего не чувствую.

Но Ева в свойственной ей манере уже переключилась на другую тему и, распахнув шторы, указала на протянувшуюся вдоль пастбища длинную изгородь.

– Мы здесь словно в клетке. А я хочу свободы, я хочу прокатиться в город. Сколько ещё мы будем прятаться?

– Я жду Бормана, – отмахнулся Гитлер. – Отойди от окна, а то хозяин ранчо опять решит, что нам что-нибудь нужно.

Огромное поместье, в котором они жили, обнесённое колючей проволокой и предупреждающими надписями, располагалось у озера с буйно заросшими берегами с одной стороны и просторным лугом – с другой. За лугом пролегал редкий лиственный лес, в котором Гитлер не раз замечал не желающую попадаться на глаза охрану. Владелец ранчо, метис средних лет, с красновато-бронзовой, как у рептилии, кожей, уверенный, что ведёт свой род едва ли не от самого конкистадора Гонсало Писарро, никогда не был в Европе, но это не мешало ему утверждать, что на всю огромную Аргентину он самый пылкий патриот Германии. О своих гостях он знал лишь то, что это высокопоставленные богатые немцы с собственной охраной, небольшой свитой и куда более солидными, чем у него, банковскими счетами. Этого было достаточно, чтобы состоятельный гаучо и большой любитель лошадей Карлос Идао Хесель лез из кожи вон, дабы предугадать каждое их желание. Из всех гостей больше всего ему нравился жизнерадостный, моложавый, с военной выправкой мужчина, представившийся Германом. С ним и парой охранников они устраивали покерные вечеринки, часто заканчивающиеся далеко за полночь. И что самое главное, Герман любил лошадей и хорошо в них разбирался. Дама Карлосу показалась взбалмошной, капризной богачкой, глядящей свысока на каждого, кто посмел попасться ей на глаза. Её он старался избегать, но если сталкивался, то улыбался во весь рот, приняв вид внимательного, гостеприимного, но всё-таки хозяина этого ранчо. А вот главного гостя Карлос откровенно побаивался. Всегда угрюм, молчалив, замкнут. Однажды, желая угодить, Карлос принёс в зал свежевыжатый сок из земляничной гуавы и увидел, что его гость сидит в кресле со стеклянным неподвижным взглядом, словно застывшее изваяние, и безмолвно смотрит в стену.

– Попробуйте наш национальный напиток, – заискивающе улыбаясь, склонился перед столом Карлос.

Но с таким же успехом он мог бы расшаркиваться перед каменной статуей. На секунду ему стало жутко, однако вовремя подоспевший Герман, ни слова не говоря, взял из его рук поднос с кувшином и нетерпящим возражения жестом указал на дверь. Позже, перехватив Карлоса в коридоре и прижав его к стене, Герман больно вдавил ему кулак под рёбра и жёстко приказал, чтобы впредь тот не смел врываться в комнату, пока его не позовут. Мгновение спустя Герман снова улыбался и с дьявольски невинным видом изрек, что, как обычно, ждёт Карлоса вечером за карточным столом.

Оплатили ранчо ещё за месяц до прибытия гостей. Приехали серьёзные люди в костюмах (а для Карлоса все люди в дорогих костюмах были серьёзные и желанные гости в его доме) и приказали следовать предложенному списку, в котором оговаривалось всё: от того, как должны быть заправлены кровати, и до нюансов кухонных блюд. Его удивило, что основу составляло вегетарианское меню, но он был уверен, что, попробовав его фирменное блюдо – ягнёнка по-патагонски, любой вегетарианец забудет о своём дурном пристрастии.

Сейчас Карлос чистил любимого коня андалузской породы и искоса поглядывал на окно. Он видел, что дама за ним наблюдает. Ещё он заметил, что с него не спускает глаз охрана. Эти у него вызывали лёгкое раздражение уже хотя бы тем, что, не спросив, заняли лучшую комнату в хозяйском крыле, сделав из неё что-то наподобие оружейного склада. Наконец, дама в окне исчезла, и Карлос облегчённо выдохнул. Теперь он украдкой бросил взгляд на охранников и не смог скрыть удивления. Эти тоже исчезли. Однако он быстро понял причину – четверо в серой без знаков различия форме бросились открывать ворота, через которые на ранчо въехали два автомобиля. Из заднего выскочили люди в чёрных строгих костюмах, не скрывавших под распахнутыми пиджаками рукоятки пистолетов, и бросились открывать дверь в первом автомобиле. Из автомобиля вышел полный низкорослый человек с обвисшими щеками и короткой стрижкой, своим видом напомнивший Карлосу налогового бюрократа. Еще намётанным глазом Карлос заметил, что ботинки у него стоимостью не меньше породистого скакуна. Не поднимая глаз, бюрократ прошёл по усеянной цветами ухоженной тропе и исчез в доме.

Гитлер поднялся с кресла и, не скрывая удивления, осмотрел Бормана с головы до ног. Своего секретаря он привык видеть исключительно в форме начальника Партийной канцелярии НСДАП, сейчас же партайгеноссе был одет в костюм тёмно-серого цвета в полоску, сшитый лучшим портным Буэнос-Айреса. В руках он держал кожаную папку, опоясанную ремнём на замке.

– Мартин, ты ли это? – натянуто улыбнулся Гитлер.

Борман сдержанно кивнул, затем, заметив стол, пересёк зал и, не спрашивая разрешения, плюхнулся в кресло, швырнув папку на край стола. Потом, спохватившись, открыл замок.

– Как обустроились? Вам понравилось ранчо Сан-Хуан? Его подобрал я. А как вам фирменное блюдо его хозяина? – не умолкал он, роясь в бумагах. – Он вам его уже предлагал? Как по мне, так слишком острое. Но вот чего не отнять – здесь прекрасный воздух. Но скоро вы отправитесь туда, где воздух будет ещё лучше.

– Мы должны отправиться куда-то ещё? – удивилась Ева.

– Да. Скоро на это озеро прилетит гидросамолёт одной местной авиакомпании и отвезёт вас на запад. Небольшой городок Сан-Карлос-де-Барилоче у подножия Анд. Обещаю, что на сей раз это будет ваше последнее путешествие. Горный воздух, прекрасные доктора, что ещё нужно чтобы бесконечно наслаждаться оставшимися годами жизни?

– Доктора? – не понял Гитлер.

– Прекрасные доктора! – подтвердил Борман, впервые за время встречи подняв на Гитлера глаза. – Вам сделают пластическую операцию, изменят форму носа, линию губ. Вы станете неузнаваемы. С вами отработают другую походку, жесты, и даже добавят в речь лёгкий испанский акцент. Вы станете совершенно другим человеком.

– Другим человеком? – опешил Гитлер. – Мартин, да в своём ли ты уме?! Я фюрер Германии, и не собираюсь прятаться и становиться другим человеком! То, что произошло, – всего лишь временная неудача! Я здесь для того, чтобы начать всё сначала. Четвёртый рейх – вот главная наша цель.

– Безусловно, – недовольно поморщился Борман. – Но сейчас это несколько преждевременно. К сожалению, никто не верит в то, что вас больше нет. Вот только доставленные мне последние новости: три дня назад американские сенаторы назначили премию миллион долларов за доказательства вашей гибели, и они уверены, что премия останется невостребованной. Четвёртый рейх будет, но позже, а сейчас мы вынуждены скрываться.

– Но не от немцев!

Лицо Гитлера начало нервно подёргиваться. Сырость лодки добавила в список его болезней долгие приступы ревматизма. Он часто страдал от болей в суставах правой руки, но это было ничто по сравнению с острыми невралгическими болями. Стоило ему начать нервничать, как кусочек дуба, при взрыве засевший у него между глаз, глубоко в носовых костях черепа, вызывал резкие судороги.

– С вами я отправлю прекрасного повара, – невозмутимо продолжал Борман. – Я лично переманил её из элитного ресторана в Буэнос-Айресе. Поверьте, в столице имя Кармен Торантуихи знают не хуже имени любовницы Перона Эвиты Дуарте. Отлежитесь, поправьте здоровье, придите в себя. У вас был трудный путь.

Борман искоса взглянул на реакцию Гитлера, и реакция не заставила себя ждать.

– Никогда! Слышите – никогда! – неожиданно дыхание Гитлера сбилось, и он надрывно захрипел, схватившись за грудь.

– Ади! – бросилась к нему Ева. – Я позову Штумпфеггера!

Он отстранил её и, собравшись с силами, закончил осипшим голосом:

– Никогда вы не заставите меня прекратить мою борьбу.

– Ни о каком прекращении борьбы речи не идёт, – пошёл на уступку Борман, – считайте это временной передышкой. Я привёз вам новый паспорт.

– Он мне не нужен, – огрызнулся Гитлер.

– Новые документы нужны всем нам. Взгляните.

Борман вытащил из нагрудного кармана пиджака паспорт тёмно-синего цвета и, развернув, протянул его фюреру.

– Это мой.

– Ваш? Уругвайский паспорт? На имя Риккардо Бауэра? – прочёл Гитлер.

– Так теперь меня зовут. Вы же будете…

– Наш фюрер всегда был и будет Адольфом Гитлером! – перебила Бормана Ева. – Фюрером Великой Германии!

– Спасибо, моя девочка, – благодарно похлопал её по руке Гитлер. – Мартин это тоже понимает. Здесь, за океаном, он всего лишь немного растерял боевой дух, потерял хватку, но для этого есть я. Ева, как, Фегелейн говорил, называется тот интересный немецкий городок, что в полусотне километрах от ранчо?

– Он гораздо дальше, – поправил Борман, догадавшись, о чём говорит Гитлер, но его не услышали.

– Местные называют его Кальфукура, но Герман сказал, что ни один аргентинец туда не сунется. Там только наши – немцы. Они называют городок Хаймат.

– Родина! Вот, прекрасно! Там живут патриоты, и я хочу быть с ними. Отныне я объявляю Хаймат колыбелью Четвёртого рейха! Борман, а вы устроите мне встречу с моими преданными немцами. Я хочу говорить перед ними, я хочу вести народ за собой, я по-прежнему их фюрер!

Борман тяжело поднялся, аккуратно положил на стол конверт с документами и, не поднимая глаз, угрюмо заметил:

– Это не лучшая идея. Но я подумаю, что можно сделать.

На этом Борман решил, что разговор окончен, и хотел направиться к двери, однако Гитлер уже почувствовал себя прежним Гитлером – мессией, вождём нации, и обрушился на него с давней яростью:

– Немедленно отвезите меня в Хаймат! Я знаю, что сказать моим немцам! Вы меня слышите? Это будет прекрасная речь! Завтра! Завтра же устройте мне встречу с моим народом! На площади, при многотысячной толпе, в лучах заходящего солнца! Пусть все видят, что я жив, как жива и Германия! Верьте, Борман, всё только начинается. Почему молчите? Я не вижу в ваших глазах веры и потому не узнаю. Где мой прежний Борман, которого я помню? Где моя тень, где мой преданный Мартин? Где тот секретарь, который вёл все мои дела? – и, словно вдруг о чём-то вспомнив, Гитлер неожиданно сник, быстро успокоился, затем тихо произнёс: – Кстати, о делах. С операцией «Огненная Земля» вы справились неплохо, теперь мне любопытно, что с нашим планом «Полёт орла»?

Этого вопроса Борман хотел избежать больше всего, но понимал, что рано или поздно на него придётся ответить.

– С операцией «Полёт орла» возникли сложности.

– Вот как?

– Перон на ходу меняет правила игры.

– Что же не так с нашим Пероном?

– Он попал под каблук своей актрисы.

– Этой Дуарте? Но ты же уверял меня, что она завербована нашей разведкой?

– Так и было, пока она была его тайной любовницей. Я сам лично следил, чтобы её никогда не обделяли щедрыми подарками. Но стоило ей выйти из тени и стать едва ли не женой президента, и всё изменилось. Она популярна в народе. Почувствовав власть, Эвита Дуарте как фурия решила взбрыкнуть. Теперь Аргентиной фактически правит она. Перон публично дал ей клятву, что женится, выполняет все её прихоти и даже посвятил в суть нашей сделки. И теперь Дуарте требует три четверти.

– Три четверти?! – в бешенстве выкрикнул Гитлер. – Да это грабёж!

– Я веду переговоры и надеюсь, что нашу долю удастся повысить.

– Три четверти! – нервно повторил Гитлер и пересёк зал, приволакивая ногу. – Эта крашеная кукла дождётся, что я пущу их по ветру! Слишком быстро забыл наш Хуан, кто посадил его в президентское кресло.

– Однако сейчас мы полностью зависим от этой пары, – напомнил Борман.

– Вот поэтому нужно немедленно возрождать Четвёртый рейх и поднимать Германию! – вновь с пафосом воскликнул Гитлер. – И тогда я им всё припомню! Три четверти! Им мало, что у нищей Аргентины золотой запас вырос втрое только за счёт вливаний нашего бизнеса?

– Перон просит разделять то, что мы сделали для его страны, и лично для его семьи. Долю от золота Партии он намерен положить в собственный карман.

– А наши специалисты, учёные, инженеры? Кстати, сколько здесь проживает немцев?

Борман ненадолго задумался.

– Учитывая предыдущие волны немецких колонистов, на всей территории Аргентины – не меньше трёхсот тысяч.

– Вот! – обрадовался Гитлер. – Вот он – фундамент будущего рейха! Мы создадим государство в государстве, и отсюда начнём Крестовый поход в Европу. Мы вернём всё нами завоеванное до последнего метра! Завтра же я хочу рассказать об этом моим верным немцам. А от вас, Мартин, я хочу услышать полный доклад о всех передвижениях доверенных вам средств.

– На это нужно время, – нахмурился Борман. – Я должен подготовиться.

– Так готовьтесь, прежде чем показываться мне на глаза! – вспылил Гитлер.

Внимательно осмотрев стол – не оставил ли чего лишнего? – Борман молча кивнул и, всё так же не проронив ни слова, вышел, оставив Гитлера в лёгком замешательстве. Вернувшись в машину, Борман нервно захлопнул дверь и ударил водителя по спине. Всё это время ожидавший его возвращения бывший начальник гестапо Генрих Мюллер бросил на тронувшийся следом автомобиль с охраной профессиональный взгляд, потом с любопытством посмотрел на Бормана и, ухмыльнувшись, спросил:

– Как прошла встреча? На вас нет лица.

– Наш бесноватый Адольф никак не уймётся! – дал волю чувствам Борман. – Он не понимает, что мы не в Германии, мы на другом конце света, и я дал ему чёткое представление, что его секретарь тоже остался там, за океаном. Да и сейчас не святые тридцатые годы, не время для речей и лозунгов.

– Он хочет сказать речь? Уж не перед нами ли?

– Наш контуженный параноик возомнил себя творцом Четвёртого рейха. Но ему придётся осознать, что его время прошло. Четвёртый рейх будет создан, но не сейчас и не этим фюрером. Вместо того, чтобы спрятаться и тихо доживать свои дни, он требует выступить перед немцами Хаймата. Идиотская идея! Конечно, этого нельзя допустить.

– Как на него похоже, – засмеялся Мюллер. – Бесноватый, неугомонный Адольф. Но в чём ты, Мартин, прав, так это в том, что его время ушло. Поэтому отчего бы не дать ему выступить? Пусть выговорится. Сейчас даже полезно дать ему выступить. Пока он не набрался сил.

– Генрих, это безумие! – возмутился Борман.

Однако Мюллер излучал вселенскую уверенность, и Борман, немного погодя, успокоился.

– Объясни.

– Гитлер тридцать третьего и сорок пятого годов – совершенно разные люди, – начал Мюллер. – Доведись им встретиться, и они бы друг друга не узнали. Когда я увидел, как его вытаскивали из лодки, Гитлер мне показался жалким и беспомощным. Слабая ничтожная тень прежнего Гитлера. Думаю, он деградировал и умственно, и физически. Его облезлую пассию я так и вовсе не узнал. Наш бывший властитель Третьего рейха сильно сдал и сейчас больше похож на спившегося алкоголика, чем на прежнего фюрера. Узнать его можно с трудом, и то, если видел не портрет, а воочию. Пусть покажется толпе, и, если он ещё не понял, что с ним покончено, толпа ему об этом скажет. Толпа жестока, но правдива, а бывшие властители, потеряв власть, долго не могут в это поверить. Не будем лишать нашего Адольфа удовольствия получить звонкую пощёчину. А вовремя полученная пощёчина и не таких отравленных властью ставила на место.

– Но там могут оказаться те, кто видел его лично, – засомневался Борман.

– Это я беру на себя, – заверил Мюллер. – А чтобы подстраховаться, мы пустим слух, будто объявился некий проходимец, выдающий себя за Гитлера. Не пройдёт и дня, как наш Адольф угомонится, его бредни улетучатся, и он будет умолять дать ему спокойно дожить в глубоком захолустье, где-нибудь в благоустроенной норе на краю света.

Но Борман всё ещё сомневался.

– Его бурная импульсивность меня пугает. Адольф, как прежде, хочет власти и не утихомирится, пока её не получит. Он может нам всё испортить. Не лучше ли его просто убрать?

– Нет, – возразил Мюллер. – В его самоубийство поверили немногие. Ещё год-два будут идти поиски. Клубок может размотаться и привести к нашему логову. Вот тогда он и понадобится. Гитлер – хорошая жертва, чтобы нам откупиться, а мировому сообществу – замолчать и успокоиться. Миру интересен именно Гитлер, и куда меньше – его окружение. Пока он у нас в руках, есть чем торговаться.

– Он задаёт много вопросов о Пероне и Дуарте. Нельзя дать ему на них выйти.

– Предоставьте, Мартин, ему завтра встретиться с немцами Хаймата – и уверяю, неугомонный Адольф успокоится и впредь потеряет интерес к любым вопросам и личностям.

– Ещё он спрашивал о золоте партии.

– И эти вопросы исчезнут. Главное, Мартин, чтобы не исчезли вы с нашим золотом. Я не спрашиваю о ваших тайных связях в банкирских кругах, хотя о многих из них знаю. Несмотря ни на что, моё гестапо по-прежнему работает, – весело хохотнул Мюллер.

– Дальше бежать некуда, и мы оба понимаем, что нам друг без друга не выстоять. У вас средства, у меня сила. А что ещё нужно для создания твёрдой власти?

Борман согласно кивнул.

Однако, стоило ему оставить дом, а автомобилям покинуть ранчо, как наблюдавшая из-за шторы Ева, пронзительно взвизгнув, тут же набросилась на Гитлера. Её возмущению не было предела.

– Ади, что это было?! Я всегда знала, что Борман грубый, бездушный циник, но сейчас он превзошёл самого себя. За всё время разговора он ни разу не назвал тебя фюрером! Он разговаривал с тобой как с равным! Наглец, он указывал тебе, что делать и куда лететь. Почему ты не поставил его на место?

– Немедленно успокойся, – дёрнул щекой Гитлер. – И впредь не позволяй себе на меня кричать.

– Но мы же одни? – удивилась Ева.

– Неужели ты не видишь – наш Мартин затеял собственную игру. Но он не понимает, что я ещё жив, и народ пойдёт только за мной. Это моя борьба, моя история! А я сам пишу свою историю, и больше в ней Борману места не будет. Забвение не для меня! Я поводырь, а поводырю нужно стадо! Болван, ему меня не переиграть!

– Ади, я многого не знаю? Верно? – Ева посмотрела на Гитлера глазами преданной собаки. – Это потому, что я никогда не лезла в политику? Но сейчас я могу узнать всю правду?

– О чём ты?

Гитлер сосредоточено погрузился в изучение содержимого принесённого Борманом конверта, давая понять, что продолжать разговор не намерен, но Еву было уже не остановить.

– Ты никогда не упоминал о планах с такими звучными названиями – «Полёт орла», «Огненная Земля». Как романтично и таинственно! Но ведь я имею право о них знать? Хотя бы в угоду женскому любопытству?

– Такое любопытство многим стоило жизни. Даже бедняге Канарису.

– Это которого повесили? Он, кажется, был начальником разведки Абвера? Я видела его всего пару раз, и над ним всегда парил загадочный ореол таинственности. Он ведь тебя предал?

– Канарис тоже хотел знать о планах со звучными названиями. И даже сумел копнуть слишком глубоко. Но он не входил в круг посвящённых. Тогда ненавидевший его гестаповец Мюллер сфабриковал «Дневники адмирала Канариса» и притянул за уши моего главного разведчика к июльскому покушению. Как жаль, что я узнал об этом слишком поздно. Мартин говорил, что Мюллер не удержался, чтобы напоследок окончательно не унизить адмирала – он повесил его голым. В грязном подвале на деревянной балке.

– Какой ужас! – по-кошачьи обвила руками шею Гитлера Ева. – Но ты ведь меня не повесишь? Тем более голой? А о каком золоте говорил Борман? У нас есть золото?

– Тебе эта информация ни к чему.

– Но, Ади, я твоя жена, и хочу знать – насколько я богата?

Поняв, что отвертеться не удастся, Гитлер нехотя отложил конверт и прижал её ладони к груди.

– Послушай, моя дорогая Ева, – это не наше золото. Оно принадлежит партии. В Первой мировой войне мы проиграли, но тогда немцы не думали, что надо всегда откладывать на чёрный день. На возрождение Германии и нации. Версальский договор поставил нас на колени и сделал нищими. Но потом пришёл я и моя партия. Наученные горьким опытом, мы учли все ошибки. И как только появилась угроза Третьему рейху, возникла необходимость готовить пути отхода и запасы на худшие времена. Этим занимался Борман.

– Он вывозил золото Германии в Аргентину?

– Не только. Золото чаще переводилось в валюту. Во многих банках мира есть тайные счета партии.

– Ади, я догадываюсь, о чём ты говоришь, – вдруг осенило Еву. – Ты всегда слыл аскетом и беззаветно служил Германии. Но Борман… ты всё это время в нём ошибался и недооценивал его коварство. Герман говорил, что твой секретарь бесстыдно наживался на твоём имени. Он даже ввёл налог на использование изображения фюрера – от плакатов до почтовых марок. Ещё он брал вознаграждения от промышленников за каждую тонну нефти и стали, тоже прикрываясь твоим именем.

– Тебе это говорил Фегелейн? – хмыкнул Гитлер. – А он не подумал, что Борман мог так поступать в интересах партии?

– Ты опять его защищаешь? Но ты же видишь, что он пытается тебя обмануть! Ты же сам сказал, что Борман затеял собственную игру. Это же ясно даже мне – он хочет увести тебя в тень и прибрать власть и золото к своим рукам.

И тут Еву посетила ещё одна догадка. Она закрыла глаза, стараясь в деталях вспомнить тот день.

– Погоди! Но ты же едва не застрелился сам и не застрелил меня?

– Придуманная Борманом комедия для публики в стиле: «Уговорите меня жить, иначе я покончу с собой». И мы её отлично разыграли. Так он хотел сохранить моё лицо. Это тоже входило в план «Полёт орла».

– Хитрец! Как на него похоже. Ади, но ты мог хотя бы предупредить меня. Я едва не умерла от страха. Да и седых волос это мне прибавило. А кстати, кто эта Дуарте? Возможно, мне с ней стоило бы подружиться? Женщины всегда понимали друг друга лучше, чем мужчины. Если она сумела взять за горло Бормана, то она уже мне симпатична. А этот Перон? Он действительно у неё под каблуком?

– Перон, Перон… – задумавшись, вдруг потемнел лицом Гитлер. – Хуан, как и я, не был аристократом, а потому был мне ценен вдвойне. Он вырос в седле, с ружьём в руках, на продуваемом всеми ветрами юге – «Диком Западе» Аргентины. Я следил за каждым его шагом, помогал, читал его речи. Он, как и мой Дуче, взрастал и впитывал зёрна идей национал-социализма по крохам, из моих рук. Когда Хуан сказал, что аргентинские рабочие выросли скотами в стаде и таковыми и умрут, и для того чтобы держать их в узде, достаточно дать им еду, работу и законы, я понял, что мой Перон познал основы политики и на него можно смело поставить всё. Он прошёл хорошую школу. Но если Борман говорит правду, то я начинаю в нём сомневаться. Никому нельзя верить. Никому.

– А как же я?! – воскликнула Ева.

– Тебе я верю, – улыбнулся Гитлер.

– Нет, ты не понимаешь! Теперь я твой самый преданный солдат! Не смей смеяться! Да, я не разбираюсь в политике, я незнакома с Пероном и не была знакома с Дуче, но, Ади, моя ценность в том, что я живу эмоциями, а не логикой. И я всегда чувствовала, кто с тобой рядом. Борман мне никогда не нравился. А ещё я всегда предчувствовала опасность. И как никогда в жизни – сейчас. Мы у него в руках. Даже охрана вокруг ранчо – это люди Бормана. Мы не можем на неё полагаться. Поверь, я знаю, о чём говорю. Я всегда чувствую. Умоляю, впредь я вечно хочу быть с тобой рядом. Слушай меня, бери повсюду, где бы ни был, и я предупрежу об опасности. Теперь ты должен сменить окружение, создать свой Рейх, приблизить других надёжных людей. Пообещай им высокие должности, и они пойдут за тобой до конца, пока всё не станет как прежде. Предложи моряку Фридебургу флот будущей Германии. Пусть его ещё не существует, но люди любят громкие должности, даже если за ними ничего нет. Герман мечтал о должности шефа тайной полиции или службе в разведке, так пообещай ему в Четвёртом рейхе пост нового Канариса, и он станет, как верный пёс, таскать для тебя из огня каштаны.

– Фегелейна – начальником разведки? – удивился Гитлер. – Он ещё так молод.

– Ну и что? Зато ты говорил, что он хорошо показал себя на востоке в борьбе с партизанами. Да, он муж моей сестры Гретель, но я прошу за него не поэтому. Он жесток, а сейчас это очень своевременное и хорошее качество – он будет безжалостен к нашим врагам. Да и оглянись, Ади, других-то у нас и нет!

– Фегелейн… – повторил, задумавшись, Гитлер. – Что ж, позови его ко мне.

Затем, вдруг вскочив и нервно пробежав от окна к окну, фюрер будущего Четвёртого рейха неожиданно замер перед пустой стеной. Со стороны казалось, что он внимательно рассматривает линии узоров на обоях, но Гитлер был уже далеко. Он внезапно почувствовал в крови тот живительный адреналин, который подбрасывал его с места и уносил в круговорот борьбы. Заражал остальных и вёл по указанной им дороге. Гитлер вновь испытал ту гипнотическую силу, которую он излучал, стоя перед многотысячной толпой со вскинутыми в приветствии руками. Толпой, готовой броситься по его мановению в пропасть.

Он так увлёкся собственными переживаниями, что не заметил вошедшего Фегелейна.

– Ади, – осторожно позвала Ева.

– Герман, подойди, – выдохнул, успокаиваясь, Гитлер.

– Да, мой фюрер! – лихо щёлкнул каблуками и вскинул в нацистском приветствии руку Фегелейн.

Он весь подобрался, как сжатая пружина, – подбородок вперёд, глаза горят огнём, – и даже гражданский костюм не смог скрыть прекрасной военной выправки.

«А ведь Ева права, – неожиданно подумал Гитлер, – из него получится хороший цепной пёс, готовый на всё, стоит лишь указать – фас!»

– Оглянись вокруг, – взял под локоть Фегелейна Гитлер. – Что ты видишь, Герман?

– Море огня, мой фюрер!

– Огня? – не понял Гитлер.

Сам он имел в виду охрану вокруг ранчо, которая была им скорее угрозой, чем защитой.

– Да, мой фюрер, огня борьбы, в котором зарождается новый мир! Я вижу клокочущее пламя, расплавленный метал, бушующие волны лавы! Реки металла, бурными потоками пробивающие русло новому полноводному Рейну. Огненная лава, как таран, пробивает путь сквозь полчища врагов новому зарождающемуся Рейху и новой Великой Германии!

– Прекрасно, мой мальчик! – произнёс потрясённый Гитлер.

Он догадался, что Фегелейна успела подготовить Ева, но как же восхитительно звучали его слова!

– Да, Герман, вокруг море огня, в котором рождается новая история. И ты можешь оставить в ней след. Я хочу, чтобы ты занялся сбором информации, созданием необходимой нам сети полезных людей, организацией тайного силового центра, – в общем, всем тем, чем занимается секретная служба любого государства.

– Я уже над этим работаю, мой фюрер, – скромно опустил глаза Фегелейн.

Гитлер удивлённо вздёрнул брови:

– Вот как?

– Один из охранников узнал меня. С Антоном Конрадом мы пересекались в отделе гестапо в Минске. И даже участвовали в одной опасной операции, когда я ещё служил в кавалерии. А вы же знаете, мой фюрер, ничто так не сближает людей, как опасность. После моей недолгой обработки он готов нам помогать. Антон говорит, что наши люди по гестапо есть и в личном окружении Бормана. Кроме него, ещё в море, дабы не терять хватки, я исключительно из профессионального интереса завербовал одного из матросов экипажа лодки. Теперь я хочу его разыскать и привлечь под своё крыло.

– Всего двое? – разочарованно произнёс Гитлер. – Это не паутина. То, о чём ты говоришь, – уровень шарфюрера деревенского отдела гестапо. У тебя должна быть мощная агентурная сеть. Нам предстоит противостоять всему миру.

– Ади, даже великие реки начинаются с тонкого ручейка, – вступилась за Фегелейна Ева.

– Не все ручьи превращаются в реки, – засомневался Гитлер. – Получаются и болота.

– Дай ему себя показать! Герман предан тебе, а это куда ценнее, чем многолетний опыт старого интригана. Я уверена – он справится!

– Может быть, – задумчиво произнёс Гитлер. – Ну что же, если сейчас зародился ручеёк мощного государственного аппарата, то так тому и быть. Теперь от тебя, Герман, зависит, какой будет разведка Четвёртого рейха, которую отныне возглавляешь ты. Покажи себя. И немедля принимайся за дело, мой мальчик, за наше великое дело!

– Я не подведу вас, мой фюрер! – вытянулся по стойке «смирно» Фегелейн.

– Я тебя поздравляю! – обняла свояка Германа Ева. – Ой, взгляните! – изобразив плохо сыгранное удивление, она подняла над головой оплетённую лозой бутылку. – А у меня по такому поводу случайно оказалось старое местное вино. Мне его подарил хозяин ранчо и сказал, что это очень дорогое вино, и я надеюсь, очень вкусное!

Гитлер недовольно отвернулся. Сам он предпочитал пиво, но с огорчением заметил, что Ева стала увлекаться куда более крепким алкоголем. Раньше у него был бар, полный всевозможных бутылок, присылаемых из захваченных стран генералами его армии. Скопилось неплохое собрание напитков, которыми фюрер любил спаивать своё окружение. Но когда к его бару пристрастилась Ева, был очень раздосадован и приказал уничтожить всю коллекцию. Однако джин из бутылки уже вырвался. Гитлер взглянул на наполненные до краёв три фужера и даже не прикоснулся к своему. Он целиком отдался обдумыванию завтрашней речи. Речи, на которую он возлагал большие надежды, – она должна была обепечить ему возвращение пошатнувшегося трона и народной любви.