Клим спустился в лодку и, вытерев вмиг вспотевший лоб, подставил кружку под кран с питьевой водой. Из бронзового наконечника полилась горячая струя.

– Штурман ради интереса замерял температуру, – произнёс появившийся за спиной Майер, держа в руках стеклянную бутылку. – Пятьдесят градусов. Ничего не поделаешь – тропики.

U-396 приближалась к экватору. Давно остался позади Канарский архипелаг, грядой облаков исчезли за горизонтом острова Зелёного мыса, и сейчас впереди простирался лишь огромный океан. Сюда не долетали самолёты, здесь не проходили корабли. Их отмеченные на карте штрихпунктирные линии трасс пролегали значительно южнее. Зато вода кишела акулами и дельфинами. Экипаж приноровился ловить простынями перелетающих через лодку летучих рыб, и меню кока Мартина теперь сплошь состояло из названий громких аристократических блюд. Он вывешивал лист своей стряпни в проходе рядом с камбузом, и каждый, проходя и читая, мог представить себя не меньше, чем графом или, по крайней мере, бароном – уха по-дрезденски с ароматными крылышками, рыбное филе в соусе из сливочного масла, гравлакс в укропной подливке с соком лимона, тартар из королевского тунца. Хотя в сущности всё это было вариациями на тему – какая часть тела всё той же летучей рыбы оказалась в тарелке, но на экипаж такой подход имел благотворное влияние. После стольких месяцев изматывающего плавания, измождённые, обросшие лохматыми бородами, серые, с зеленоватым оттенком лица вдруг порозовели, запавшие глаза с чёрными кругами засветились, в них появилась жизнь. Большую часть времени экипаж проводил на внешней палубе, и свежий морской воздух с хорошим питанием сделали своё дело. Тропическое солнце высушило все деревянные части, а прикасаться к железу в разгар солнцестояния стало опасно, и моряки лежали на палубе строгими рядами, как тюлени на узкой линии каменного пляжа. В зловонные и влажные отсеки лодки спускались лишь на время вахты. И хуже всего приходилось механикам. Машинное отделение давно превратилось в раскалённый ад, и даже ночью, когда исчезало тропическое солнце, температура не понижалась ни на один градус. Люди купались в собственном поту и масле, считая минуты до конца вахты, чтобы срочно вылезти наружу. На палубе всегда держали шланг, и, к огромной радости выбравшихся из недр отсеков, их тут же поливали забортной водой. Целыми днями матросы лежали на палубе, и вскоре серые лица покрылись загаром. Как по волшебству зажили сыпь и нарывы. Всё чаще слышались шутки и смех. Иногда делали остановку и устраивали купание в чём мать родила. Стирали морской водой одежду, бросая на верёвке в бурный кильватерный след, и никакая стиральная машина не справилась бы лучше. Пользуясь тем, что уже несколько дней был штиль, на ночь укладывались на одеялах и подушках на палубе, здесь же и ели. Существование и быт экипажа неожиданно заиграли яркими красками, и это сыграло двоякую роль.

Прикрываясь от поднимающегося утреннего солнца самодельными тропическими панамами, Зимон с Мацудой наблюдали из рубки за этим праздником жизни с разными чувствами.

– Как думаете, многие из них сейчас размышляют о торпедных атаках или мечтают об удачных попаданиях? – спросил японец.

– Ни один, – уверенно заявил Зимон.

– Ни один, – согласился Мацуда, – и даже вы. А как же принцип – держать экипаж в железных рукавицах?

Зимон лениво потянулся.

– Даже железо, если не давать ему передышки, идёт трещинами. От небольшого отдыха моя репутация строгого командира не пострадает, а они приобретут человеческий вид.

– Понимаю. Не понимаю только, что вы будете делать с таким экипажем, если вдруг появится враг. Путь воина – это не радость жизни, а ожидание смерти. Всего лишь единственный уточняющий штрих, Хильмар-сан. Взгляните на нас – японцев. Почему-то у вас, европейцев, принято считать, что наши камикадзе перед последней атакой наслаждаются всеми радостями жизни. Пьют дорогие вина, купаются в женских ласках, едят блюда с императорского стола. Всё не так. Их существование делают изначально невыносимым. Ещё живых их убеждают, что они уже покойники. Отрезая путь назад, рассылают семьям письма памяти. Друзья их не замечают, сослуживцы сторонятся. Они превращаются в безликие тени, пока не исполнят свой долг и не станут героями. Всё, что им остаётся, – ритуальная чашка сакэ и возможность побыстрее закончить этот кошмар. И если даже самурайская стойкость лётчика-камикадзе не была достаточно закалённой, и в душе витал страх, то вскоре он будет мечтать поскорее оказаться в кабине самолёта.

– Не навоевался? – блаженно улыбнулся Зимон, подставляя пока ещё не обжигающему солнцу волосатые руки.

– Моя страна воюет, – напомнил японец. – Разве я могу думать о чём-то другом? Лишь об одном жалею – не успел получить немецкую лодку. Признаться, я потрясён вашими конструкторами. Наши лодки тоже хороши, но погрузиться на сто пятьдесят метров… нет, нам доступна лишь половина этой цифры. Что бы я мог сделать, будь у меня такая лодка!

– Это ещё что, – польщённо усмехнулся Зимон. – Фон Тизенхаузен из-за неисправности манометра погрузился на глубину двести шестьдесят шесть метров, даже не подозревая, что установил рекорд. Но рекорд продержался недолго. Вскоре его побила U-126.

– Меч должен рубить, а лодка – топить вражеские корабли. Тем более такая лодка, как ваша. Хильмар-сан, я не смею оспаривать ваше решение, но почему Аргентина?

Вирус счастья заразил не только экипаж, но и Зимона. Он широко улыбался на каждое слово Мацуды затем поочерёдно кивнул на обе стороны от рубки, где нежились его люди.

– Взгляните, Тадао, на эти лица и вспомните их радость, когда я объявил о своём решении. Это же ещё почти подростки. Из школы сразу в лодку. Многие из них даже не пересекли двадцатилетний рубеж. И я хочу дать им возможность ещё пожить.

– Но не так давно вы были полны решимости вести их до победного конца?

– Что поделать – все мы меняемся. Наверное, тропическое солнце сделало меня таким сентиментальным. Да и там речь шла о лагере военнопленных у презираемых немцами англичан. А здесь, я надеюсь, мы идём к друзьям. Если Шеффер показал мне порт Мар-дель-Плата, это неспроста. То, что он поступил не так, как договаривались, я не осуждаю и предателем его не считаю. Решение принимал не он. Да и адмиральское предательство как таковое предательством не считается. На их штабном языке это называется «необходимые потери». Тадао, я начинаю догадываться, что происходит. В сорок третьем году, на сборах командиров, наш папа Дёниц сказал: «Подводный флот Германии может гордиться, что участвовал в создании рая на земле, неприступной крепости для фюрера в одном из уголков земного шара». Тогда я его не понял, но сейчас всё встало на свои места. В Аргентине ещё до войны обосновалась большая немецкая диаспора. Именно она и превратилась в магнит для таких, как мы. И если мы все тоже принимали участие в строительстве этого рая, то почему бы не затребовать свою часть пирога? Я слышал, что президент Перон хорошо относится к немцам, и моё желание сохранить своим людям жизнь и свободу – не такой уж и абсурд. А вам я обещаю, что помогу вернуться домой. В Буэнос-Айресе, наверное, найдётся японское представительство. Да, мой друг, всё меняется. Если раньше я был готов идти до конца, потому что не видел выхода, то сейчас он появился. Пусть эти юнцы ещё поживут, и незачем убивать горем их матерей. Пройдёт время, всё изменится, и они снова смогут вернуться на родину. А мы с вами когда-нибудь на Страшном суде вдруг обнаружим, что нам тоже есть что предъявить в своё оправдание. Надеюсь, там спасённые жизни идут в зачёт не меньше, чем отнятые.

Зимон посторонился, давая место поднявшемуся по трапу штурману, и в рубке стало тесно от потных тел. Растолкав сигнальщиков, Хартманн принялся снимать секстантом высоту яркого тропического солнца, после чего долго не мог восстановить зрение и, ничего не видя, натыкался на всех подряд.

– Рольф, не пора? – поинтересовался, увернувшись от слепо качнувшегося штурмана, Зимон.

– Рано, герр командир, – натянул на глаза кепку Хартманн. – Таким ходом ещё хотя бы полчаса.

– Вы чего-то ждёте? – удивился Мацуда.

– Вернее, кого-то. Скоро увидите. Сотнями лет экватор посылал проходившим кораблям штиль и спокойный океан. Так уж здесь складываются воздушные течения. Неделями ожидая ветер, моряки придумали интересное развлечение. Со временем оно превратилось в традицию, и я не намерен её нарушать.

Мацуда задумался, затем улыбнулся. Кажется, он догадался, о чём речь.

С палубы за их с командиром беседой, спрятавшись в тени лафета орудия, наблюдали два человека и пытались догадаться о теме разговора. Скорее, это была игра в умение читать по губам, чем нездоровое любопытство.

– Командир сказал, что сейчас хорошая погода, а японец подтвердил, что всё так и есть, – произнёс Вилли, почёсывая за ухом расположившегося у него на коленях кота Йохана. – Пока ещё утро, погода действительно чудесная.

– Нет, – не согласился Клим. – Они опять говорят про Аргентину.

– Аргентина… – вздохнул, блаженно потянувшись, Вилли. – Будем есть бананы и манго. На обед рагу из баранины, на ужин варёные крабы. Там же будут крабы?

– Не знаю, – задумался, нахмурившись, Клим.

Судьба уносила его от родины всё дальше и дальше, и было в этом действе что-то мистическое. Он не раз задумывался, как удивительно сплетается нить его жизни в странный загадочный узор. В нужное время и в нужном месте вдруг обязательно оказывался человек, который останавливал его на краю пропасти и не давал этой нити оборваться. Он указывал правильное направление, говорил нужные слова или заставлял надеть спасательный жилет. Вступался, рискуя собственной репутацией, словно только ради этого прибыл из далёкой Мексики. Другой проявлял чудеса мастерства и не давал нити оборваться под глубинными бомбами. Его путь состоял из сплошных случайностей, и невольно возникала мысль, что всё это – звенья одной цепи неизбежных событий, в которые он не может вмешаться, но не может и вырваться. Его жизненная линия уже заранее кем-то определена! В такие минуты возникали мысли о собственной исключительности. Всё это ради единственной, выдающейся цели. Ещё никому не известной, но уготованной только ему.

«Аргентина!» – вздохнул Клим. Государство на другой стороне планеты, так далеко от места, в которое он рвался всеми силами, и мечтал, что когда-нибудь опять пройдёт по Невскому проспекту. Что он о ней знает? Аргентина – производное от латинского «аргентум» – Серебряная земля, такое имя ей дали испанские конкистадоры. Бескрайние, обширные пампасы, непроходимые болота, да джунгли, кишащие крокодилами и многометровыми гадами. Народ, потерявший собственный язык и принявший язык чужаков – испанский. Пожалуй, и всё. Ах, да! Ещё где-то там, в Патагонии, пропал мифический капитан Грант Жюля Верна. А ещё Аргентина – очередное звено в цепи обязательных событий. Смирись и следуй. Доверься несущему тебя течению. Всё так бы и было, если бы не одна настораживающая деталь. Уж очень не нравилось Климу, что слишком сильно радовались окружающие его немцы при одном лишь упоминании далёкой южноамериканской страны. А с таким подходом ещё долго ему не видать Невского проспекта. Возможно, этот путь и ведёт к неизвестной уготованной ему миссии, но только не к возвращению домой.

– Машинам стоп, а вы, отродье волосатое, хватит нежиться! Отрывайте задницы от палубы, вставайте и слушайте! Хартманн, возьми автомат, на случай, если появятся акулы.

С мостика неожиданно разнёсся делано суровый голос командира, и все удивлённо подняли головы.

– С прискорбием признаю, что среди нас есть вредная категория людей, которая ещё никогда не пересекала экватор! Салаги, не видевшие жизни! Мягкотелые моллюски, знающие о море лишь по картинкам! Ну ничего – пришло время сделать из вас матёрых заднеракушечников! Всем построиться на палубе для встречи царя морей!

– У-гу-гу! – в ту же секунду загудело в рубке, словно там давно извелись ожиданием. – Иду, иду!

Дальше из люка показался трезубец, сделанный из багра с прикрученными проволокой зубьями, следом вылез сам Нептун в картонной короне и мантии из промасленного брезента на голое тело. Из-под бороды из пакли и подобающей хозяину морей гривы угадывался боцман Рикен. Он с трудом протиснулся в люк, путаясь в свисающих лентах, но стойко играл свою роль.

– Кто посмел потревожить мою мокрую душу?! Назовись!

Вскочившие на ноги матросы, раскрыв рты, глядели, как их грозный командир, смиренно приложив к панаме руку, делает доклад Нептуну, словно из лодки вылез сам гросс-адмирал Дёниц.

– Это я тебя потревожил, владыка морей – командир Хильмар Зимон. Прошу, не гневись и пропусти сквозь свои владения и линию экватора мою субмарину U-396. Пошли и дальше моему экипажу попутный ветер, тихую волну и твоё благословение.

– А есть среди твоих матросов те, кто делают это впервые? – Нептун грозно указал трезубцем на улыбающийся внизу строй.

– Есть, – признался Зимон. – И не один.

– Эй, свита! – закричал в люк Нептун. – Все ко мне! Здесь будет, чем вам поживиться!

После этих слов из рубки выбрались два чёрта в трусах с пришитыми сзади хвостами, рогами из скрученных и смазанных ваксой волос и с изрисованными краской телами, брадобрей с топором, доктор с мешком пилюль и ещё одно непонятное существо, задрапированное тканью, и с болтающимся между ног плавником, на который существо постоянно наступало и норовило упасть. Споря и перекрикивая друг друга, экипаж пришёл к мнению, что это всё-таки русалка. А дальше вся эта свора нечисти, визжа и улюлюкая, слетела кубарем на палубу и начала бегать вдоль строя, выдёргивая на центр ещё не обкатанные жертвы. Клима вытолкнули на хохотавшего Вилли, затем, словно рабу, накинули на шею канат. Постепенно в этой связке набралось не меньше двух десятков человек. В воздухе витала атмосфера праздничного карнавала. Во взрывах хохота терялись грозные приказы Нептуна.

– Всех на экзекуцию! Для воспитания крепости духа доктору приготовить снадобье!

А его дьявольские помощники уже прокладывали полосу испытаний. Первым этапом была труба из брезента, внутри густо смазанная блестящей чёрной смазкой, из которой жертва по замыслу должна была выскальзывать не хуже торпеды. Дальше жертву ждал брадобрей, приготовив топор и плаху. Замыкали полосу препятствий доктор с русалкой. Наблюдавший сверху за приготовлениями Зимон не мог сдержаться от смеха.

– Тадао, а вам приходилось пересекать экватор? – спросил он, глядя на чертей, готовившихся зарядить в импровизированный торпедный аппарат абсолютно голого электрика Ломана.

– И не раз. Учитывая географическое положение Японии, для нас это не такое уж и экстраординарное событие.

– Жаль.

Неожиданно Зимон заметил первого помощника, который пытался вытащить из натянувшейся связки рабов запутавшегося в канате Клима. Решив, что тот хочет добавить экспромта в общее весёлое представление, он выкрикнул, сложив ладони рупором:

– Бауэр, вмешиваться в дела нечистой силы опасно, оставьте русского на попечение чертей!

– Герр командир! – отозвался первый помощник. – Ему здесь не место!

– Что? – не понял Зимон. – Почему?!

– Он не наш. В этом строю ему делать нечего. Вернись мы в Германию, его бы ждало гестапо, а потом лагерь военнопленных!

Веселье вдруг стихло, и все разом обернулись в сторону первого помощника.

– Ах, вот в чём дело? – потемнел лицом Зимон. – Бауэр, вернись мы сейчас в Германию, он был бы единственный, кто не оказался бы в лагере. Оставьте в покое русского и не портите праздник. Нептуну виднее, что с ним делать, – попытался он спасти положение, сведя всё в шутку, – не нам ему указывать!

Однако в воздухе уже повисло тяжёлое молчание, грозившее испортить праздник и превратить всё в неудачную попытку весёлого представления.

– Дьявол! – не сдержался Зимон, зло процедив сквозь зубы. – Обер-лейтенант, ко мне!

Дождавшись, когда Бауэр встанет по стойке «смирно» рядом с рубкой, Зимон дал волю чувствам.

– Что же ты за человек такой?! – нависая над первым помощником, он тяжело двигал скулами, всем своим видом демонстрируя, что лишь расстояние не даёт ему от души засветить обер-лейтенанту в физиономию. – Вон с глаз моих! Немедленно спуститесь в центральный пост и не покидайте его, пока я не дам на то разрешение.

Молча выждав, когда Бауэр исполнит приказание и с видом оскорблённого достоинства спустится в рубку, Зимон, скрипя зубами, признался Мацуде.

– Иногда мне хочется посадить его на цепь, пока мы не достигнем берега. А потом отпустить где-нибудь подальше от людей, в непроходимых дебрях. Чтобы никогда не нашёл дорогу обратно. Эй, а что такая тишина? Кем мы стреляем первым?

Кажется, праздник удалось спасти. Нептун вдруг грохнул трезубцем о палубу и заревел на чертей, дав ближнему босой ногой ободряющего пинка:

– Чего стали?! Первый пошёл!

А дальше началось! Ломана под разом грохнувший хохот засунули головой вперёд в масляную трубу, из которой он выскользнул уже покрытый жирной блестящей плёнкой. После этого его уложили на плаху, сколоченную из снарядных ящиков, и брадобрей наточенным как нож топором отрубил ему клок бороды. Обычно в обязанности брадобрея входило бритьё топором наголо, но, учитывая большое число новобранцев, решили поберечь время и ограничиться малым. Затем жертва попала в руки русалки и доктора. Русалка крепко вцепилась в челюсть дёргающемуся Ломану, не давая закрыть рот, а доктор вливал гремучую смесь из перца, соли, добытого из патронов пороха – и всё это сдобренное изрядной порцией машинного масла. Убедившись, что «лекарство» пролилось в горло, жертву сбросили в воду. Ломан поплыл вдоль борта в корму, где его уже поджидал Нептун. Взобравшись по свисавшей сети, электрик первый принял поздравление и гордое звание – «заднеракушечника». В доказательство развеселившийся боцман дал ему пяткой под зад хорошего пинка и заверил, что почувствовал у Ломана на пятой точке ракушки опытного моряка. А в воде уже барахтались, ожидая своей очереди, и остальные. Плавал среди них и Клим. И несмотря ни на что, был уверен, что этот день он запомнит на всю жизнь.

– Эй, русский! – выкрикнул, разглядев его средь плывущей толпы, командир. – Что бы ты там ни думал, но у нас в экипаже не такие уж отъявленные засранцы! Видал я и похуже. Ты мог бы давно кормить рыб, но вместо этого скачешь не хуже чертей. Лодка – наш дом! И если ты вложил в стену дома кирпич, то никого не слушай и смело становись к Нептуну за заслуженным пинком.

Ещё не закончив говорить, Зимон почувствовал, как за спиной заволновался сигнальщик. Тот не решался прервать праздник и нервно пританцовывал, стараясь незаметно привлечь внимание командира.

– Что? – обернулся Зимон.

Сигнальщик молча протянул бинокль и ребром ладони указал строго по курсу. Цейссовская оптика приблизила горизонт, а вместе с ним крохотную точку, соринку в море. Зимон долго её разглядывал, регулируя резкость, затем ободряюще похлопал сигнальщика по плечу – в этой обстановке весёлого бардака он не забыл о своих обязанностях. Там, вдали, поднимался дым. Пока ещё невидимый корабль приближался, выбрасывая в небо гигантский чёрный столб. Зимон с тоской взглянул на весело барахтающуюся в воде толпу, и призывно похлопал в ладоши.

– Всё, доходяги, конец! Все на борт! Нептун послал нам навстречу ещё каких-то чертей!

– Транспорт? – неуверенно произнёс Мацуда, взяв у сигнальщика бинокль. – Если так, то довольно крупный.

К их удивлению, густо дымивший, похожий на утюг корабль оказался боевым крейсером. Он пёр точно на лодку, и Зимону пришлось срочно уйти под воду и сделать резкий манёвр, чтобы убраться с его пути. Разглядывая в перископ остро очерченные углы и тяжёлые бронеплиты вдоль бортов, он пришёл к выводу, что корабль довольно старой постройки. Скорее всего, он был заложен в конце прошлого столетия или на рубеже веков. Крейсер шёл без подобающего сопровождения, не утруждаясь противолодочным манёвром, и с горящими ходовыми огнями. Его командир считал себя в полной безопасности. Когда до корабля осталась пара миль, Зимон разглядел зелёный бразильский флаг.

– Зарядить первый и третий аппараты!

– Вы хотите атаковать? – удивился Хартманн.

– Нет. Но когда рядом со мной резвится такой кашалот, я хотел бы держаться от него подальше, а ещё лучше – иметь наготове гарпун. Так мне спокойнее.

– С сорок второго года Бразилия с Германией в состоянии войны, – напомнил Мацуда.

– Войны, которая уже окончилась. Тадао, а вам-то какое дело? – оторвался от перископа Зимон. – Японии она войну не объявляла. У меня другие планы. Атаковать сейчас бразильский крейсер было бы непростительной глупостью. Знакомство с Аргентиной я не хотел бы начинать, вредя её соседям. Соседям, с которыми у неё, насколько мне известно, хорошие отношения. Инженер, не думаю, что там смогут заметить след перископа, но на всякий случай держите такой ход, чтобы этот след был как можно меньше. Штурман, а какое сегодня число?

– Четвёртое июля, герр командир!

– Надо же! Ещё немного, и мы побьём рекорд продолжительности командира Люта. Так-так, любопытно… Тадао, взгляни, что они делают?

Зимон посторонился, уступая японцу место у окуляров. И, в отличие, от него, Мацуда в происходящем на крейсере разобрался довольно быстро.

– Запускают змея.

– И я так подумал, но зачем?

– На японских кораблях тоже так делают. Для тренировки зенитных расчётов.

– Зенитчики будут стрелять по змею? На немецких кораблях используют летающие мишени.

Теперь крейсер проходил на траверзе, и до него оставалось не более пятисот метров. Хорошо был виден белый борт с двумя рядами иллюминаторов, три дымившие трубы, гора противолодочных мин на корме и палуба, до отказа забитая народом. Поглядеть на то, как зенитчики будут палить по извивающемуся за кормой в воздушных потоках змею, вышел даже кок в белом колпаке. Четырёхствольный зенитный «Эрликон» находился на самой высокой площадке, позади кормовой трубы крейсера. Его стволы сделали полный оборот, затем появился дым, и в небо полетели светящиеся искры. Воздух вокруг змея вспыхнул дымящимися трассерами, но тот и не думал падать. Даже наоборот, двое матросов продолжали раскручивать барабан с нитью, давая змею свободу, и он уверенно набирал высоту. Держа корабль строго перед собой, Зимон заметил, что лодка сильно приблизилась к крейсеру. То ли бразильцы изменили курс, то ли он немного ошибся, однако близкий гул двигателей несущегося на полной скорости корабля был слышен даже через корпус лодки.

– Задний ход, – произнёс он, не отрываясь от перископа.

Постепенно U-396 смещалась за корму крейсера. Казалось, ещё немного, и всё так и закончится, а дальше можно мысленно пожелать друг другу доброго пути и расстаться, – но тут произошло то, чего командир меньше всего ожидал. «Эрликон» неожиданно резко развернулся, и чёткое изображение корабля вдруг поплыло в закипевшей перед перископом воде. Снаряды размером с перезрелый банан падали вокруг глаза призмы, образовав шторм и заливая стекло. Зимон невольно отшатнулся от окуляров. Сомнений нет – их обнаружили, и теперь атакуют, даже не разобравшись, свои перед ними или чужие.

– К бою! – крикнул он, снова уткнувшись в перископ. – Первый, третий, пли!

С такого расстояния промахнуться казалось невозможно, даже не вводя данные в торпеды. Две идеально прямые линии понеслись к крейсеру, и увернуться он не смог бы, будь у него даже изворотливость эсминца. Первая угодила под центральный мостик, взметнув в небо выше мачт водяной столб, вторая – под корму. А дальше корма внезапно озарилась бурым пламенем и в одно мгновение разлетелась в клочья. Высоко в воздух взлетели тела людей, обломки палубы, горящие куски обшивки, дымящимся кувыркающимся столбом прочертила небо труба, показался и тут же исчез бронзовый винт. Потрясённый Зимон глядел на происходящее и не верил собственным глазам. В одну секунду у крейсера исчезла корма, обнажив внутреннюю утробу корабля с поперечными рядами палуб. Да будь у него даже японская «убийца линкоров», торпеда с боевой частью, имеющая восемьсот килограмм взрывчатки, о которой рассказывал Мацуда, – даже тогда он не смог бы добиться подобного эффекта. Ответ был один, и он был очевиден – сдетонировали уложенные вертикальными рядами глубинные бомбы. И, судя по силе взрыва, на корме их было немало. Не прошло и минуты, как корабль, встав вертикально носом вверх, ушёл под воду, оставив на плаву лишь небольшие, всё ещё дымящиеся фрагменты. Уткнувшись лбом в перископ, Зимон искоса взглянул на обращённые к нему растерянные лица. Что им сказать, он впервые не знал. Бауэр хотел взглянуть в окуляры, но Зимон отстранил его и включил опускающий перископ двигатель.

– Глубина тридцать метров, – произнёс он, ни к кому не обращаясь.

Такое им лучше не видеть.

Покинув центральный пост, Зимон рухнул на койку командирской каюты и уставился в потолок. В первый раз он сделал то, что делать вовсе не собирался. На рефлексах. Но какого чёрта крейсер атаковал? Заметил перископ? Услышал шум винтов? Маловероятно. Тогда почему? Адэхи не сбалансировал лодку, и мы показали рубку? А бразильский капитан оказался настолько опытным, что лишь по фрагменту опознал немецкую субмарину? Такая версия показалась ему самой правдоподобной.

Но Зимон ошибался. И это была одна из тех нелепых ошибок, последствия которых не проходят бесследно, внося в жизнь множества людей роковые коррективы. Нет, не мог опытный Адэхи допустить ошибку новичка и показать рубку. Всё оказалось гораздо проще. Разгорячённые бразильские зенитчики стреляли по воздушному змею довольно точно, но тот, много раз продырявленный, упорно не желал падать. Гора отстрелянных гильз росла, а вместе с ней росла радость экипажа, единодушно болевшего за упрямого змея. Вскоре смеялись все – от командира до последнего матроса. Это и злило зенитчиков, и подзадоривало. И вдруг наводчик заметил недалеко от крейсерского следа, как ему показалось, бурун, оставленный спиной следовавшего за кораблём кита. И дабы не потерять лицо в борьбе с неуступчивым змеем, он решил показать своё мастерство на более доступной цели. Не мог этого знать командир Зимон. Как и бразильский зенитчик Хосе не догадывался о своей роковой ошибке. Ошибке, которая стоила жизни ему и его экипажу.

– Хартманн, – вернулся в центральный пост Зимон. – Тебе придётся исправить на карте линию пути. Сотри и проложи новую, миль на сто южнее. Никаких записей в бортовом журнале. Бауэр, передайте экипажу, что никакого корабля мы не видели, как и не было никакой атаки. Вы меня поняли?

– Понял, герр командир, – кивнул первый помощник. – Мы действительно ничего не видели. Я слышал взрыв, но пока не знаю, что это было.

– Не было никаких взрывов. Ничего не было. Было лишь тяжёлое плавание. Пусть каждый зарубит на своём прыщавом носу – кто бы там чего ни спрашивал, мы к этому не имеем никакого отношения. Там, в Аргентине, нам бразильский крейсер не простят, а потому всем стоять на своём.

Вахтенные в центральном посту молча потупились, склонив головы. Как обычно, когда складывались сложные ситуации, Адэхи начинал отрешённо зевать, а Бауэр нервно мерять шагами расстояние между перископом и люком в соседний отсек. Два шага к переборке, два шага к опущенному вниз прямоугольнику перископа.

– Зачем вы это сделали? – неожиданно спросил он.

– Тебя забыл спросить, – огрызнулся Зимон.

– Эта ошибка может нам стоить очень дорого. Здесь не берега Англии.

– Потому и говорю, чтобы держали рот на замке.

Сцепив ладони в замок, он задумчиво опустился на скамью и, раскачиваясь, глядел в пол. Неожиданно Зимон поднял голову:

– Где кок?

– Я здесь, герр командир! – заглянул Мартин.

– Что осталось в моём неприкосновенном запасе?

– С десяток бутылок вашего любимого «Шато Лагранд». Я храню вино под замком в подволоке.

– Налей мне стакан и раздай всё остальным.

Оглянувшись, Зимон невесело улыбнулся:

– А как хорошо начинался день.