Бывшего властителя Третьего рейха трудно было узнать. Две недели в море и ужасные условия жизни на лодке оставили на лице Адольфа Гитлера тяжёлые следы. Оно стало одутловатым, набрякшим, измученным. Исчезли знаменитые усики. Выбритый наголо череп исполосовали вздувшиеся вены. Фюрер тяжело переносил морскую болезнь, сырость и подолгу мучился, не вставая с койки. Он уже не был как прежде импульсивен, и всё чаще впадал в долгую депрессию. После покушения 20 июля он страдал от рецидивов контузии и быстро уставал. Теперь же Гитлер и вовсе редко вставал с матросской койки, задыхаясь без свежего воздуха и страдая желудком без привычной кулинарной диеты личного повара-диетолога Констанции Марциарли. При том знаменитом взрыве в бункере в июле сорок четвёртого Гитлера осыпало осколками дубового стола, защитившего его от взрывной волны. Всё тело было сплошь покрыто оспинами мелких ранок. Теперь же, казалось, зажившие раны неожиданно начали гноиться, доставляя непроходящую, изматывающую боль. В то же время он стал более терпимым к Еве. Её привычки, прежде его раздражавшие, такие как курение и чрезмерное использование косметики, сейчас казались недостойной внимания мелочью. Он был ей благодарен хотя бы за то, что она отказалась от привычки загорать без купальника, если выпадала редкая возможность выйти на палубу под тёплые лучи солнца. Засыпая и просыпаясь, фюрер видел перед собой портрет размером сорок на двадцать восемь сантиметров Фридриха Великого, кисти Антона Графа, сопровождавшего его повсюду и сейчас висевшего над ужасно узкой и жёсткой койкой. В нём он пытался черпать силы, но делать это получалось всё сложнее и сложнее. Иногда Гитлер вскакивал, и как двадцать лет назад, когда сидел в одиночной камере, замирал перед зеркалом и, сжав кулаки, начинал повторять: «Всё зависит только от меня! Пока я жив, я буду думать только о победе! Я уничтожу всех, кто против меня! История будет добра ко мне, ибо я сам намерен её писать!» Но если в те неспокойные дни подобная медитация его возбуждала, заставляя беспокойно метаться по камере из угла в угол, то сейчас лишь отбирала силы. Повторив как мантру старые заклинания, фюрер, тяжело дыша, падал на руки Еве и забывался беспокойным сном.

Гитлер настоял свести формальности на лодке к минимуму – глупо будет выглядеть постоянное салютование в тесных отсеках заметивших его подводников. Но от минимального комфорта, какой ему пытался предоставить экипаж, отказываться не стал. Гостям отдали целиком носовой торпедный отсек, сделав на скорую руку небольшие доработки для их удобства. Носовой гальюн теперь был предоставлен в исключительное пользование пассажиров. Здесь же установили металлический умывальный шкафчик с зеркальцем на дверке. Для гостей не жалели пресной воды – неслыханная роскошь, в то время как команде пришлось реже умываться и чаще пользоваться одеколоном «Колибри». Благо, его имелось в избытке. Всего пассажиров было пятеро. Не считая самого фюрера и отвечавшего за морской переход адмирала Фридебурга, Ева настояла, чтобы взяли мужа её сестры Гретель, группенфюрера СС Германа Отто Фегелейна. Фегелейн был близким другом самой Евы, но главное – он входил в число людей, которым Гитлер особенно доверял. Дабы оправдывать своё присутствие, группенфюрер взял в обязанность выполнение сразу нескольких функций. Исполняя роль секретаря, собирал информацию о том, что происходило в мире, и особенно всё, что касалось их бегства. Отвечал за связь с Борманом. Выполнял работу личного камердинера, помогая Гитлеру бриться и одеваться. Развлекал игрой в карты, чтением книг и выдуманными историями. Пятым пассажиром был личный врач фюрера – Людвиг Штумпфеггер. Хирург по образованию и оберштурмбаннфюрер СС по призванию, он недрогнувшей рукой сделал шестерым детям Магды Гёббельс уколы морфина, после чего раздавил каждому во рту по ампуле синильной кислоты. Это, впрочем, не мешало ему жаловаться Еве на то, что дома остались трое брошенных на жену детей. Доктор легко переносил замкнутый мир подводной лодки, не роптал, лечил экипаж, не брезгуя вскрывать на теле матросов распухшие гнойники, ввёл на лодке ежедневный медицинский осмотр. В целом Штумпфеггер был единственным, чьему присутствию командир обер-лейтенант Гейнц Шеффер был искренне рад. С остальными дело обстояло сложнее. Больше всего хлопот ему доставляла фрау Ева. Её капризы следовали один за другим, доводя Шеффера до плохо скрываемого раздражения. Высокопоставленную фрау всё же удалось убедить, что курить в отсеках строжайше запрещено и опасно, но взамен, когда ей начинал досаждать никотиновый голод, она требовала немедленного всплытия и не спускалась в лодку, пока не выкуривала залпом три сигареты. Через неделю плавания Ева наконец удосужилась узнать имя командира и теперь выкрикивала его каждый раз, словно вызывала прислугу. Вот и сейчас она листала присланные с испанским пароходом газеты и, вдруг уткнувшись лицом в подушку, громко зарыдала, исподволь оглядываясь в поисках чьей-нибудь поддержки. Уже привыкший к её истерикам свояк Фегелейн даже ухом не повёл, и продолжал выписывать из газет в блокнот основные тезисы для доклада фюреру. Тогда Ева пошла в центральный пост, в надежде найти там Шеффера.

– Гейнц! – крикнула она, увидав его склонённую над штурманским столом спину. – Ты только посмотри, что пишет наша «Der Angriff»! – Ева бесцеремонно ткнула ему в лицо измятую газету. – Первыми в фюрер-бункер ворвались русские какого-то там полка, а с ними две медсестры. «Где вещи Евы Браун?!» – кричали они поднявшим руки служащим. Гейнц, ты представляешь, русские санитарки искали мои платья! Я оставила в спальне любимые туфли на пробковых каблуках от «Феррагамо». Что теперь будет с ними?

– Фрау Гитлер, смиритесь, их уже носят какие-нибудь Марьи или Авдотьи, – ответил за Шеффера незамеченный за перископом Фридебург.

– Ганс! – опешила Ева. – Вы здесь? Как же вы меня напугали, вы всегда умудряетесь оставаться незамеченным. Я знаю – это вы во всём виноваты! Почему вы не позволили забрать все мои чемоданы?

– Помилуйте! – искренне возмутился адмирал. – Чтобы погрузить даже часть ваших вещей, нам пришлось воспользоваться люком для загрузки торпед. В рубку чемоданы не проходили ни под каким углом.

– Я имею право на особое к себе расположение!

– Безусловно. Исключительно ради вашего удобства экипаж сократили на шестнадцать, так сейчас необходимых, матросов. И позволю вам напомнить, что мы попали в затруднительное положение лишь потому, что вы отказались подождать всего лишь час до наступления темноты.

– Вы меня обвиняете? – прикусила губу Ева.

– Отнюдь. Я лишь констатирую факты. А они таковы, что нас едва не утопили, а теперь ещё и отодвигается перспектива отбытия в Аргентину. Не сбросив с хвоста преследователей, об этом не стоит даже думать. Благо, что нам повстречалась лодка с патриотично настроенным Зимоном и его командой.

– Мы не уплывём в Аргентину?

– Пока – нет.

– Святой Патрик, сколько же ещё ждать?

– Ничего не могу сказать. Всё зависит от решительности капитан-лейтенанта Зимона.

– Но, Ганс, каждый день – для меня как пытка. Ты только взгляни, во что я превращаюсь, – Ева вдруг запустила пятерню в причёску и протянула адмиралу клок волос. – Я здесь гибну. Я гнию заживо! А теперь ещё ты заявляешь, что моя жизнь зависит от какого-то там капитан-лейтенанта?

– И моя тоже. Как и нашего фюрера.

Ева тяжело опустилась на диван, где обычно располагались рулевые. Свою вину она не отрицала. Действительно, в тот вечер ей было особенно плохо, и облегчить дурное настроение могла лишь срочно выкуренная сигарета. Закатив нешуточную истерику, она вынудила Шеффера пойти на нарушение правил и дать команду на всплытие, не дождавшись наступления ночи. Не успела она сделать и три затяжки, как их лодку обнаружил самолёт.

Неожиданно в люк центрального поста, согнувшись и не по-морскому на четвереньках перебирая по палубе руками, пролез группенфюрер Фегелейн.

– Господа, прошу всех встать, фюрер идёт, – произнёс он, посторонившись с прохода.

Идёт – громко сказано. Гитлер заглянул в открытый люк, затем с огромным трудом занёс ногу, да так и замер, ожидая посторонней помощи. Никак не привыкнув к узким проходам, он предпочитал редко покидать носовой отсек, но сейчас отважился выбраться из норы, подышать идущим из открытой рубки прохладным воздухом и напомнить окружающим, что он по-прежнему их лидер. Помогать ему бросились Фегелейн и доктор Штумпфеггер. Собрав все силы в кулак, фюрер, неловко извиваясь, всё же пролез в люк и даже отказался от предложенного кресла, склонился над штурманским столом и пристальным взглядом стал изучать карту. Наконец, Гитлер обернулся.

– Герман, начнём с тебя, – указал он на Фегелейна. – Избавь меня от обзора политической пены, докладывай по существу, только то, что касается именно нас. О чём пишут газеты? Нам их прислали хотя бы свежие?

– Двухдневной давности, мой фюрер, – группен-фюрер раскрыл блокнот и начал читать. – Для вас есть личное сообщение от генералиссимуса Франко. Наши враги оказывают на него давление. Москва предъявила Испании ноту, обвиняя в укрывании нацистских беженцев. Простите, мой фюрер, но здесь именно так и сказано – «нацистских беженцев». Ещё Франко сообщает, что в Испанию в поисках убежища прилетел премьер-министр вишистской Франции Пьер Лаваль, но генералиссимуса вынудили тому отказать. Сейчас Лаваль под арестом в Австрии.

– Вот уж кого не жаль. Я всегда считал лягушатника ни на что не годным трусом. А Франко… ничего, наш друг Франко непременно выкрутится. У них нет прямых доказательств его помощи.

– Газетчики немного, но чего-то да накопали, – продолжал, уклончиво опустив взгляд, Фегелейн. – Английская «Daily Express» обратила внимание на тайно прилетевший в Испанию наш транспортный Ju-252. И на то, что сразу по прилёту самолёт был разобран и спрятан.

– Не волнуйтесь, Фегелейн, наши друзья сделают всё, чтобы выдать эту новость за газетную утку. Что ещё?

– Есть газеты, которые пишут, что вы скрылись в Антарктиде.

– Где?!

– Бульварная пресса, мой фюрер.

– Меня интересуют серьёзные газеты.

– Да, конечно, а вот американские газеты перепечатывают заявление Трумэна о том, что нет ни одного свидетельства вашей гибели. Масла в огонь подлил Жуков. Русские вообще долго молчали, но неожиданно их маршал заявил, что вы сбежали. Агентура Франко докладывает, что Сталин также не поверил в вашу гибель. Им развёрнута операция под названием «Миф», цель которой – доказать обратное.

После этих слов фюрер занервничал.

– Почему? Мы где-то сделали ошибку?

– Русские сомневаются, потому что, по их заявлению, им в руки уже попало не меньше шести тел Гитлера.

– Но ведь у них в руках хорошо подготовленные останки моего двойника? Что с ним не так?

– Мой фюрер, Густав Вебер был вашим лучшим двойником, – кивнул Фегелейн. – Признаться, он даже нас, ваше окружение, часто сбивал с толку. А если за дело взялся мастер мистификаций и заметания следов группенфюрер СС Мюллер, то поводов для тревоги быть не может.

Фегелейн невольно улыбнулся. Уж он-то знал, о чём говорил, вспомнив, как шеф гестапо умело инициировал его, Фегелейна, предательство, а затем ещё и показательный расстрел во дворе рейхсканцелярии.

– Русские всегда сомневаются.

– Да, они склонны к подозрительности, а американцы не могут им простить, что не они первыми вошли в Берлин. Запомните мои слова: янки и русские ещё вцепятся друг другу в глотки.

– Совершенно верно, мой фюрер, – угодливо поддакнул Фегелейн. – Трумэн откровенно провоцирует Сталина, пытаясь умалить его победу. Все сомнения Трумэна в вашей гибели – лишь для того, чтобы обвинить русских, что они не способны довести дело до конца. Победа не может быть полной, если вы живы. Но Сталин не так прост. Как бы ему не хотелось, но теперь он докажет всему миру, что бедняга Вебер именно и был – вы. Русские забрали его тело, и пройдёт немного времени, как их эксперты приведут доказательства подлинности вашей гибели. Как ни удивительно, но здесь наши интересы совпадают с интересами Советов. И независимо от того, что они нароют, русские всегда будут утверждать, что вас уже нет.

– Хорошо сказано, Герман, вы можете быть убедительны, – согласился, успокаиваясь, Гитлер. – Есть новости от Бормана?

– Партайгеноссе уже на месте.

Гитлер тяжело склонил голову и, закрыв глаза, надолго замолчал. Первой забеспокоилась Ева.

– Ади, тебе нездоровится?

Отмахнувшись, Гитлер поднял взгляд на Фридебурга.

– Адмирал, я хочу выслушать ваш план продолжения плавания. Он ведь у вас есть? Этот ваш подводник нам поможет?

– Непременно. На меня он произвёл положительное впечатление. В меру фанатичен, смел, напорист, рвётся в бой, и главное – он нам поверил.

– Да, я слышал. Мне его даже немного жаль. Хороший образец арийской стойкости. В нём чувствуется порода. Скажите – никак не получится сохранить ему жизнь?

– Простите, мой фюрер, но в силу сложившихся обстоятельств, – Фридебург бросил мимолётный взгляд на Еву, – он идеально подходит на роль сакральной жертвы. То, что Зимон атакует авианосец – я не сомневаюсь. В нём есть хватка охотника. Но она не поможет ему выжить. Севший нам на хвост эскорт не оставит ему ни одного шанса, каким бы умелым не оказался этот Зимон. Утопив его лодку, враги решат, что разделались с уже обнаруженной раньше нашей лодкой. А нам останется лишь выждать, когда они уйдут, и продолжить поход. И на этот раз, я надеюсь, мы будем более осторожны, потому как ещё одного Зимона у нас уже не будет.

В знак того, что доклад окончен, Фридебург сделал полшага назад и с достоинством замер, не замечая испепеляющего взгляда Евы.

– Почему с самого начала всё идёт не так? – Гитлер мрачно посмотрел в глаза каждому, словно решая, кому адресовать вопрос, и, сгорбившись, сделав круг, наконец, задержал взгляд на лице адмирала. – Почему Борман уже на месте, а мы всё ещё никак не отправимся в заключительное плавание? Почему так нелепо всё произошло с нашей U-518?

– Увы, но средняя продолжительность жизни подводной лодки сейчас снизилась до полутора похода. И U-518 не стала исключением. Да, пока что обстоятельства против нас, – вздохнул Фридебург. – Но мы всё ещё живы. Верно и то, что мы наследили, но посланная провидением лодка капитан-лейтенанта Зимона говорит о том, что Всевышний нам помогает и делает всё, чтобы сбить врагов со следа.

Такой ответ Гитлеру понравился. Он натянуто улыбнулся и, наконец, позволил себе присесть. Увы, но в последнее время он уже начал сомневаться, что промысел божий до сих пор ещё на его стороне. По, казалось, безупречно выверенному блестящему плану, всё должно было происходить совсем иначе. Для бегства готовились две океанские лодки девятой серии, переоборудованные для длительного, с вполне сносным комфортом, плавания. Дёницем были отобраны самые опытные экипажи и командиры, которых тщательно готовили для перехода в Аргентину в самых сложных условиях, подолгу не поднимаясь на поверхность и ориентируясь лишь по редко видимым звёздам. Блестящий план. Но, как показывает жизнь, – чем сильнее блеск, тем лучше видны трещины. Это правило касается и безупречных планов. И если у рейхсминистра Мартина Бормана всё прошло без сучка и задоринки, и ведомая Отто Вермутом U-530 пришла к аргентинским берегам чётко по графику, словно трансатлантический лайнер, то у Гитлера ситуация пошла наперекосяк с самого начала. Уже готовившаяся забрать фюрера и его свиту U-518 на подходе к испанскому Виго попалась в клещи двух американских эскортных эсминцев и вместе со всем экипажем отправилась на дно, что с самого начала спутало все карты. Против залпового бомбомёта «Хеджхог», новинки в борьбе с лодками, появившейся в конце войны, оказался бессилен даже опытный любимец Дёница обер-лейтенант Ганс Вернер Офферман. Гросс-адмиралу пришлось срочно искать ему замену. И как нередко в таких случаях бывает, выбор падает на тех, кто меньше всего этого ожидает. Выведший второго мая из норвежского Кристиансанна в район Ла-Манша свою семёрку U-977 Гейнц Шеффер даже в дурном сне не мог предположить, как в дальнейшем сложится его поход.

– Адмирал Фридебург, – неожиданно повисшую паузу решилась нарушить Ева. – Прошу, убедите всех, что на этом наши испытания закончатся. Мне не нравится, что исход похода зависит не от нас, а от случайно подвернувшегося моряка Зимона. Скажите, что, если вдруг на пути повстречается эсминец, мы его не боимся! Ведь с нами фюрер!

Потемнев лицом от подобной глупости, Фридебург промолчал, и тогда Ева обернулась к Шефферу.

– Командир Гейнц, подтвердите, что вы утопите любого, кто попытается нам помешать! Вы ведь сможете победить эсминец?

– Поверьте, фрау, – Шеффер, улыбнувшись, приложил к груди руку. – Редко бывает, чтобы мышь съедала кота, но я сделаю всё возможное.

Несдержавшийся свояк Фегелейн ехидно хихикнул, и тогда Ева переключилась на него.

– Герман, мне не нравится твой сарказм. Я лишь хочу быть уверена, что мы сохраним фюрера для нашей будущей Германии!

– Дорогая Ева, я беспокоюсь о том же. Но будет куда лучше, если ты не станешь мешать командиру и его экипажу и начнёшь выполнять все правила. Адмирал прав, иногда ты бываешь несносной.

– Прекратите спор, – Гитлер тяжело поднялся. – Фридебург, продолжайте следить за обстановкой. А я жду от вас доклад о продолжении плавания.

– Мой фюрер, разведка Франко передала нам кодировку английских шифров, теперь мы постоянно прослушиваем эфир и имеем полную картину происходящего. Когда стерегущий нас ордер утопит U-396, мы узнаем об этом первыми.

Центральный пост фюрер покинул под нестройные «Sieg heil!» За Гитлером последовали Ева и Фегелейн. Когда за ними захлопнулся люк, Фриденбург позволил себе короткое замечание:

– Как мне им объяснить, что на подводной лодке нет места ошибкам. Здесь есть только два выхода: либо вверх, либо вниз. И замечу, что вверх – гораздо приятнее.

– Что вы хотите сказать? – не понял доктор.

– Это не мои слова, а одного из моих офицеров. Хорошо бы, чтобы их запомнила фрау Гитлер. Потому что, если кто и способен убить нашего фюрера, так это его супруга. Штумпфеггер, вы же имеете на неё влияние? Попытайтесь донести до фрау, что она не на прогулке в Тиргартен-парке.

– Я дам ей успокоительное, – заверил доктор.

– Не жадничайте, – благодарно улыбнулся адмирал.

Как и на всех лодках седьмой серии, на U-396 передвигаться было очень неудобно, поскольку, когда заканчивалась вахта, весь экипаж должен был одновременно переходить с одного места в другое. И даже когда команда сократилась больше чем на треть, в узком проходе возникал неописуемый бедлам, сродни вавилонскому столпотворению. А если ещё в это время затевался обед, и неожиданно объявлялась тревога, то возникал хаос, словно по отсекам прошёл ураган. Так произошло и в это раннее июньское утро. Чувствуя, что пообедать получится нескоро, Зимон приказал коку кормить экипаж в неплановое время, за час до начала атаки. В проходах кубриков с обеих сторон столов подняли откидные доски, расставили тарелки, разложили приборы, но не прошло и минуты, как по закону вечной подлости над головами вспыхнули красные фонари боевой тревоги.

Зимон невозмутимо встал из-за стола, пропуская бегущий ручеёк матросских спин. Дождавшись, когда ручейки иссякнут в обоих направлениях, он выглянул в центральный пост:

– Рикен, что случилось?

– Самолёт, герр командир! – выкрикнул боцман.

– Так скоро?! Ублюдки, даже не дали подойти на дистанцию видимости!

– Прикажете погружение? – спросил старший на вахте Бауэр.

– Ни в коем случае!

– Но как же?.. Самолёт янки наверняка обнаружил наш перископ! Нам остаётся лишь повернуть обратно.

– Я не могу подвести Шеффера. По плану ровно в шесть мы должны начать одновременную атаку!

– Однако… – растерянно обернулся Бауэр. – Как прикажете это сделать?

– Будем прорываться. Раз уж нас обнаружили первыми, то оттянем все силы на себя, а Шеффер сможет без помех атаковать авианосец как на полигоне под Вильгельмсхафеном.

– Нам не дадут пройти и мили.

– Это мы ещё посмотрим.

– Но мы уже обнаружены!

– Делаем вид, что ещё не знаем.

– Герр командир, вслед за самолётом появятся эсминцы!

– Если так, то очень даже хорошо.

– Хорошо? – опешил первый помощник. – Вы хотите дождаться прихода эсминцев?

– Бауэр, вы меня слышали? Пусть даже всего лишь вдвоём, но сейчас мы – стая! А в стае у каждого своя роль. Одни отвлекают, другие – грызут. Если Шеффер набросится первым, я на него не обижусь, потому что потом наступит и наш черёд. Главный принцип стаи – раздёргать оборону противника. Запутать, сбить с толку и жалить, жалить, жалить! Со всех сторон!

Зимон повис на перископе, разглядывая низко летящую точку. Сомнений нет – идущую под шноркелем лодку обнаружили. Самолёт делал вираж, чтобы ещё раз пролететь над их головой. Палубный истребитель не так опасен для подводной лодки, как обвешанный глубинными бомбами патрульный самолёт береговой охраны. Но своё важное дело он уже сделал – увидел след перископа и дым шноркеля, передал координаты лодки на корабли и теперь кружил в стороне до подхода основных сил. Истребитель жался к воде, стараясь слиться с её синевой и не потерять из виду белый след. Подводная лодка никак не отреагировала на его появление, и пилот был уверен, что он до сих пор не замечен.

– Эсминцы по курсу! – неожиданно доложил акустик Штарк. – Приближаются!

Зимон угрюмо кивнул.

– Быстро отреагировали. Авианосец выделить можешь?

– Никак нет, герр командир, слышу только эсминцы.

– Пчёлы слетаются на мёд, – нехотя замечает до сих пор молча взиравший на происходящее Мацуда.

– Так и есть, – не отрываясь от перископа, соглашается Зимон. И вдруг, заметив кока Мартина, нервно бросает: – Принеси кофе и пару бутербродов! Да поторапливайся!

Приученный к таким неожиданным поворотам Мартин всегда имеет в запасе приготовленные бутерброды. Он появляется через мгновение и аккуратно ставит кружку с тарелкой на край стола. Зимон берёт бутерброд и молча жуёт, раскачиваясь и пристально глядя перед собой в видимую только ему точку на палубе. Проходит не меньше двух минут сосредоточенного жевания, и молчание становится тягостным.

– Штурмана ко мне! – неожиданно поднимает голову Зимон.

Хартманн неслышной тенью появляется из-за спины, словно только и ждал, когда о нём вспомнят.

– Рольф, что мы имеем под брюхом?

– Глубина от ста сорока до ста шестидесяти метров. Дно песчаное, без провалов. Герр командир, не лучшее место для игры в прятки, – недовольно заметил штурман.

– Шеффер говорил о течении.

– Верно, есть такое. С юга на север. Отходящий рукав Гольфстрима. На поверхности скорость до пяти километров в час, но уже на глубине ста метров усиливается до пятнадцати. Там здорово крутит, если вы это хотели знать.

В центральный пост неслышно вошёл Адэхи и замер, глядя на манометры глубины. Он не вставляет в разговор ни единого слова, но одним своим присутствием ставит вопрос ребром: «Сколько мы ещё будем греметь дизелями»? Зимон его прекрасно понимает без слов.

– Дадим им себя услышать, – смотрит он на инженера, – а потом исчезнем.

Тем временем Штарк словно уснул. Он закрыл глаза и, прислонившись к двери, наполовину вывалился в проход. Обхватив руками наушники, акустик весь обратился в слух.

– Ну? – не выдержал Зимон.

– Пятеро. Идут развёрнутым фронтом. Чувствуется опыт – действуют слаженно, постоянно меняют курс, пытаясь сбить нас с толку.

– Пятеро хитрых свиней чешут гребёнкой в навозной куче, – проворчал Зимон, теребя подбородок. – Ох, и поиграют они нами в футбол. Пожалуй, пора.

Он перехватил взгляд Адэхи, затем показал пальцем вниз.

– Погружаемся. Курс влево на девяносто, глубина пятьдесят, средний ход.

Вода с гулом устремилась в балластные цистерны, но скоро сквозь него пробился шум гребных винтов эсминцев. В борт ударил первый, пока ещё далёкий импульс «асдика», и лицо Адэхи скривилось, словно он проглотил горькую пилюлю. Продолжая игру в молчанку, он крепко сжал плечи рулевым, каждому показав пятерню. Это означало, что передние и задние рули следовало перевести на пять градусов на погружение. Зато уж кто не желал молчать, так это акустик. Штарк, не открывая глаз, постоянно выкрикивал цифры, словно рыночный торговец новую цену:

– Тридцать градусов! Тридцать пять! Шумы смещаются вправо! Пятьдесят градусов, шумы громче! Расходятся!

– Приближаются? – в ответ лицо Зимона каменеет.

– Они уже со всех сторон! Герр командир, эсминцы берут нас в полуобхват.

– В таком случае покажем им американские горки!

Этот манёвр лучше всего ощущается в корме. Поначалу Клим почувствовал, как лодка раскачивается и стремительно набирает скорость. Появился новый завывающий звук, его вжало в переборку, затем швырнуло на уже разогревшийся электродвигатель. Вдруг палуба ушла из-под ног, и на секунду он завис, как рыба, хватая воздух. Крутой поворот, и снова резкое падение. Вжимающее в борт движение на большой скорости, а дальше ноги подгибаются, потому что лодка рвётся вверх, и сорвавшийся ящик с инструментом теперь катится в корму. Едва успев увернуться, Клим повисает на руках и ощущает, как лодка снова проваливается в бездну. Дальше её сотрясают два мощных взрыва, и корпус отзывается зубодробящим звоном. На мгновение свет гаснет, затем опять загорается, но уже потрескивая и мигая. Оглушённый Клим оглядывается и вертит головой, словно желая проверить работоспособность шейных позвонков. Рядом, вцепившись в трубы, повис Тапперт, детонацией досталось и ему. Олаф пытается что-то сказать, но лишь беззвучно открывает рот. Зато хорошо слышно Шпрингера. Свернувшись улиткой, Вилли сидит в проходе, обхватив голову, и повторяет, чётко разделяя слова:

– Ничего не вижу… ничего не слышу… ничего не чувствую.

Палуба ещё минуту проваливается вниз, затем всё замолкает, и наступает подозрительная тишина. Завывание электродвигателей пропадает, вибрация исчезает, и настаёт безмятежное спокойствие. Как на кладбище. Ощущение настолько реально, что Клим невольно вглядывается в застывшие лица – живы ли они? Но в этот покой внезапно врывается тонкий камертон «асдика». Тинь… тинь… тинь! К нему присоединяется ещё один, и создаётся дуэт. Теперь они в клещах. Вырваться из которых не так-то просто. И снова взвывают электродвигатели, лодка рвётся на глубину, как попавшаяся в сеть рыба. За кормой ухнул протяжный взрыв, и на него тут же отозвался Олаф:

– Вовремя мы сорвались с цепи. Задержись – и остались бы без хвоста.

– Это шутка такая? – поднял глаза Вилли.

– Ты когда-нибудь видел, чтобы я в такое время шутил? Не имею привычки.

– А у меня уже входит в привычку клацать зубами, когда трясут в нашей консервной банке, – шепнул вмиг вспотевший старшина Вайс.

– К этому привыкнуть невозможно, – отозвался Вилли.

– Не дрейфь, – положил ему на голову ладонь Олаф. – Командир знает, что делает. А привычка? Вилли, Сигард тоже знает, о чём болтает. Говорят, человек привыкает ко всему. Вода для него – среда опасная и враждебная. А человек побарахтается в ней, поорёт, пока не сорвёт горло, а потом успокаивается и привыкает, и так спокойненько, пуская пузыри, ложится на дно.

– Заткнись, – зашипел Сигард. – Он и так еле живой.

Лодку безжалостно раскачивает из стороны в сторону, и она виляет кормой, словно собака хвостом.

– Кэп запутывает следы, – объясняет Олаф. – Новых взрывов не слыхать, значит, янки не поймут, куда швырять бомбы. Это хорошо… но и зря не разбрасывают, а вот это плохо – сразу видно, не новички.

В этот момент под лодкой ухнуло, палуба вздыбилась, и они с криком рухнули как подкошенные, покатившись по полу. Задрав корму вверх и встав почти вертикально, U-396 уходила в глубину, пока следующий удар не повалил её набок. Схватив друг друга в объятья, Клим с Олафом выкатились в машинное отделение, где уже вповалку лежали все остальные механики. Устоять не удалось никому. По обшивке пробежал душераздирающий скрежет, а затем снова наступила тишина.

– Легли на дно, – выдохнул Олаф. – На песочек, как на перину.

Клим попытался подняться, но затем обессиленно рухнул на чьи-то ноги. Нет, не прав немец, к этому привыкнуть невозможно. Затишье длится лишь мгновение, но потом снова писк вездесущего «асдика». Неожиданно Климу пришла в голову мысль, что он – загнанная в угол мышь. Спрятался в тесную нору, но дальше бежать некуда. А в дыру уже пролазит хищная лапа, трогает его и монотонно сверлит мозг изматывающим душу писком. Прощупав импульсами дно, эсминец взвыл двигателями, и Клим догадался, что за этим последует. Бомбы уже в воде, и отсчёт пошёл на секунды. Под действием силы тяжести двухсоткилограммовые стальные бочки, под крышку набитые торпексом, проваливаются в глубину со скоростью пять метров в секунду. И если там, наверху, верно определили твоё место, можешь с большой точностью отсчитывать последние мгновения своей жизни. А дальше – жуткий рёв врывающейся в лодку воды, и страшное давление выворачивает тебя наизнанку, превращая в бесформенную смятую куклу, лишь издали напоминающую человека. Клим успел досчитать до десяти, и над головой прогремела канонада из слившихся в единый рёв взрывов. Лодку качнуло, но не больше – кажется, на этот раз пронесло. Переступая через сидевших бок о бок механиков и отыскивая промежуток, чтобы поставить ногу, в машинное отделение вошёл боцман Рикен. За ним пробирались два матроса, и каждый держал в руках по мешку. Из одного боцман доставал калиевые патроны и поочерёдно вкладывал всем в рот.

– Берите, командир приказал. Скоро дышать будет нечем.

Во второй мешок Рикен собирал всё, что, на его взгляд, имело положительную плавучесть. Забрал с койки уже почерневшую подушку, сдёрнул с крючка серую куртку подводника, за ней последовала пилотка. Потом он обратил внимание на перегородившие проход и свисавшие с верхней койки на уровне глаз ноги Тапперта. Боцман секунду разглядывал ботинки, затем, крепко вцепившись в подошву, скомандовал:

– Снимай!

– Зачем? – не понял Олаф.

– Пойдёт посылкой наверх.

Тапперт заскрипел зубами, но подчинился. Рикен швырнул ботинок в мешок и пошёл дальше, но Олаф дёрнул его за воротник:

– Забирай и второй, зачем он мне теперь?

Боцман кивнул, потом, увидев Вайса, позвал его в кормовой торпедный отсек.

– Дай канистру с соляркой и побольше промасленных тряпок. Адэхи сказал, что ещё придётся выпустить немного топлива из резервной цистерны.

– Думаешь, клюнут?

– Будем надеяться.

Распухший от собранных трофеев мешок зарядили в кормовой аппарат и шумным воздушным поршнем выстрелили за борт. Возвращаясь по проходу обратно, боцман каждому показывал приложенный к губам палец и тихо повторял:

– Всё. Нас уже нет. Лежите смирно. А если у кого-то с нервами не в порядке, и он захочет поорать, то прошу в торпедную трубу, следом за мешком. Для натуральности. Всплывёт кверху брюхом, тогда уж янки точно поверят.

Поначалу в отсеке действительно висела глубокая тишина, и если кто-то пытался изменить позу, распрямляя затёкшие конечности, то в его сторону тут же поворачивались злобные лица. Потом долго ничего не происходило, и на лицах появились улыбки. Вилли осторожно тронул Клима за колено.

– Никого, – шепнул он одними губами.

В ответ Клим, соглашаясь, кивнул и прислушался, глядя в потолок. Но Вилли ошибался, и над головой вдруг отчётливо зазвучали хлюпающие звуки винтов эсминца. Словно по воде размеренно били веслом. По прижавшимся друг к другу спинам пробежал нервный электрический разряд.

– Тихо идёт, – попытался успокоить всех Олаф, вытащив изо рта мундштук калиевого патрона. – Это не атака. Это он мои ботинки подбирает. Пусть забирает, тут главное – не жадничать.

Паузы между ударами веслом стали протяжнее и, наконец, стихли. Клим явственно представлял, как застопоривший ход эсминец теперь спустил шлюпки и собирает всплывшие трофеи. Осталось лишь молиться, чтобы поверил. Он медленно просунул под куртку руку и, чтобы никто не увидел, перекрестился. Одна, воспитанная в духе коммунистической морали, часть натуры противилась такому поступку, но другая, та, что поглубже, сама сжимала пальцы в щепотку и уговаривала – сделай на всякий случай, а вдруг спасёт?

– Вылавливают, – подтвердил его догадки Олаф. – Скоро узнаем, клюнули или нет. Если не поверили, то нам конец. Это игра в одни ворота, потому как хода у нас нет, удрать не успеем, и всё, что прилетит, будет наше.

– Расскажи чего повеселее, – неожиданно произнёс Вайс.

– Сигард, так ведь нельзя.

– А ты тихо.

– Повеселее? Был один случай, – тут же согласился Олаф. – Слушайте, камрады, я очень тихо. Это я ещё плавал с командиром Ваттенбергом. Ходили мы с ним к берегам Америки. А там тогда о войне только из газет слыхали. Берега заревом светятся. Пароходы ходят – сверкают как рождественские ёлки. Разве что только не салютуют. Так мы у бостонского порта позицию заняли. Днём на дно ложимся, а ночью всплываем и строго один пароход топим. Что ни ночь, то судно. Радист добросовестно передаёт о каждой победе в штаб, а мы всё недоумеваем. Американцы реагируют на нас как детвора в песочнице. О чём они тогда думали? У них под носом такое происходит, так хоть бы один сторожевик появился. Потом узнали, что все эсминцы американцы в конвои отдали. Обнаглели мы тогда. Слушали американскую береговую радиостанцию на частоте шестьсот метров, а та болтала о чём угодно. Она сообщала информацию о спасательных работах, какие районы патрулируются самолётами, где корабли противолодочной обороны, и даже когда и какой пароход планирует прибыть в порт. Это для того, чтобы жёны знали, когда приходят мужья, и вовремя освобождали постели, – хихикнул Олаф. – На эту частоту мы настраивались ещё в середине Атлантики. Да… весёлое было время. Обстановку на море мы знали не хуже самих американцев. Ваттенберг правило завёл: одна торпеда – одно судно. Потом начали носом крутить и выбирать кого пожирнее. Чтоб танкер или «Либерти» какой. Эти плохо удар держали. Куда ни попади, так вспыхивают – и пополам, а тоннаж солидный. И вот вечером проскочил один такой вкусный танкер под доминиканским флагом прямо перед нашим носом. Пока позицию выбирали, а он уже прошмыгнул в порт и встал на рейде. Но командир не расстроился. Говорит – я его с моря достану. На рейд войти не рискнули – сетей опасались, а как стемнело, встали напротив входа в порт. Ночь тёмная, танкер как на ладони, и подсвечивает всеми огнями – только бери! Мы тогда на измазанной мазутом торпеде пальцами пожелания писали, чтоб горел поярче и побыстрее отправлялся в ад. Уверены были, что достанет торпеда танкер. Отправили наш подарок нагло, из надводного положения, так ещё половина команды на палубу высыпала посмотреть. Штурман с секундомером время объявлял, как судья на скачках. И вдруг – остаётся ещё целая минута – происходит взрыв. Далеко от танкера, на входе в порт. Ну, тут уж всё зашевелилось. Прожектора, сирена, кто-то, стреляя из пушки, рванул на выход. В общем, пришлось сматываться. Ваттенберг подумал-подумал, что бы это могло быть, а потом говорит радисту: передавай, что утопили одну тонну.

– Одну тонну? – удивился Вайс. – Торпеду стоимостью в двадцать пять тысяч рейхсмарок – на корыто в одну тонну?!

– Ты дальше слушай! – не унимался Олаф, потирая руки. – После этого фортуна от нас отвернулась, и пришлось возвращаться. Только пришвартовались в Лорьяне, командира сразу в штаб на доклад. А там слушали, слушали, а потом спрашивают – а что это вы такое интересное утопили? – Интересное? – не понимает Ваттенберг. – О чём вы говорите? Ну как же, вот ваше сообщение: потопил одну тонну! – Ах, это! – расхохотался Ваттенберг. – Так это, господа, швартовая бочка. Он долго ещё хохотал, когда нам пересказывал. Переполох тогда знатный получился. Говорит – видели бы вы физиономии штабистов, когда они гадали, что это может быть за судно водоизмещением всего в одну тонну.

– Смешно, – с каменной физиономией произнёс Вайс.

– А хотите, ещё расскажу? – прислушавшись к звукам над головой, спросил Олаф.

– Тебе же сказали – соблюдать тишину, – недовольно прошептал Майер.

– Неотёсанная ты деревенщина, – ответил Олаф. – Ты что, действительно думаешь, что там могут услышать, как ты портишь воздух? В воде хорошо разносится стук железа, а не твоё коровье мычание.

– Валяй, – Олафа неожиданно поддержал Вайс, и уже набравший полную грудь воздуха Майер сориться не стал и ехидно заметил: – Твоё мычанье тоже хорошо отвлекает.

Старшина Вайс прислушался, закрыв глаза, потом неожиданно изрёк:

– Давай, развлекай, пока играем в дохлого енота.

– Енота? – поднял голову Вилли.

– В него самого, – подтвердил Вайс. – Игра такая, когда лев уже почти настиг енота, а тот вдруг притворяется дохлым, в надежде, что царь зверей не станет связываться с падалью. Но лев тоже не без мозгов, и, лёжа рядом в кустах, ждёт, когда еноту надоест валять дурака. Слышите, эсминцы даже «асдики» выключили, замерли и ждут. Они всё ещё стоят над нами и терпеливо ждут и слушают. Кажется, ботинки Олафа ввели их в смущение, но они не прочь выдержать время. А время за них, и они могут ждать хоть до умопомрачения, а у нас воздуха на считанные часы. Так что ты хотел рассказать?

– Да есть одна поучительная история, – начал Олаф, – о том, как всё может измениться к чертям собачьим всего лишь за какие-то полгода. Снова мы вернулись к американским берегам весной сорок второго. То есть через эти злополучные полгода. И сразу начались сюрпризы. Первым нам попался пароход с палубой, забитой грузовиками. Шёл он один, и мы даже не стали дожидаться ночи. Командир выпустил торпеду, хорошо видел белый след, закончившийся у судна под кормой, а в ответ тишина. Тогда Ваттенберг свалил неудачу на дефект торпеды и приказал торпедистам произвести проверку всех взрывателей. И только через два дня, когда пароход пришёл в порт, береговое радио сообщило, что пароход «Дэзи», даже не подозревая, приволок в противоторпедных сетях неразорвавшуюся торпеду. Оказалось, что он тащил вдоль бортов сети, и для нас это стало первой новинкой. И, кстати, радио тоже уже не было так болтливо. Скупая сводка погоды, да их вездесущий джаз. А потом и вовсе началась мистика. Сначала пропала лодка Ролльмана. Он сообщил, что наблюдает небольшое судно и собирается атаковать. Но потом перестал выходить на связь. Затем в том же месте о небольшом одиноком судне сообщила U-587 и тоже исчезла. Третьим оказался Лерхен, он сообщил, что наблюдает в нехорошем квадрате небольшой конвой, ему приказали следить с большой осторожностью, но больше он на связь не вышел. Наш Ваттенберг был прожжённый вояка. Такого суеверными слухами не запугаешь. Квадрат тот находился недалеко от нашего района, и, конечно же, он решил посмотреть. Ещё издали мы обнаружили небольшой пароход, водоизмещением примерно три тысячи тонн. Вёл он себя смирно, зигзаги не делал, тихо дымил трубой и моргал ходовыми огнями. Помня о предыдущих лодках, наш командир соблюдал осторожность. Он долго рассматривал судно в перископ, после чего пригласил посмотреть всех офицеров и выслушал их мнение. Никто не заметил ничего подозрительного, тогда решили атаковать. С расстояния примерно пятьсот метров торпеда угодила судну в носовую часть, взлетел столб воды и дыма, и тут же ожила корабельная радиостанция, радируя, что судно «Каролина» торпедировано в точке с такими-то координатами, на борту пожар, и экипаж готовится его покинуть. Всё как всегда. С одного борта спустили шлюпку, другая ещё висела на шлюпбалке, и в неё садились люди. Наша U-162 обошла дымящееся судно по кругу, потом всплыла. Посудина немного накренилась, но и не думала тонуть. Ваттенберг приказал готовить пушку. Сам он сидел на поручнях мостика и, свесив ноги, наблюдал, как матросы с «Каролины» готовились её покинуть. Кстати, делали они это довольно неспешно. «Дайте им отойти от судна, – сказал командир. – Не стрелять же по ним». Но когда там начали испытывать наше терпение, он приказал дать залп поверх голов, чтобы поторопились. Одно лишь смущало, что судно продолжало двигаться. То ли сохраняло инерцию, то ли продолжал работать двигатель, но расстояние между лодкой и «Каролиной» подозрительно сокращалось. Почувствовав тревогу, Ваттенберг приказал дать средний ход и отвернуть влево. «Каролина» повернула туда же. Тогда лодка прибавила ходу и отвернула вправо. «Каролина» повернула тоже.

– Ловушка! – выкрикнул Вилли.

– Она самая, – снисходительно приложил ладонь к его губам Олаф. – Судно вдруг развернулось бортом, «группа паники» уже вернулась обратно, упал маскировочный брезент, и мы увидели четыре нацеленных на нас орудия. Сколько там было пулемётов – и не сосчитать. Их трассирующие пули засвистели над головой и обрушились на рубку свинцовым градом. Первым под пулемётной очередью упал вахтенный сигнальщик, но командир успел пригнуться за борт рубки. «Все вниз! Задраить переборки!» – кричал он, но и без команды все прыгали в люк, как перезрелые груши. Потом рядом с кормой упали первые снаряды. Ох, и тряхнуло нас тогда! Выдохнули, когда ушли под воду, но оказалось – рано. Нас поджидал следующий сюрприз – на «Каролине» были глубинные бомбы, и скоро мы почувствовали их на собственной шкуре. Спасло только то, что она не была эсминцем и через полчаса потеряла след. Однако Ваттенберг уже закусил удила. Его провели как ребёнка, а это, как ни крути, – дело чести. Он долго преследовал едва ползущую «Каролину» на перископной глубине, а там уже решили, что опасность миновала, и занялись ремонтом. Пожар ликвидировали, продырявленный нос её был ничуть не глубже, чем вначале, словно заполнен пустыми бочками, шлюпки висели на своих местах. Крен выровняли, и судно даже прибавило ходу. К вечеру Ваттенберг решил, что пришло время мести. Он подошёл с кормы, целясь точно в машинное отделение. Через тридцать секунд на «Каролине» снова прогремел взрыв. На этот раз роковой. Экипаж опять занял шлюпки, а когда U-162 всплыла, они уже были далеко. Однако и на этом сюрпризы не закончились. Оказалось, что весь этот день погибший вахтенный плавал вместе с нами. Его нога застряла между навесом рубки и перископной тумбой. Первым наверх поднимался командир и долго не мог открыть люк. А когда всё-таки открыл, то понял, что мешало навалившееся тело. Кстати, ему ещё пришлось столкнуться лицом к лицу с вахтенным, а времени прошло уже немало, так что зрелище было ещё то. Всю ночь мы по очереди из выданной боцманом парусины шили для бедняги мешок. На рассвете лодка застопорила ход, единственный из нас знавший молитвы главный механик прочитал одну из них, а мы стояли, отдавая честь. Затем сбросили мешок с телом в море.

– Что за паскудство ты затянул? – скривился Вайс. – Я же просил успокоить народ, а не отпевать нас заживо.

– Ну если хочешь, я расскажу, как ходил к Африке на «Дойной корове», – оживился Олаф. – Экипажи других лодок смотрели на нас, как на дар небесный.

– Не надо, – ответили хором сразу несколько человек.

И тут неожиданно снова ожил «асдик». Импульс ударил так громко, что все невольно вскочили на ноги.

– Пресвятая Дева! – взмолился Вилли. – Помоги мне.

– Эй, ты здесь не один! – зарычал Олаф. – Проси за всех!

Ожившие винты над головой размеренно захлопали по воде и внезапно перешли на уже знакомый визг, сообщающий, что эсминец лёг на атакующий курс. Гидроакустик Штарк резко сбросил наушники, и Зимон тут же схватился за край стола. Серия взрывов прошла от кормы к носу, лодку начало раскачивать, и в довершение всего над головой Адэхи с треском разлетелся манометр. Он только успел увидеть на нём стрелку в начале красного сектора, возвещающую, что лодка приблизилась к предельной глубине сто пятьдесят метров, как прибор тут же превратился в брызги.

– Спокойно, – произнёс Зимон. – Они бомбят гораздо выше.

– Герр командир, – спросил Бауэр. – Чего мы ждём?

Отвечать Зимон не стал, но красноречиво взглянул на часы – шесть тридцать. Не прошло и минуты, как после первой серии взрывов загрохотала вторая, гораздо дальше. За ней дальним отголоском хлопнула следующая.

– Почему молчит Шеффер? – не унимался первый помощник. – Вы ведь его ждёте? Штарк ничего не слышал. Если бы Шеффер атаковал авианосец, мы бы об этом обязательно узнали.

Против такого заявления нечего было возразить. Гидроакустик действительно не слышал ни одного далёкого взрыва, хотя уж полчаса как должен был. Пусть Шеффер и задержался, но уже прошло полчаса – непозволительное опоздание в столь серьёзном деле. Да и случись что неладное с авианосцем, эсминцы тут же бы оставили их лодку и сорвались в поисках новой цели.

«Допустим, Шеффера тоже обнаружили и не дали пойти в атаку, – размышлял Зимон, казалось, погрузившийся в дрёму. – Тогда где звуки взрывов преследования? Грохот глубинных бомб слышен за сотню километров. Стянув на себя эсминцы, мы предоставили ему идеальные условия. Сейчас не то время, и янки не станут прикрывать ордер со всех сторон, как это было принято в конвоях. Они хозяева положения, и уверены, что против них всего одна лодка. В таких условиях даже новичок способен добиться результата, не говоря уж о Шеффере!»

Бауэр сверлил его взглядом, но Зимон по-прежнему молчал, закрыв глаза. Тогда первый помощник посмотрел на инженера, словно ища у того поддержки. Но Адэхи сделал вид, что не замечает его настойчивого взгляда. Не отозвался и штурман, поспешно уткнувшись в карты и принявшись елозить по ним транспортиром. Всем своим видом Бауэр пытался показать окружению: неужели вы не видите, с командиром что-то не так?! Он нас погубит! Взгляните, вместо того, чтобы пытаться ускользнуть, мы непонятно чего ждём! И скорее всего, дождёмся дыру в борт!

Так и не найдя ни у кого поддержки, Бауэр решил действовать на свой страх и риск:

– Герр командир, – начал он, вздёрнув подбородок, – как вахтенный офицер, я хотел бы услышать ваши указания, – не дождавшись ответа, Бауэр растерялся. – Простите, но глядя на вас, я обязан спросить – вы способны управлять лодкой? Возможно, вы устали и хотели бы передать управление на время отдыха? Герр командир, вы меня слышите?

– Что? – оторвавшись от мыслей, устало поднял голову Зимон.

– Я спросил, какие будут ваши указания?

– Указания? Что ж, Бауэр, во-первых, отметьте в бортовом журнале атаку эсминца четырьмя глубинными бомбами по курсу с превышением семьдесят метров. Я видел, что, в отличие от предыдущих атак, эту вы не записали. А потом пойдите и выпейте кофе.

– Кофе? – опешил первый помощник.

– Да, сейчас ранее утро, вот и выпейте кружку утреннего кофе. Вы вахтенный офицер и обязаны излучать уверенность, а не обливаться нервным потом.

– Нас бомбят!

– Успокойтесь и не городите чушь. Это бомбометание наудачу, в попытке вызвать ответную реакцию. А если беспокоит грохот, то поинтересуйтесь у инженера, и он вам расскажет, что на нашу рыбку успели поставить новшество: на всех механизмах стоят специальные резиновые амортизаторы, и чтобы вывести их из строя, бомбу нужно уложить гораздо ближе, прицельно, а не швыряя на волю случая. Поначалу нас решили взять на измор, но, похоже, у янки тоже нервное командование, оно требует немедленный результат. Командиры эсминцев могли бы предъявить всплывший мусор и топливные пятна, но всё говорит о том, что мы нарвались на опытных ищеек.

Зимон встал, затем снова сел. Воздух в лодке был тяжёлый, с примесью горелого масла, и без необходимой дозы кислорода в мышцах ноги превратились в неповоротливые бетонные тумбы. От смрадных испарений аккумуляторных батарей, поднимавшихся зелёной дымкой из-под палубы, голова казалась чугунным и совершенно бесполезным, нелепо примостившимся на шее, ядром. Мысли в ней ворочались с неимоверным трудом, словно перемещали горы. Но Зимон уже понял, что он на пороге горького открытия. Вспомнился разговор с Шеффером, его непонятые намёки, неестественное поведение. Да и фигура уважаемого всеми подводниками адмирала Фридебурга вдруг приобрела зловещий оттенок. Не будет штабной адмирал такого уровня водить в атаку лодки – это удел молодых обер-лейтенантов и капитан-лейтенантов. Адмиралы привыкли планировать и командовать, и глупо от них ждать чего-то другого.

– Рикен, – позвал боцмана Зимон. – А ведь я вспомнил.

– О чём, герр командир?

– О короле Викаре.

– А… тот, что у викингов?

– Да. Его принесли в жертву. Как и нас.

– Так мы, наконец, покинем это место? – забеспокоился Бауэр. – Только боюсь, что это будет не так-то просто. Сдаётся мне, что мы влипли как в паутину муха. И влипли всеми лапами! Стоит шевельнуться – и нам конец.

– Как муха? Вы сказали – как муха? Бауэр, я теперь буду называть вас мухой. Трясущейся в паутине, навозной мокрой мухой. Уйти мы могли в любой момент. И какой бы умник там ни крутился над головой, у нас в рукаве всё это время лежал козырной туз.

– Что вы хотите сказать? – покраснел Бауэр.

– Наш туз – это сильное подводное течение. Лодку выдают вращающиеся винты. Как ни ломали головы наши учёные мужи, но справиться с кавитацией так и не смогли. Но стоит Адэхи оторвать лодку ото дна, и через час мы сможем наблюдать эсминцы с расстояния нескольких километров. И заметьте, не совершив при этом ни одного оборота винтом. И судя по его хитрым глазам, наш инженер тоже неплохо разбирается в игральных картах.

– Верно, господин капитан-лейтенант, – улыбнулся Адэхи. – С самого начала я был уверен, что именно так вы и поступите. Прикажете начинать?