Вместо кромешной тьмы – море, сверкающее ярким, словно усыпанным тысячами ламп, звёздным вечерним небом. В центре белый прожектор – луна. Да и с судном вышло не так, как хотелось: вместо тихоходной калоши – довольно бодрая тридцатиметровая сухогрузная шаланда, с квадратами освещённых окон в корме, где неуклюже прилепилась небольшая рубка. Борта перегруженного судна едва выглядывали из воды, но английский флаг развевался на ветру, видимый издалека, даже сейчас, поздним вечером. Поначалу, когда шаланда только попала в поле зрения капитана Зимона, флаг лениво колыхался скомканным полотнищем и больше казался вздёрнутой на мачту безликой простынёй. Но так было утром. А к вечеру поднялась волна, ветер взвыл голодным псом, по палубе загуляли пенящиеся ручьи, и судну пришлось замедлить ход. Это оказалось очень кстати, так как аккумуляторы уже были пусты, и с трудом удерживающаяся на хвосте под водой лодка ещё час такой гонки уже бы не выдержала. С наступлением темноты она всплыла, сблизившись на дистанцию, с которой стоявший в рубке Зимон уже и без бинокля видел изредка появлявшихся в свете иллюминаторов людей.

– Его нагрузили под самый верх, – заметил он стоявшим за спиной Бауэру и Мацуде. – Удивительно, как такая посудина ещё держится на плаву.

– Судну стоило бы прижаться к берегу, – согласился японец, – иначе ему не выстоять, даже против такой небольшой волны. А к полуночи ветер ещё усилится.

– Кажется, там это тоже понимают. Взгляните, они меняют курс к островам.

В рубку поднялись инженер Адэхи со штурманом Хартманном, и в рубке стало не протолкнуться.

– Остров Инишкея, – со знанием дела подсказал штурман, – Ирландия. Предположу, что они захотят отстояться в одном из береговых фьордов.

– Рольф, я с тобой соглашусь, – поддержал штурмана Зимон. – Адэхи, как тебе эта посудина?

– Вполне. Главное, что она дымит не углём, а соляркой. Нам будет чем пополнить баки.

– Да, даже здесь слышно, как гремит надрывающийся дизель.

Неожиданно луна скрылась за набежавшей тучей, и Зимон рискнул сократить расстояние.

– Тадао, готовь группу. Я неплохо знаю этих англичан – сейчас бросят якорь в тихой бухте, затем вечерний чай и спокойный, здоровый сон. Конечно, они будут нести вахту, но её хватит ненадолго. Нанесёте визит в период собачей вахты, ближе часам к трём. В бытность вторым помощником лично для меня это было самое тяжёлое время. Глаза слипаются, и сам не замечаешь, как отключаешься. Кажется, я вижу три антенны, – прижал к глазам бинокль Зимон. – В таком случае первая ваша цель – радиостанция, а уж потом всё остальное. И запомните – светает здесь рано, так что времени у вас будет мало.

– Не беспокойтесь, Хильмар-сан, – кивнул Мацуда. – Всё случится быстро. Не пройдёт и часа.

– Не будьте так расточительны. Часа я вам не дам. На всё про всё полчаса. Когда рассветёт, от этого корыта не останется даже пятна на воде. Его исчезновение должно выглядеть так, будто оно пустило пузыри, не выдержав разыгравшегося шторма. Учитывая его загрузку, это будет выглядеть вполне правдоподобно.

Японец исчез в рубке. Зимон обернулся к Адэхи, доверительно взяв его под локоть.

– Сейчас я смотрю на англичан с досадой, потому что они жгут уже моё топливо. Могли бы поэкономить, а то дымят, как заводская труба!

– Им приходится бороться с сильным ветром и течением.

– Заберёте всё до последней капли. Нет, ну ты только посмотри – не приучены англичане к бережливости! Так безответственно жечь чужое топливо – дурной тон.

Зимон прислушался к завываниям ветра, затем потянулся к биноклю.

– Кажется, они меня услышали. Я ошибаюсь, или это гремит якорная цепь?

– Якорь, – согласился Адэхи.

– А что я говорил? – обрадовался штурман. – Они зашли в первый попавшийся фьорд! На их месте я бы всё же сначала поискал на берегу маяк, а уж потом входил в бухту. Не глядя, легко напороться на рифы.

– Хочешь побывать на их месте? – хмыкнул Зимон. – Рольф, я предоставлю тебе такую возможность. Пойдёшь с Мацудой. Присмотри, чтобы наш японец не оступился, а заодно поройся в капитанской каюте, в радиорубке, штурманских ящиках, поищи любые документы, где могли бы упоминаться мы. Мне интересны их радиограммы. Знают ли о нас? Рассылались ли предупреждения? Любопытна любая бумажка, хоть как-то касающаяся нашей лодки.

– Герр командир, – удивился Хартманн, – для меня английский равносилен египетским иероглифам. Может, дадите в помощь Мюллера?

– Нет. Радистом рисковать не буду. Ладно, тащи всё, что найдёшь. Здесь разберёмся.

Штурман поднял голову на луну, и на секунду показалось, что он сейчас по-волчьи взвоет, призывая её окончательно исчезнуть. Её едва видимый абрис пробивался сквозь облака тонкой окружностью высоко над горизонтом. На минуту она пропала, затем появилась снова, но ветер нагонял всё новые тучи, и, наконец, не выдержав неравной борьбы, луна исчезла окончательно. Хартманн ухмыльнулся и, встретившись с едва различимым взглядом командира, ткнул пальцем в небеса.

– Вас услыхали не только на судне, но и там. Придумать лучшие условия я не смог бы даже за деньги. Хотя ещё три часа назад сомневался.

Вдохнув полной грудью солёный воздух, он открыл люк, заглянул сверху в рубку, где уже собиралась группа Мацуды, и, хлопнув по спине Адэхи, деловито изрёк:

– Готовь шланги, герр инженер, – и полез вниз.

С закатанными рукавами и автоматом на шее Вайс выглядел, словно лихой пехотинец на броне танка из ещё совсем недавней кинохроники, показывающей победные марши Вермахта на Восточном фронте. Олаф осмотрел его со всех сторон и ехидно заметил:

– Хорош. Не хватает каски и бляхи на груди. А так, по роже и брюху, – вылитый полицейский вахмистр. Гонялся за мной один такой. Спутал с дезертиром и поднял на ноги весь участок. Знаешь, что орал мне тогда этот цепной пёс? «Солдаты могут умирать, а дезертиры обязаны это делать!» Когда, набегавшись, я ткнул ему в нос отпускной лист, он заявил, что на этот раз мне повезло, но в следующий он меня точно достанет! Это вместо того, чтобы извиниться. Вот скажи, Сигард, им там мозги специально травмируют? Может, электричеством?

– Нет, туда набирают уже с такими мозгами. По особому отбору.

Вайс заткнул за пояс ещё одну автоматную обойму, и подтянутое ремнём брюхо испортило весь образ полицейского. Олаф разочарованно вздохнул и отвернулся, найдя новую цель – Ломана.

– Электрик, ну вот ты точно знаешь, ответь, я же прав, что током из человека можно сделать, как любит говорить наш Вайс, идиота? Ну, вот взять, к примеру, тебя. Эй, камрады, минутку! Давайте все посмотрим на нашего Ломана, – Олаф призывно поманил поднятым автоматом. – Наверняка когда-то был неплохим парнем, но я помню, как пару раз его тряхнуло, когда он полез в щиты мокрыми руками. И вот вам налицо неопровержимый факт – мозги вытекли из ушей. Или, говоря словами Сигарда, перед нами – идиот.

Собравшаяся в центральном посту группа захвата на секунду замерла и разом обернулась в сторону электрика. Ничуть не смутившись, Ломан деловито натянул пилотку по самые уши, затем окатил Олафа подчёркнуто презрительным взглядом.

– Как раз это не факт. Иной раз удар током делает из человека гения. Факт, в который я точно верю, так это то, что когда одна немецкая свиноматка вылупила на свет тебя, то, увидев твою тупую рожу, вокруг хохотал весь свинарник. Вот это факт, с которым трудно поспорить, факт, как ты сказал – неопровержимый. Такому факту я верю.

Но Олаф на провокацию не поддался. Равнодушно пропустив мимо ушей откровенное оскорбление, он пустился в рассуждения.

– А если взглянуть с другой стороны, то фактам тоже верить нельзя, даже неопровержимым. Потому как неизвестно, что является фактом. К примеру, ещё мальчишкой я был на охоте со своим дядей. Мой дядя Шварц отличный охотник, и у меня на глазах застрелил оленя, попав ему точно в голову. Но вот что любопытно – пуля попала в голову, а вышла из ноги. И это, скажу я вам, – факт.

– Из ноги? – уставился на него Ломан.

– Да-да, из копыта. Тяжёлая свинцовая пуля.

– Трепло!

– Не поверил, но я же сказал, что это – факт. Когда пуля попала оленю в голову, он чесал за ухом копытом, – рассмеялся Олаф. – А вот когда в башку входит электрический разряд, он тоже выходит через ноги. Но перед этим успевает такого натворить с мозгами, что на выходе получается единственно возможный результат – наш Ломан!

Электрик насупился, оглянулся на ухмыляющиеся лица и, встретившись взглядом с улыбающимся Вайсом, обратился теперь к нему:

– Сигард, твоя обезьяна когда-нибудь заткнётся?

Вайс ответить не успел – спор прервал штурман.

– Заткнитесь оба! – выкрикнул Хартманн, грохнув кулаком по штурманскому столу. – Нашли время! – Затем, спрятав в кобуру длинноствольный морской «Парабеллум», ткнул пальцем поочерёдно сначала в Сигарда, потом в Олафа: – Только пристанем к борту, Вайс и Тапперт, ваши корма и машинное отделение! Майер с Ломаном, берёте на себя кубрик, Кранке и Ремус, вместе со мной в радиорубку, Бартольд и Дирк, будете при втором помощнике. Господин Мацуда, вы согласны с такой расстановкой?

– Да, конечно, унтер-офицер, всё верно. Вы лучше знаете своих людей, надеюсь, так мы справимся в кратчайшее время, – согласился японец. – От себя лишь добавлю: лишняя вещь – лишняя забота.

– Что он хотел этим сказать? – шепнул на ухо Сигарду Олаф.

– Да кто же поймёт этих японцев? Наверное, какое-то их изречение. Что-то вроде – не берите пленных, они вам даром не нужны.

– А… – наморщил лоб Олаф. – Ну, за этим дело не станет.

Оглядев ещё раз висевший на груди автомат, подсумок с единственным запасным магазином, нож на ремне в ножнах, фонарь, – он, довольный осмотром, полез по трапу в рубку. Снаружи для них уже подготовили надувную лодку, едва удерживаемую на волнах за концы четырьмя матросами. Поднявшиеся первыми Мацуда с Хартманном раскачивались внутри, вытаскивая из чехлов багор с набором сборных вёсел. Запрыгнув на упругое дно лодки, Олаф молча взял одно из них и занял свободное дальнее место. Всё как всегда. Десятки, сотни тренировок, и уже ни о чём не думаешь, потому что дальше за тебя решают рефлексы. Рядом на сиденье рухнул Вайс и толкнул Олафа в плечо:

– Чувствую, будет нам веселье.

В тот же миг ему под нос протянулся кулак штурмана. Излишняя предосторожность – до судна не меньше сотни метров, да и ветер в их сторону, но Вайс понимающе кивнул и замолчал. Ещё полминуты, и присмиревшая под тяжестью десятка человек переполненная лодка отвалила от борта. Олаф налёг на весло, всеми мыслями теперь находясь там, на английском судне. Нельзя сказать, что он боялся или так уж сильно волновался, но предательски дёргающаяся щека красноречиво выдавала: у родных сердцу дизелей куда спокойнее. Олаф был благодарен кромешной тьме за то, что этого никто не видит. Он вдруг поймал себя на мысли, что никогда не стрелял в человека из автомата. Так, чтобы в упор, глядя в глаза. Ходил на лодках едва ли не с начала войны, видел горящие торпедированные корабли, взрывы снарядов на чужой палубе, но вот так, чтобы лицом к лицу с врагом, ещё не приходилось. Сигарду проще: он говорил, что начинал службу в береговой обороне, и у них случались перестрелки с диверсионными группами англичан.

Олаф незаметно погладил мешавший грести ребристый ствол – ничего, пусть об этом волнуются там, на английском корыте, а он справится. В темноте неожиданно возник тёмный силуэт судна, и сердце невольно подпрыгнуло к горлу. Затем через борт полетели верёвки с крюками, и всё ушло на второй план. Перед глазами мелькнул чей-то ботинок, дно неустойчиво качнулось, затем грубо толкнули в зад, и Олаф догадался, что настал его черёд. Перебравшись через обвисшие троса лееров, он оглянулся по сторонам. Но и здесь уже всё решили за него. Сигард грубо схватил его за ремень автомата и потащил в корму.

– Нам туда, – зашипел он в ухо, и Олаф послушно засеменил следом.

Казалось, что Сигард уже здесь был, – он безошибочно нашёл вход в машинное отделение и, стараясь не скрипеть, медленно повернул рычаг, затем потянул стальной люк на себя.

– Пошёл, – указал он пальцем вниз.

И на этот раз Олаф повиновался, не раздумывая. Он спустился в помещение, резко пахнувшее соляркой. Её потёки, местами собравшиеся в лужи, здесь были повсюду. Промасленная ветошь, елозившие по палубе пустые канистры, открытый бочонок с солидолом, свет – тусклый плафон под низким потолком – всё здесь говорило о том, что они в машинном отделении, однако порядка здесь не было со времён создания судна. Спрыгнувший следом Сигард тихо присвистнул и покачал головой.

– Вонь хуже, чем у нас. Кэп за такое казнил бы тут же, у этой бочки. Я туда, ты сюда.

Вайс указал Олафу стволом на один из двух узких параллельных проходов, ведущих дальше в корму. Неожиданно раздалась приглушённая стальными переборками короткая автоматная очередь.

– Началось!

Сигард бросился вдоль тамбура, в полумраке перебирая рукой по трубопроводу вдоль стены. Пробежав с десяток шагов, он наткнулся на дверь. Одной рукой направив ствол на уровень груди, другой повернул ручку. Каюта оказалась пуста. Сигард потрогал ещё тёплый матрац без простыни и заглянул за штору. Крохотный иллюминатор был заперт, и в тесном пространстве витал спёртый воздух. Создавалось впечатление, что хозяин ещё пару минут назад был здесь. Выглянув в пустой тамбур, Сигард потянул ящик письменного стола. В ворохе ненужного хлама из ценного здесь оказался лишь портсигар. Молочно-белый металл казался серебром, и портсигар перекочевал в карман. Окинув взглядом пустые полки, Сигард разочарованно вышел из каюты. Поток прохладного воздуха в лицо подсказывал, что тёмный тамбур заканчивается открытым выходом на верхнюю палубу. Прислушавшись, Сигард замер. Позади, откуда он пришёл, послышались отчётливые шаги бегущих ног. И вдруг совсем рядом загрохотала очередь. Бросившись обратно, под свет единственного плафона, в клубах пороховых газов Сигард увидел Тапперта. Растерянный Олаф держал автомат на вытянутых руках, целясь Вайсу в грудь. Увидев напарника, он облегчённо выдохнул.

– Ты его видел?

– Кого?

– Он выскочил оттуда! – Олаф указал на узкую щель, образованную двумя железными шкафами. – Сбил меня с ног и убежал туда.

Теперь Олаф показывал в противоположную сторону, в темноту тесного тамбура.

– Почему ты его не убил?

– Но, Сигард… – смутился Олаф. – Всё произошло так внезапно. Я хотел. Ты же слышал, я стрелял.

Коридор заканчивался хлипкой переборкой с дверью, запертой изнутри. Вайс присмотрелся и удивлённо постучал по некрашеной поверхности согнутым пальцем. Переборка, как и дверь, оказались обычной фанерой. Он толкнул дверь ладонью, образовалась тёмная щель, и через мгновение дверь тут же упруго закрылась. Тогда Вайс отошёл на пару шагов и отвёл за себя Олафа.

– Отойди, он там, – шепнул он, приложив палец к губам и направив автомат на дверь. – Навалился спиной.

Отражённый от стен грохот больно ударил по ушам, вместе с пустыми гильзами в воздух взлетели щепки, и не успел оглушённый Олаф тряхнуть головой, как Вайс с размаху ударил дверь ногой. Та легко отлетела в сторону, открыв чёрный провал с тускло отражавшей свет глыбой в центре помещения. Заглянув внутрь, Олаф только сейчас вспомнил, что у него есть фонарь. Луч прорезал тьму, и блестящая глыба превратилась в опутанный топливными шлангами двигатель. Под монолитом его станины, извиваясь, корчился человек. Тельняшка на его спине окрасилась пятнами крови, из ещё дымящихся ран торчали осколки фанеры, а редкие всхлипывающие стоны отзывались в ранах алыми пузырями. Поморщившись, Олаф увёл луч вглубь машинного отсека. Больше здесь никого не было. Но распластавшееся у ног тело притягивало к себе как магнит. Он опять опустил фонарь и, как зачарованный, глядел на затухающие конвульсии.

– Идём, – позвал Сигард. – Он уже готов.

Олаф не сдвинулся с места. Он даже не обратил внимания, что в ответ на их стрельбу автоматные очереди теперь словно перекликались между собой, грохоча то над головой, то далеко в носу судна. Вайс внимательно слушал характерный шелест немецких МП-40 и довольно кивал – в ответ ни одного постороннего выстрела.

– Уходим, – повторил он, но Олаф будто не слышал.

Он во все глаза смотрел, как подрагивает неестественно вывернутая нога, пальцы рук сжимаются, разжимаются, и кажется, что еще немного – и их владелец поползёт.

– Ты оглох?! – выкрикнул Сигард, и тогда Олаф очнулся.

– Подожди.

Он склонился над телом, брезгливо подняв за рукав безвольно повисшую кисть. На безымянном пальце поблёскивал желтизной массивный выпуклый перстень.

– Золото!

И дабы Вайс не успел его опередить, Олаф схватил перстень и, подсвечивая фонарём, попытался, вращая, снять. Но тот словно врос в палец. Заметив, что Сигард внимательно наблюдает за его действиями, Олаф потянулся к ножу.

– Он мой!

Теперь ещё подрагивающее тело отчего-то его ничуть не смущало. Словно у ног лежало соломенное чучело. Оттянув палец, Олаф прижал руку к палубе, раздался хруст, и перстень уже был в его руках. Покрутив свою добычу из стороны в сторону и освободив её от ненужной обузы, он отбросил палец, а перстень обтёр об куртку.

– Дай посмотрю, – протянул руку Сигард.

– Ну уж нет! Знаю я тебя.

Ловким движением спрятав перстень в карман, Олаф почувствовал, как он оттянул брючину ощутимой массой.

– Где бы его взвесить?

– Дай, я тебе точно скажу. Давай, давай, никуда он не денется.

Олаф не поверил. Он торопливо вышел из машинного отсека и двинулся вдоль тамбура, весело отбросив ботинком оказавшуюся на пути пустую консервную банку. Вайс шёл позади и желчно сверлил ему взглядом спину.

– Я у тебя его в карты выиграю, – вдруг повеселев, заявил он, ткнув кулаком Тапперта в плечо.

– А тебе нечего поставить против такой ставки, – хохотнул Олаф. – Теперь ты против меня нищий. Ты бедняк, а я мюнхенский крез.

И вдруг его словно ударило током. Тапперт замер, затем медленно обернулся к Вайсу.

– Сигард, почему мне только сейчас это пришло в голову?

– Что?

– Скажи, сколько это ещё будет продолжаться?

– Идиот, о чём ты лепечешь?

– На этот раз идиот – ты! Сигард, ты можешь заглянуть вперёд дальше собственного носа? Я спрашиваю – сколько мы ещё протянем на нашей лодке? Ты же видишь, что кэп делает всё, чтобы нас утопили как можно быстрее. А я ещё пожить хочу.

– Кажется, я начинаю тебя понимать, – не сводя взгляд с выпуклого кармана, произнёс Вайс. – С золотишком вдруг пожить захотелось?

– Да, пожить, и не в вонючем отсеке, а с твёрдой землёй под ногами и бокалом дорогого вина в руках. А для этого нужно иметь побольше таких побрякушек, – Олаф демонстративно похлопал по брюкам. – Войне конец! Время героев кончилось! Бестолковых героев, задарма отдающих жизни за бросивший их Фатерлянд. А тот, кто был умный, давно набил на этой войне карманы и живёт припеваючи при любой власти. Когда у тебя есть в карманах, что предложить, то тебе будут рады даже у наших победителей. Жаль, что такая простая мысль пришла мне в голову так поздно. Но мы ещё можем успеть. Даже сейчас. Англичане хорошо платят своим морякам, раз те могут позволить себе такие перстни. Здесь делать нечего. Пошли по каютам, успеем ещё порыться в вещах. Может, найдём судовую кассу.

– Уже поздно, – покачал головой Вайс. – Стрельба стихла, наши уже всё закончили.

– Жаль. А с другой стороны… – не на шутку разволновался Олаф, – ну и что? Пусть в этот раз не успели, но отныне с этого момента всё меняется! Сигард, теперь мы не должны жить одним днём. Пусть другие так живут, а мы будем копить всё, что имеет ценность. Молчать и копить. А потом придёт час, когда мы сбежим с нашей лодки. Но не с пустыми руками. В Испанию, Португалию, да хоть в Африку! Меня устроит любой клочок суши, где за золото нас примут и простят немецкое прошлое.

– Я бы не прочь в Швецию, – с чувством произнёс Вайс. – В школе переписывался с одной шведкой. Красиво описывала.

– Прекрасный выбор! Они нейтралы, им не за что держать на нас зла.

Олаф неожиданно протянул руку:

– Договор! Сигард, с этой минуты мы связаны одной целью. Сделаем из моего ящика банк, и будем собирать всё ценное.

– Почему из твоего?

– У меня замок двойного действия, а теперь я ещё навесной прикручу. Надо повспоминать, у кого из наших есть чего интересного? У Мюллера я видел часы, кажется, золотые. Ему достались от его папочки-дипломата.

– Ты ещё вспомни, что у кока полный рот золотых зубов, – ухмыльнулся Вайс.

– Зубов? У Мартина? Ты это серьёзно? – задумчиво нахмурился Олаф. – Зубы в карты не выиграешь. А с другой стороны, кто его знает, как там в будущем сложится? Но нужно запомнить.

Он полез в карман и, вытащив перстень, поочерёдно попробовал надеть на каждый палец. Лучше всего он сел на средний левой руки. Олаф присмотрелся, поднеся руку к плафону.

– Здесь какая-то баба с растрёпанными патлами и надпись.

– Ты же хотел его спрятать? – спросил Вайс.

– Всё остальное прячем, а перстень будет нам напоминанием о договоре. Чтобы от блеска этой красотки аппетит разгорался.

Кто-то наверху выкрикнул их имена, Вайс прислушался и направился к выходу.

– Идём, собиратель зубных протезов.

– Эй! – выкрикнул вслед Олаф. – Так я не понял, ты со мной или нет? Сигард, я ведь не шучу! Так ты в деле, ты согласен?

– Согласен.

Однако Олафу показалось, что прозвучало это не слишком убедительно.

– Поклянись!

– Остынь. Ты, идиот, решил, что первым до этого додумался? Командуй лодкой Бауэр, мы бы давно уже только этим и занимались.

– Обер не прочь пограбить чужие корабли? – озадаченно остановился Олаф. – С чего ты взял?

– Потому что разбираюсь в людях. Ты, кстати, прячь от него свою красотку, а то у него от блеска золота тоже глаза разгораются.

Вайс исчез, поднявшись по трапу, и, немного подумав, Тапперт полез следом. Снаружи, на тёмной палубе, метельшили едва различимые силуэты. Здесь под завывание ветра уже вовсю кипела работа. Знакомый голос Адэхи бросал отрывистые команды, силуэты отзывались на них рывками, перебегая от одного борта к другому, выстраивались в цепочку, потом снова рассыпались. Неожиданно одна фигура замерла и подняла автомат.

– Кто это? Это вы, старшина Вайс?

– Это Тапперт, опусти ствол. Как у вас тут?

– Отлично! Они спали в кубрике, как насосавшиеся молока котята. Там мы их всех и положили. А у вас?

– В машинном был всего один – дежурный механик. Побегал, но мы его тоже успокоили.

Наконец Олаф узнал по голосу, что перед ним сигнальщик Бартольд, презираемый всеми Бартольд, и, не посчитав нужным дальше с ним разговаривать, пошёл в поисках трапа на лодку.

Постепенно привыкающим к темноте зрением Олаф разглядел у ног шланг, переступил его и заметил, что шланг пересекает разбросившее в стороны руки тело. Англичанин лежал лицом вверх, распахнув на груди морскую прорезиненную куртку. Олаф повертел головой, прикидывая – увидит ли кто-нибудь, если он пороется у него в карманах?

– Чего встал столбом?

Окрик за спиной прозвучал как выстрел. Олаф вздрогнул, узнав голос штурмана.

– Я… – промычал он растерянно.

– Тяни шланг!

Но Хартманну было не до Тапперта. Одной рукой он держал за воротник англичанина со связанными за спиной руками, в другой размахивал увесистым мешком.

– Займись делом, не путайся под ногами!

Олаф с досады пнул ботинком так и не обысканное тело и присоединился к остальным. Хартманн же помог пленнику перейти по трапу, переброшенному на пришвартованную к борту лодку, и, разглядев в рубке белую фуражку командира Зимона, поспешил упредить лишние вопросы:

– Герр командир, это капитан судна. Я решил, что он сможет лучше любых бумаг ответить на все ваши вопросы. Хотя бумаги я тоже прихватил, – штурман потряс мешком. – Это всё, что было в радиорубке и его каюте.

Наблюдавший за происходящим с каменной невозмутимостью Зимон снисходительно кивнул и, подумав, добавил:

– Хорошая работа, Рольф. Тащи его в центральный пост.

Посторонившись, он дал протолкнуть довольно упитанного англичанина в люк и, сложив ладони рупором, выкрикнул на судно:

– Адэхи, сколько тебе ещё нужно времени?

– Двадцать минут, герр командир. Насосы работают на полную мощность.

– Очень хорошо. Бауэр, проследи за работой, а я побеседую с нашим гостем. И найдите мне русского. Я его видел у люка на корме. Тадао, составь мне компанию, поглядим на их капитана.

Спустившись в центральный пост, Зимон вызвал радиста Мюллера.

– Ганс, я хочу, чтобы ты проверил Судака. Он будет переводчиком, а ты его послушай, не займётся ли самодеятельностью.

– Не доверяете русскому? – спросил Мацуда. – Зачем же тогда оставили на лодке?

– Я никому не доверяю, но это не значит, что я должен всех выбросить за борт. А если ты, Тадао, до сих пор доверчив, как институтка, то пора пересмотреть взгляды на жизнь. Увы, она учит жестоко. Я доверял Марте, но она сбежала к промышленнику-австрийцу, оставив мне прощальное письмо. Я доверял гросс-адмиралу Дёницу, но он предал меня, приказав сдаться. Радио передаёт, что наш фюрер вместо утреннего бекона предпочёл яд и тоже оказался предателем, бросив всех на произвол судьбы. Кто меня ещё не предавал? Я уже ничему не удивлюсь.

Уютно расположившись в кресле матроса-рулевого, Зимон внимательно осмотрел стоявшего перед ним англичанина. Капитан был средних лет, с обрюзгшим рыхлым лицом, и Зимон поймал себя на мысли, что чем-то он напоминает премьера Черчилля. Такое сходство сразу же вызвало к англичанину антипатию. Когда в центральный пост спустился Клим, командир уже был порядком на взводе.

– Когда я приказываю прибыть ко мне, ты должен прибежать со сбитыми о переборки коленями, – недовольно проворчал Зимон.

Глядя перед собой, русский молчал, и Зимон, недобро вздохнув, начал допрос:

– Скажи ему, пусть представится и назовёт судно.

– Деррик Рой. Грузовое судно «Гримсби», – перевёл Клим английского капитана, заметив, что отвечал тот довольно покладисто и даже с охотой.

– Порт приписки?

– Плимут.

– Груз?

А вот тут по лицу англичанина пробежала тень. И это не укрылось ни от Клима, ни от командира Зимона.

– Груз?! – повысил тот голос. – Ваше корыто черпало воду под его тяжестью! Что там было?

После этого капитан дрогнул.

– Металлолом, – ответил он, потупив взгляд.

– Металлолом? Что за металлолом? Откуда? Куда? Скажи ему, что если я и дальше буду вытягивать из него по слову щипцами, то наш разговор закончится, не начавшись. За Бауэром не станет пустить ему пулю в затылок.

После этих слов Клим едва успевал переводить. Оказалось, что судно перевозило из Плимута на металлургические заводы Глазго пущенные под нож немецкие подводные лодки и береговые катера. Истощённая войной промышленность Британии требовала металл, как пустыня воду. Англичане вывозили из Германии всё, что хотя бы издали напоминало железо.

– Лодки? – привстал Зимон. – На его борту наши резанные лодки?

– Ещё захваченные в Бельгии патрульные катера.

– К чёрту катера! Мне достаточно лодок!

Неожиданно Зимон успокоился и, пару раз задумчиво кивнув, обратился к Мацуде.

– Заметь, Тадао, какая ирония. Он вёз на переплавку наши уничтоженные подводные лодки и вдруг оказался на одной из них. Английские свиньи делают из наших лодок плуги и кастрюли, а в результате эта свинья плюёт мне в душу в моём же доме. И обрати внимание, что он это тоже понимает. Его затравленная физиономия – лучшее тому подтверждение. Русский, переведи, что ему очень не повезло.

Но английский капитан уже догадался о своей незавидной участи и без перевода.

– Господа, господа! – обратился он, коверкая вперемешку английские слова с немецкими. – Вы, кажется, не понимаете! Война окончена, любые боевые действия теперь расцениваются как преступление! Настало время мира.

– И этот туда же, – проворчал Зимон. – Скажи ему, что он ошибается. А если он ещё напомнит мне, что именно Германия проиграла эту войну, то я сам пущу ему пулю в лоб. Поинтересуйся, что известно о нашей лодке? Он что-нибудь слышал о нас?

– Перед выходом в море капитан получил предупреждение о пиратствующей немецкой подводной лодке, – перевёл Клим. – Но это касалось только кораблей, которые шли в Исландию и Америку. Флот Британии ищет лодку гораздо западней. Однако, когда капитан Деррик оказался у нас, то сразу догадался, с кем имеет дело.

– Пиратствующей… – улыбнулся Зимон. – Как интересно сказал. Значит, ищут.

Над головой грохнул металлом люк, и в центральный пост спустились Адэхи с командой механиков и Бауэр с бряцающей автоматами абордажной группой.

– Дело сделано, – доложил индеец, вытирая ветошью руки. – Мы высосали их, как паук муху.

– И? – взглянул ему в лицо Зимон.

– Баки под крышку. Я закачал даже в резервную цистерну.

– Прекрасно! – повеселев, Зимон встал и, откинув рукоятки перископа, припал к окуляру. – Прекрасно, прекрасно… инженер, всех по местам, отдадим должок этому плавучему кладбищу. А ты, русский, скажи нашему борову, что у меня всего четыре торпеды, но мне не жаль даже четырёх для его посудины, будь в том необходимость. Однако она пустит пузыри и от одной. Я дам ему посмотреть.

Как тонет его судно, капитан смотреть не захотел. Лодка медленно отошла от борта задним ходом, не спеша, словно наслаждаясь моментом, командир Зимон лениво отдавал команды на расчётный пост и также лениво скомандовал: «Пли!» Всё это время капитан Деррик отрешённо смотрел в пол, и только когда лодку тряхнуло близким взрывом, он очнулся.

– Это была большая ошибка. Теперь лагерь военнопленных не для вас. Вы будете осуждены как преступник.

– А с чего вы взяли, что я рвусь в лагерь военнопленных? – удивился Зимон, не забывая дать команду двигателям на полный ход и уводя лодку на максимальной скорости далеко в море. – Вы собрались меня учить, вы – капитан без корабля? Что же мешало такому умному капитану в штормовую погоду и экипаж держать по-штормовому? Разве смог бы я тогда взять вас голыми руками? Но вы предпочли спать, закрывшись в тёплой каюте, и смотреть сны о грудастой Мэри. Или кто там у вас? Деррик, вы меня банально проспали, а теперь взяли на себя роль оракула, предсказывая моё будущее? Я заметил, что с судна снято носовое орудие. Остался лишь лафет. Как же быстро к вам пришло расслабление! Не прошло и месяца с тех пор, когда от страха моряки флота её величества, стуча зубами, просиживали ночи на палубе в спасательных жилетах, боясь спуститься в трюм и каждую минуту ожидая в борт торпеду. Но правду говорят – один взгляд на миллионы пузырьков, мельтешащих в стакане, уже успокаивает. Вам было достаточно и того меньше. Может, попытаетесь предсказать теперь своё будущее?

– Я ваш пленник и не жду ничего хорошего, – капитан Деррик с достоинством склонил голову, выражая полную покорность и спокойствие. – Я ко всему готов.

– Пленник? – засмеялся Зимон. – Да зачем вы мне нужны?

– Простите? Я не пленник? Не могли бы вы объясниться, господин командир? Как вас понимать?

– А так и понимайте – проваливайте на все четыре стороны!

– Я свободен?

– Абсолютно. Вы свободнее любого из нас. Бауэр, покажите капитану выход и проводите на мостик.

Примерив на себя роль вышколенного дворецкого и догадавшись о затеянной игре, обер-лейтенант Бауэр учтиво склонился и широким жестом указал на трап.

– Будьте любезны, сэр, проследовать сюда. Я вам помогу. Ногу лучше ставить вот так, а рукой беритесь за поручни.

– Однако… – почувствовав подвох, заартачился капитан. – Мы же…

– Пусть это вас не беспокоит. Герр командир не любит повторять, пользуйтесь его добротой. Бартольд, окажи нашему английскому гостю гостеприимство и подтолкни его в зад, а то господин капитан начинает злоупотреблять нашим радушием.

Капитан Деррик всё понял. Он обречённо полез по трапу, тяжело перебирая ботинками и не с первого раза попадая на ступени. Климу бросилось в глаза, что ботинки у капитана блестели новизной. Наверняка впервые он надел их перед выходом в море. Ещё они были на босу ногу. Штурман Хартманн не оказался настолько любезен, чтобы позволить поискать носки. Поднимавшийся следом Бауэр дождался, когда англичанин выберется из рубки на мостик, с грохотом захлопнул люк, завинтил штурвал, и выкрикнул в центральный пост:

– Готово! Их сиятельство нас покинули! И как теперь я буду с этим жить?

Не оценив шутку первого помощника, Зимон недовольно скривился, но пресекать не стал.

– Глубина тридцать метров, – скомандовал он рулевым.

Бауэр внимательно прислушался к стукам и крикам извне, но звуки заглушили хрипы выдуваемого воздуха. Он разочарованно спустился в центральный пост и заглянул штурману в карту.

– Рольф, сколько сейчас до суши?

– Уже пять миль.

– Не доплывёт, – подчёркнуто участливо вздохнул Бауэр. – В такой-то собачий холод. Да и ветер от берега. Нет, не доплывёт.

– Все по местам, – подвёл черту Зимон. – Рольф, черти линию пути к Канарским островам. Пора просушить наши отсыревшие задницы.

Клим с трудом дождался, когда его отпустят, и с облегчением покинул центральный пост. Время его вахты закончилось, и, не доходя до машинного отделения, он рухнул на нижнюю койку в старшинском кубрике. Откинувшись на спинку, Клим закрыл глаза. «Что я здесь делаю?» Эта мысль жгла, как воткнутый в грудь раскалённый гвоздь. «Почему я ещё здесь? Почему я в этом участвую? Почему не открыл люк, не устроил пожар, почему ничего не сделал, чтобы уничтожить эту банку пауков, пустив её на дно? Я цепляюсь за жизнь и становлюсь таким же, как и они, преступником».

С трудом открыв глаза, Клим посмотрел на загородившие проход спины. В центре внимания вертелся Олаф. Хвастаясь, он по очереди совал каждому в лицо кулак и требовал оценить его перстень. Кажется, это уже был не первый круг, и от него начали отворачиваться. Встретившись взглядом с Климом, Олаф ринулся со своим трофеем к нему.

– Видал? Сигард говорит, что в нём не меньше тридцати грамм!

– «Эриния», – прочитал надпись Клим.

– Так написано?

– Древнегреческая богиня мести.

– Ух ты! – восхитился Олаф. – А я же говорил, что это не девочка из борделя.

– Эриния наказывает свои жертвы, ввергая в безумие.

– Слыхал, Сигард? Богиня! Образованный человек говорит. Врать не будет. Моя красотка благородных кровей. А что ты ещё о ней знаешь?

– Ничего, – отвернулся Клим.

Больше всего ему сейчас хотелось проснуться. Чтобы на него вылили ведро ледяной воды, он очнулся, а всё происходящее оказалось жутким кошмаром.

– Как ничего? – не унимался Олаф. – Ты уж давай, выкладывай. Я в неё влюбился с первого взгляда и теперь хочу знать о моей красавице всю подноготную. Я с ней был аккуратен. Палец хрясь, а на ней ни царапины. Эй, русский, я с тобой разговариваю!

– Пошёл вон! – вдруг взорвался Клим.

Ему катастрофически требовалось дать выход чувствам, и Тапперт оказался как нельзя кстати.

– Что?! – опешил Олаф.

Однако его растерянность длилась всего лишь мгновение. Не успел Клим встать, как ему в грудь врезался кулак. Рухнув на койку, он ответил удачным ударом ногой в живот. Охнув, Тапперт отлетел на противоположный ряд коек, завалив попутно не успевшего отскочить Майера. От восторга толпа взвыла. Предчувствуя стоящее зрелище, все расступились, прижимаясь к двери и переборкам. На этот раз Клим занял вертикальное положение первым. Стоило Олафу поднять голову, как она тут же откинулась назад, щёлкнув зубами после воткнувшегося в челюсть кулака. Но Олаф был закалённым уличным бойцом и так легко сдаваться не собирался. И даже несмотря на то, что за ударом левой последовал хук правой, он устоял на ногах. Тесный проход мешал Климу вложить в удар всю силу, зато Олаф хорошо знал, как недостаток простора превратить в преимущество. Подтянувшись рывком на поручнях верхних коек, словно на брусьях, он выбросил тело вперёд, целясь ногами сопернику в грудь. Увернуться Клим не успел, и теперь настал его черёд сметать всё на своём пути. Не желая упустить вдруг возникшее преимущество, Олаф бросился вдоль прохода, дабы не дать противнику встать. Он уже предвкушал, как вобьёт русского в пол. Под ликующий рёв толпы. Но что-то пошло не так. Из глаз вдруг брызнули искры, рот мгновенно наполнился кровью, и, ослеплённый, он замер, сжавшись, ожидая следующий добивающий удар. Однако ничего не происходило, и он осторожно открыл глаза. Толпа умолкла, русский тяжело поднимался, опираясь на чьи-то руки, а напротив стоял Адэхи, всё ещё держа у лица Олафа кулак с замысловато скрюченными пальцами.

– Какого чёрта?! Ты сломал мне нос!

– Клюв, – невозмутимо ответил Адэхи, разглядывая свою работу на залитом кровью лице. – Ты должен был сказать «клюв».

– Клюв?

– Удар орла ломает клюв. И к тому же ты забыл добавить «герр инженер».

– Но за что?! Русский первым начал!

– Сомневаюсь. Да и знать не хочу. Сейчас же пожмите друг другу руки, а если повторится, клянусь, я обоих воткну в торпедные аппараты и выплюну за борт. И это касается всех. Тапперт, руку!

Олаф послушно протянул окровавленную ладонь Климу.

– Русский, с ним лучше не спорить, – потупился он, стараясь не смотреть противнику в глаза.

– Твоя очередь!

Голос Адэхи зазвенел, как натянутый на наковальне металл, поэтому Клим и без Тапперта догадался, что время шуток прошло. Он невозмутимо пожал протянутую руку и молча сел на койку.

– Удивительное наблюдение: старость не так почётна, как смерть в бою, но все почему-то предпочитают именно её, – довольно кивнул Адэхи. – Я бы хотел проверить эту мудрость. Любого, кто помешает мне это сделать, я сочту своим врагом и живьём сдеру скальп. Если снова решите помериться силами, вспомните мои слова.

И прежде чем кто-нибудь успел издать хотя бы звук, Адэхи вышел. Тяжело дыша и размазывая по лицу всё ещё сочившуюся кровь, Олаф сел напротив Клима, взглянул искоса и вдруг улыбнулся.

– Но чёрт меня побери! Как он это сделал? Я же один на пятерых бросался, и не получал таких люлей. Он что, меня дулей вырубил?

– Нет, – не удержался от ответной улыбки Клим. – Вот этим.

Он протянул кулак с выпяченной вперёд костяшкой среднего пальца. Олаф повторил, разглядывая получившуюся фигуру.

– А я уж думал, что о драках знаю всё. Не пойму, и чего ты вдруг взъерепенился? Я же тебя только спросил о красотке на перстне.

– Древние греки описывали Эринию, как существо с собачьей мордой и налитыми кровью глазами, – произнёс Клим.

– Собачьей? – Олаф присмотрелся к изображению богини. – Нет, вроде баба. Слыхал? На Канарские острова идём.

– Да, – кивнул Клим.

– Я там был. Тепло, хорошо, песчаные пляжи. Там растут драконовые деревья.

– Я читал.

– А я видел.

Они ненадолго замолчали, каждый думая о своём. Вскоре Олаф неожиданно встрепенулся и, лукаво взглянув на Клима, спросил:

– У тебя нет ничего ценного? Может, кольцо спрятал или часы? Я бы с тобой договорился.

– Нет.

– Ну, нет так нет, – вздохнул Олаф.

И они снова замолчали, слушая, как через переборки гремят оба дизеля. С противоположной стороны доносились ругательства командира Зимона, устроившего разнос радисту. Его голос не смогли заглушить даже завывания двигателей.