«Партизаны в крепдешиновых пижамах — такого еще свет не видел!» — кричал Бельчик. Тима сказал, что мы выглядим, как цирковой номер «Синие черти», а Дзитиев веско заметил, что мы не знаем, какое исподнее носили при Денисе Давыдове, и может, так и надо.

Выяснилось, что под брюками и гимнастерками можно носить и пижамы. А я заправляла синие штаны в сапожки, из-под юбки не было видно.

Теперь, когда мы остались в своих пижамах, Зойка была совершенно потрясена этим зрелищем.

Над Зойкой подшучивали: она по неопытности никак не могла скрыть своего интереса к Николаю. Тима убеждал ее:

—      Слушай, разве можно влюбиться в человека, который говорит «зоглязен» вместо «согласен»?

—      Я не говорю «зоглязен»! — оправдывался Николай. — Я говорю: «Ссоглассен»! В меня можно влюбиться.

Я подозревала, что именно перед Зойкой выкаблучивался Николай, когда затеял с Бельчиком борьбу. Они возились на полу, как щенки. Вдруг Николай побледнел и лег плашмя. Оказалось, что ему нельзя так кувыркаться, потому что у него два ребра поломаны и как-то не так срослись.

Зойка вытаращила на него глаза и, когда он отдышался, спросила:

—      Это вам, наверное, в тюрьме перебили?

Но Николай сказал, что в тюрьме он не сидел, а просто неудачно прыгнул со второго этажа.

—      По пьянке? — спросил Тима.

—      Нет, от полиции, — смеясь, ответил Николай.

—      И у вас никого-никого родных нет? — приставала Зойка.

—      Брат есть, только он эсэс.

Услышав это, Зойка перепугалась не на шутку. Мне тоже как-то стало не по себе. Подумать только, родной брат! Все замолчали.

Пока Тима, у которого все-таки начался приступ, стуча зубами не проговорил:

—      Что же тут такого? У нас во время гражданской войны сплошь и рядом бывало: один брат в Красной Армии, а другой белогвардеец. И даже отец и сын.

Эта историческая справка никого не утешила — осталась какая-то натянутость, и никто уже не валял дурака. Что ни говори, к таким открытиям мы не были подготовлены.

Глава вторая

Первыми принесли сведения о «Голубых углах» мои девушки, ходившие в ближний тыл. Они видели солдат с голубым треугольным лоскутом, нашитым на рукав, и встречали машины с такой же эмблемой на борту.

Кроме того, они сказали, что на Осташковском шоссе, где до сих пор никакого оживления не отмечалось, организуются авторемонтные мастерские.

Возникал вопрос, не переброшена ли на наше направление знаменитая дивизия «Блаувинкель» — «Голубые углы»? И если да, то каково ее назначение? Может быть, наш район станет ареной действия «Голубых углов»? И Осташковское шоссе понадобится для подброски войск.

Девочки сделали, что могли: оперативные планы противника не их сфера, Требовался хороший «язык». Но, как назло, те, которых наши хватали, оказывались мелкими сошками, а главное, не попадался ни один пленный из вновь подтянутых частей.

И тогда Бельчик повел группу в Осташковский лес за «языком». Но поиск был неудачным: наскочили на дзот, оттуда высыпался десяток фрицев, завязали бой. Подранили нашего вестового Толю Середу, мальчишку, — это был его первый бой. В запале наши всех немцев перестреляли. А это как раз и оказались «Голубые углы», что мы узнали по солдатским книжкам убитых.

Было понятно, что Бельчик погорячился. Но Дед сказал, что десяток убитых фрицев тоже не пустяк. А ранение Середы оказалось легкое: пулевое, рикошетом.

И мы опять ничего не знали о «Голубых углах», ровным счетом ничего. Наш начальник, конечно, не мог с таким положением примириться.

Поэтому сейчас, когда я увидела Дзитиева, входящего во двор, то сразу подумала, что затевается поиск именно насчет «Голубых углов». На Дзитиеве была вместо его знаменитой папахи из золотистого каракуля немецкая офицерская фуражка, на плечах пятнистая трофейная плащ-палатка яркой расцветки — под осенние листья.

—      Витязь в тигровой шкуре, — сказал Тима, но тихо, потому что у начальника был хмурый вид.

Он позвал Тиму, и они ушли к Деду.

Я продолжала свою работу, машинально поглядывая в окно избы, во двор, где Середа поливал из ведра голого до пояса Николая. Тот крякал, кричал «И-го-го!», наверное, замерз, как цуцик, потому что было довольно холодно. И оба хохотали.

Бельчик сидел на плетне и подначивал:

—      Тащи еще ведро из колодца!

—      Ну и здоров же ты! Конь! — сказал он одобрительно. — А это что? Тоже спорт?

На спине Николая был след, похожий на старую ножевую рану.

—      Нет, это уже наци! — Николай натянул гимнастерку. Они пошли на другой конец двора и сели на колоду.

Ну, о чем они могут там толковать? Безусловно, о девочках. Я просто не терпела, когда Николай выговаривал это своё «дьевочки».

Бельчик как-то мне сказал, что насчет девочек наш Николай не промах.

— Откуда это тебе известно? — спросила я небрежно.

—      Знаешь, он еще в Москве, когда я у него ночевал, рассказывал о своих похождениях. У них, понимаешь, на эти вещи смотрят проще...

Бельчик осёкся, искоса посмотрел на меня и замолчал.

Какое мне дело до того, о чем они там говорили в гостинице? Я погрузилась в работу: копировала новые «цойгнисы», которые выдавались ортскомендантами, и не обращала внимания на парней.

Но о чем можно было болтать столько времени? И чего там хохочет Бельчик? После неудачи на последней операции он сник, но, конечно, ненадолго. Дзитиев читал ему мораль «за гусарство», но видно было, что Бечирбек это делает только «по должности». А вот расчетливая смелость Олега никогда не удостаивалась похвалы Дзитиева.

Они бы, наверное, еще долго там сидели и смеялись, если бы Зойка не пришла за Николаем. Я предположила, что у Деда готовят какое-нибудь срочное сообщение в эфир. Но к ночи выяснилось, что Дзитиев сам отправился на Осташковское шоссе, взяв с собой Тиму и Николая.

То, что Дед отставил Бельчика, было, конечно, свинством.

—      Так тебе и надо, — сказала я неискренне, — не будешь действовать нахрапом, как медведь. Это Дед тебя воспитывает.

—      Пошел он к черту! И кто это посылает единственного радиста на операцию? А если что случится?

Я предположила, что это не простой поиск — схватят «языка», и всё! А наверное, Дзитиев разработал какую-нибудь комбинацию с участием Николая:

—      Николай же под видом немца может провести наших куда угодно!

—      А все-таки как-то неприятно, что у него родной брат нацист, верно? — вдруг вспомнил Бельчик.

Я подумала, что именно сегодня, когда Николай был там, на Осташковском шоссе, Бельчику не стоило пускаться в такие воспоминания. И я ему сказала:

—      Ты жалуешься, что тебя сейчас не взяли. Но вспомни, в скольких операциях ты уже был. А я? Что я, подрядилась здесь сидеть?

Бельчик живо возразил, что, во-первых, у меня вся техника, значит мне уже нельзя рисковать. Во-вторых, я все-таки женщина.

—      Спасибо тебе за «все-таки», но, как тебе известно, наши девушки имеют не одну ходку. Все, кроме меня.

—      Ну как же Бечирбек тебя отпустит, когда Захар Иванович приказал тебя беречь, как жемчужину!

—      Ничего он не приказывал, — закричала я, — никаких жемчужин! Никогда он не выделял меня! Никогда!

—      Да чего ты раскипятилась, — сказал Бельчик миролюбиво. — Мы же знаем, что Захар Иванович был другом твоих родителей, что они вместе в гражданскую... Всё понятно, по-человечески, чего ты?..

Сама не знаю, чего я психанула. Но потом я успокоилась, и мы очень хорошо с Бельчиком поговорили.

Это был какой-то необыкновенный вечер, и если бы мы всё время не думали о наших на шоссе, то очень спокойный. Спокойный, конечно, по нашим условиям, потому что никогда, ни на одну минуту не прекращалась стрельба в отдалении: ухали где-то зенитки и противотанковые пушки. Только что у немцев появились шестиствольные миномёты, их тоже было слышно. Но мы не обращали на это внимания. И к ракетам, все время вспыхивающим над лесом, тоже привыкли.

День и ночь, не угасая, стояло зарево на горизонте: жгли деревни. И к этому привыкнуть никак было нельзя. Мы не видели багровой и как будто неподвижной пелены только когда спали. А когда просыпались, она первая бросалась в глаза.

И наши партизанские деревни не походили на обычную деревню не только потому, что все здесь были вооружены до зубов, а у колодцев и штабных изб выставлялись часовые.

Несмотря на то, что народу было много и большинство — молодых, стояла тишина. Если два партизана поругаются, так и то негромко; если песня — вполголоса.

Нельзя было так скоро ждать наших обратно. Хотя Дед ничего по этому поводу не говорил, видно было, с каким нетерпением он их ждет. Он очень верил в Дзитиева, в его удачливость, и с удовольствием вспомнил разработанную им «операцию у стожка». Наши люди, ходившие на шоссейку, наткнулись на поляне на стожок сена, недавно выкошенного. Стожок был только что накидан. И Дзитиев сообразил, что аккуратные немцы, если уж затратили какой-то труд: накосили, набросали стожок, то обязательно придут сюда за сеном. И вернее всего, приедет пара каких-нибудь зачуханных солдатёшек из интендантской команды. Тем более что поляна недалеко от шоссейки и, следовательно, опасаться партизан они не будут. И вероятно, они приедут скоро, пока не зарядили осенние дожди.

Послали засаду к стожку. И действительно, на лесной дороге появилась зеленая фура, запряжённая парой лошадей. В фуре — два фрица. Они и рта раскрыть не успели, как их сгребли вместе с сеном, фурой и лошадьми...

Все эти ночи мы, конечно, спали вполглаза. Когда кто-то прошел под нашим окном, насвистывая, Бельчик пробормотал: «Что это еще за дурость!» Но я сейчас же выскочила, потому что насвистывали немецкое танго «Сегодня ночью или никогда!», и этот дурацкий мотив, конечно, мог высвистывать только Николай.

Он стоял, привалившись к плетню, в немецком мундире, в пилотке, сдвинутой назад, и беззвучно смеялся, так что даже в темноте сверкали зубы. Я не видела его глаз, но угадывала в них знакомое мне плутоватое выражение.

Я набросилась на него:

—      Почему не идешь в избу, что это за свист под окном? Ты что, в Берлине, что ли, у себя во дворе?

—      Но ты же знаешь, Шер-Ныш, — ответил он мирно, — что немецкие юноши так вызывают на улицу любимых девушек. «Сегодня ночью или никогда!» — замурлыкал он.

Я потащила его в избу.

—      Послушай, — сказал он ни к селу ни к городу, — я знал одного трактирщика, старика. Он был жуткий пьяница и, как напьется, всегда поёт на весь поселок: «Сегодня ночью или никогда!» Правда, смешно?

Подумать только! Неужели ему нечего было сейчас рассказывать, кроме как про берлинского пьяницу?

Я даже подумала, что он сам пьян, но это, конечно, было невозможно.

Бельчик вскочил и тоже набросился на Николая:

—      Где Бечирбек? Где Тима?

—      Повели к Деду фрицев с «Голубыми углами», — стаскивая сапоги, сказал Николай.

—      А как взяли?

— Обыкновенно. На шоссейке. Шел пикап. В нем — два ефрейтора. Ефрейторов взяли. На их же машине доехали до нашего леса.

—      Ты вёл машину?

—      Н-нет. Я немножко того... — Николай покрутил пальцем у головы, — одурел! И сначала Дзитиев вёл. А потом я.

Больше мы ничего не могли добиться. Он уже спал.

Нам оставалось только дожидаться Дзитиева и Тиму. Сначала пришел Тима, который тоже не отличался разговорчивостью. Сказал только, что все нормально: есть два ефрейтора из «Блаувинкель» и сейчас Бечирбек с Дедом их допрашивают. Он еще добавил, что Николай «был на высоте».

—      А именно? — спросила я. Все-таки нам было не все равно, как себя вёл наш товарищ.

Но Тима заявил, что ничего рассказывать не может, потому что у него начинается приступ. Он носился со своей малярией, как дурень с писаной торбой. Он снял сапоги и мгновенно уснул, улегшись рядом с Николаем на широкой деревянной кровати, оставшейся нам от хозяев.

Мы с Бельчиком просто кипели и, конечно, не ложились, пока не пришел Дзитиев. Он и не подумал заваливаться спать и даже сапоги не снял, только сбросил «тигровую шкуру» и сел пить чай, который я оставила на угольях на загнетке и сейчас разогрела, подбросив для скорости кусочек тола. За чаем он и рассказал все происшедшее, даже в лицах.

Осташковское шоссе не особенно оживленное, тем более под вечер. По обе стороны тянулся Осташковский лес, большей частью лиственный, и потому сейчас, когда листья начали облетать, довольно хорошо просматривавшийся.

Все трое залегли у самого шоссе. Пропустили три мотоцикла, ехавшие на большой скорости на короткой дистанции друг от друга. Пропустили трёхтонки со стройматериалами. Фуру с хлебом. И вдруг заметили новенький пикап с голубым треугольником на борту.

Наши «проголосовали». Николай сказал: «Довези нас до Волчков, мы из «Тодта» — строительной организации, — и протянул удостоверение, сработанное мной с точностью до хвостика в подписи начальника участка. Не успел водитель кивнуть, как наши вскочили в машину. В пикапе сидели два ефрейтора и играли в карты,

«Сдавай и нам», — предложил Николай.

Банкомёт начал тасовать колоду, и тут на него налетел Дзитиев. Тима взял второго ефрейтора. Николай прикончил водителя, когда он пригнулся, чтобы вытащить из-под сиденья пистолет.

Дзитиев сел за руль, а потом его сменил Николай, Они ехали, пока можно было провести машину, почти что до самых наших мест. По правилам пикап следовало подорвать, но боялись наделать шуму: все-таки тащили двух человек с кляпами во рту, и один попался здоровенный.

—      Николай в такой ситуации, ну, понимаете, незаменим! — говорил Бечирбек. — Если бы он не был радистом, я бы его каждую ночь посылал на шоссейку. Кто это выдумал сделать из него радиста?

—      А что они показали, два ефрейтора?

—      Что дивизия отозвана с юга ввиду готовящейся акции против партизан. И еще должны прибыть горно-егерские батальоны. Ну и обстановку показали на карте. Толковые, разговорчивые фрицы.