Титов понял, что я точно знаю: его жена не могла выстрелить в себя, правая рука ее была свободной.

Несмотря на то, что я была так профессиональна и занята своими профессиональными соображениями, я подумала: как сильно чувствует этот человек! Умеет ли он сдерживать свои порывы? Но в этой моей простой человеческой мысли, вероятно, уже таилось крошечное зернышко чисто профессионального подозрения...

Догадка такого рода не могла, не должна была оставаться догадкой. Ее надо было либо подтвердить, либо отбросить.

И теперь приобретало значение то, что раньше нисколько не «играло».

—      Когда вы вошли в спальню, окно было закрыто?

—      Да.

—      Шпингалет входил в паз?

—      Да, я открыл окно потом, подняв шпингалет.

—      Вы не заметили никаких признаков ограбления?

—      Нет.

—      Вы просто не подумали об ограблении?

—      Конечно, думал, но я как-то сразу заметил на туалете серьги жены. Они настоящие. Это у нее от матери.

«Так. Значит, его жена из богатой семьи», — отметила я на всякий случай.

В это время зазвонил телефон. Я удивленно посмотрела на Титова.

—      Наверное, сторож дозвонился в бюро повреждений. Я послал его в дом на горе́.

—      А где сторож?

—      Еще не вернулся.

«Вернется ли? — подумала я, но вряд ли преступник, перед тем как скрыться, будет озабочен исправлением телефона на месте преступления».

Голос Ларина вернул меня к чему-то, как бы давно прошедшему: так много изменилось за этот короткий срок.

—      Что выясняется? — прожурчал прокурор.

—      Осматриваю место преступления, — сухо ответила я.

Журчание не возобновилось. Ларин нелепо крикнул в трубку:

—      Разве она убита?

—      Да. И дождь смывает последние следы. — Я надеялась, что после этого он оставит меня в покое. Но напрасно.

—      С целью ограбления? — с надеждой спросил Ларин.

—      Пока следов ограбления не обнаружено,

—      Мотивы, мотивы! — простонал Ларин.

Он мог бы сообразить, что у меня не было времени и возможности это выяснить. Двадцать минут назад я еще не знала, что совершено убийство.

—      Докладываю о принятых мерах... — Только форма, узаконенная процессуальная форма могла успокоить Ларина, и он действительно от меня отвязался.

Дождь прекратился, но тучи не рассеялись, и свет был тусклый, сумеречный. Не могли сохраниться следы, но всегда предполагается, что может быть найден какой-либо предмет, часть предмета, клочок чего-то, обрывок...

По теории каждый убийца оставляет на месте преступления чуть ли не визитную карточку.

Тут, конечно, ничего не было. Я обследовала каждый сантиметр участка. Хотя он был невелик, это продолжалось долго, и я пожалела, что не привезла с собой своего практиканта: оставался ведь еще дом — две комнаты и веранда. Пришлось вызвать участкового, чтобы он хотя бы посидел у телефона. Я все время помнила, что Титова нельзя пускать к телефону.

Когда я положила трубку, снова раздался звонок. Звонил сам Шмерлинг, главный судебный эксперт. Выстрел произведен с близкого расстояния, но не менее чем полтора-два метра. Смерть последовала от огнестрельного ранения, между четырьмя и шестью часами утра...

Я не помнила, который был час, когда меня разбудил звонок Ларина, только начало рассветать. Когда рассвело сегодня, я могла выяснить из календаря. Но все равно выходило, что шум поднялся немедленно после совершения убийства. Не после его обнаружения, а после самого убийства. С какой скоростью идет «рено»? Когда Титов уехал с работы? Я просто разрывалась на части, потому что надо было сейчас же допросить водителя, но еще важнее было попасть в контору Титова до того, как там узнают о происшествии.

Санитарка сказала, что прибыл участковый. И сторож тоже вернулся, промокший.

Я вошла в кухню. Санитарка суетилась около плиты с тем преувеличенным старанием, которое проявляют женщины в доме покойника. Двое мужчин встали при моем появлении. Я тотчас узнала шофера по рукам, которые моются чаще бензином, чем водой. При взгляде на второго я отчетливо подумала: «Какой несокрушимый!» И не потому, что он был могучего сложения и словно высечен из одного куска какой-то крепкой породы; впечатление несокрушимости производило лицо: волевое, самоуглублённое.

—      Пойдемте со мной, мне нужно вас допросить, — сказала я ему.

Сторож поднялся легко, будто давно ждал этого и всё продумал заранее, так быстро он сказал:

—      Удобнее всего будет у меня в сторожке. И тепло там.

Действительно, в маленьком помещении еще не остыла печка, протопленная, может быть, еще до всего... На стене, над топчаном с постелью, висела двустволка.

Я стала заполнять анкетную часть протокола и узнала, что Семён Шудря, двадцати семи лет от роду, родился в селе Машкине, под Москвой, второй год работает на строительстве в Холмогорной, а в настоящее время, уже около месяца, заменяет сторожа на даче.

—      Это меня Алексей Алексеевич устроил, когда я на строительстве ногу повредил.

Я не заметила, чтобы Шудря хромал. Он поймал мой взгляд и объяснил:

—      Теперь уже прошло.

Я должна была перейти к следующему вопросу: был ли под судом и следствием?

И опять Шудря, словно дожидался этого вопроса, обстоятельно ответил:

—      Был и под судом, и под следствием. Дважды. Один раз три года получил, посчитали условно. Другой раз — пятерку.

—      За что?

—      По первой — за кражу, ну а потом — за ограбление.

—      Какой суд вас судил?

—      Не помню я этих вещей, — ответил он равнодушно, словно раскаивался в своей словоохотливости.

—      Отбыли срок?

Он опять оживился:

—      Нет, не отбыл. Алексей Алексеич меня на поруки взял. Добился. И устроил на Холмогорную.

—      Вы у него и раньше работали?

—      Нет, я вообще до него никогда не работал. Мы вместе с ним на фронте были, на врангельском. Алексей Алексеич тогда простым бойцом был, как я, одной шинелькой накрывались.

Он покачал головой, как бы сожалея о чем-то. Я не могла уловить, что означает эта его словоохотливость и — мгновениями — словно бы раскаяние в ней.

Я закончила анкетную часть и перевернула страницу.

—      Семён Семёнович, вы один были в доме, когда совершилось убийство. От ваших показаний многое зависит. Я допрашиваю вас в качестве свидетеля. Вы будете нести ответственность, если дадите ложные показания. Это я вас предупреждаю, как велит закон.

—      Гражданин следователь, — тотчас отозвался он, не «товарищ», а «гражданин», словно уже был опять осужденным, а не свидетелем, — это я все отлично понимаю. Только ничего не могу сказать. Ничего видел и не слышал. Я вовсе пьяный был.

—      Когда же вы так напились?

—      Аккурат в полночь.

Для пущей убедительности он добавил:

—      Как раз пол-литра и выпил.

—      А бутылка где?

—      Зашвырнул через забор, далеко-о-о. — Что-то лихое, даже блатное появилось в нем, когда он так ответил.

Я дала ему подписать протокол и велела участковому отправить Шудрю с милиционером на экспертизу. Вопрос я поставила только один: потреблял ли Шудря алкоголь в последние двенадцать часов.

Титову я предложила не отлучаться с дачи. Участкового оставила на телефоне.

Мне надо было выиграть время, пока в конторе Титова в Холмогорной не появились ее сотрудники и не узнали о происшедшем, но все же я решила еще раз позвонить Ларину и доложить результаты допроса Шудри. Опрос шофера ничего не прояснил. Я попросила разрешения задержать у себя машину.

— Пожалуйста, пожалуйста, действуйте, — любезно прожурчал он.

Хотя у меня еще было время до девяти часов, я почему-то боялась опоздать. Между тем было очень важно, чтобы в конторе не узнали о случившемся. Кто мог быть с Титовым в конторе ночью? Безусловно, кто-то из подчиненных. Какой-нибудь инженер, с которым что-то обсуждалось. Может быть, секретарь? Наконец, наверняка — ночной дежурный.

Кто видел Титова перед его выездом со строительства? Что мог сообщить этот человек? Вряд ли что-нибудь важное. Столь важное, как то, что сообщили синеватые пороховые пятна...

Но по всем правилам я должна была допросить того, кто последним видел Титова в конторе этой ночью.

Все же я опоздала: сотрудники конторы были уже на своих местах — щелкали счёты, трещал арифмометр.

Я подошла к управляющему делами. Поговорить тут было негде. Все сидели тесно в одной комнате, чуть не друг на друге. С облегчением я поняла, что здесь никто ничего не знал. Мы вышли на крыльцо.

Предъявив удостоверение, я спросила все ли сотрудники на месте? Он ответил, что все, кроме машинистки-стенографистки, Софьи Ивановны.

—      А где она?

—      Дома. Начальник, когда с ней ночью работает, разрешает ей приходить попозже. Что-нибудь случилось? — спросил озабоченно управделами.

Я уклонилась от ответа и попросила адрес стенографистки. Телефона у нее на квартире не оказалось. Как раз это и было хорошо... В машине я немного подремала.

В одном из переулков в районе Сивцева Вражка, в большой коммунальной квартире я постучала в узкую дверь рядом с кухней.

Мне пришлось долго объясняться, пока она не открылась. Женщина лет тридцати стояла на пороге.

Голова ее была в папильотках, она куталась в старенький халат, но было видно, что эта женщина употребляет все усилия, чтобы иметь — или сохранить — привлекательный вид. И действительно, хотя было в ней что-то вялое, рассредоточенное, лицо казалось приятным, и, вероятно, приодевшись, она была даже изящна.

Она пригласила меня войти, извинившись за беспорядок:

—      Поздно вернулась с работы.

—      Я как раз хотела задать вам несколько вопросов в связи с вашей работой этой ночью. — Я предъявила ей свое удостоверение.

Она побледнела:

—      Что-нибудь случилось с Алексеем Алексеевичем?

Она была так взволнована, словно о чем-то догадывалась.

—      Его ограбили? Убили?

Невозможно было усомниться в ее искренности, но откуда такие страхи?

—      Успокойтесь, Софья Ивановна, Титов жив-здоров. Почему вы так всполошились?

Теперь она густо покраснела:

—      Да как же... В Лебяжьем ведь неспокойно. Были случаи, даже машину останавливали. Конечно, он всегда был при оружии, и человек он храбрый...

—      Уж и всегда? — прицепилась я.

—      Уверяю вас.

—      И этой ночью тоже?

—      Ну, конечно. Нет, с ним все-таки что-то случилось... — Она испытующе смотрела на меня, то краснея, то бледнея.

Вероятно, бедняжка была к нему неравнодушна и вряд ли пользовалась взаимностью.

—      Я повторяю, с Титовым ничего не случилось. И прошу вас спокойно отвечать на мои вопросы. Это будет в интересах ваших и самого Титова, — добавила я, слегка покривив душой. — Откуда вы знаете о том, что Титов был при оружии?

—      Товарищ следователь, как же я могу не знать? Я бываю в его кабинете, когда Алексей Алексеевич приезжает, входит в кабинет, вынимает из кармана кожаного пальто наган, кладет в ящик. Ящик на ключ, ключ в карман! Что-нибудь продиктует мне или скажет его дожидаться, а сам уходит на строительство. Уезжает с работы, достает наган из ящика, делает так, — она сделала жест, каким крутят барабан, чтобы проверить, заряжен ли револьвер, — кладет в карман пальто...

— И этой ночью так было?

— Точно так. Только мы закончили работу раньше обычного.

— В котором часу?

— Он кончил диктовать мне в два часа ночи.

— И сразу уехал?

— Нет, немного еще поговорил со мной.

— Как немного?

— Ну, не знаю... Может быть, минут двадцать.

—      И о чем?..

— Так. Ни о чем. Просто пошутил, что я совсем сонная, и сказал: «Завтра можете прийти попозже». — «А когда попозже?» — спросила я. «Когда выспитесь», — засмеялся он и велел вызвать машину. И стал собираться.

—      А когда он взял из ящика наган?

—      Вот как раз тут и взял.

—      Он при вас садился в машину?

—      Да. Я вышла проводить его. Он предложил мне довезти меня домой. Но я отказалась.

—      Почему?

—      Я не хотела его задерживать, — совсем тихо ответила женщина.

—      И из-за этого вы шли домой пешком, так далеко?

—      Я не хотела его задерживать, — повторила она еще тише.

—      Кроме вас, никого у машины не было?

—      На крыльце стоял ночной вахтер Воскобойников. Он дежурит до утра.

—      А потом?

—      Потом уходит спать. В общежитие.

Я вышла, неся в руках портфель с этим протоколом допроса, и чувствовала себя так, словно несла бомбу, готовую вот-вот взорваться. И нисколько не подозревала, что меня ждет впереди...

Все-таки нужно было допросить и ночного вахтёра.

Перед этим я позвонила насчет Шудри. Как я и ожидала, выяснилось, что никаких следов алкоголя не обнаружено.

Я распорядилась отправить Шудрю ко мне в камеру и позвонила Ряженцеву. Рассказав суть дела, я велела ему подробно допросить Шудрю. Мне было интересно, что он теперь добавит к тому, что сегодня утром сказал мне.

Воскобойников, молодой бравый парень, на первый же мой вопрос ответил четко и точно:

—      Дежурил сегодня ночью в конторе до девяти утра, пока служащие не пришли. Происшествий никаких не произошло. Начальник уехал, стенографистка ушла, больше никого в помещении не было.

—      В котором часу уехал начальник?

—      Не могу сказать, на часы не смотрел, только знаю, что после двух.

—      Откуда вы знаете, что после двух, раз не смотрели на часы?

—      Я до двух смотрел на часы, а потом уже не смотрел.

—      Почему?

—      Ждал, что одна девушка позвонит, а потом уже не ждал.

—      Почему не ждали?

—      Потому что в два она позвонила…

—      Вы видели, когда начальник садился в машину?

—      Видел.

—      Он что-нибудь сказал?